Помоги проекту - поделись книгой:
Каюсь, Алексей Валентинович, от комментариев вынужден воздержаться. Чтобы уразуметь настолько сложные образы, нужно самоотверженно вклеймить себе белковость сознания. Или особо тяжёлый бред длиною от восторга до морга. И сковородой, сковородой – прочие средства слабы.
Дальше – хуже, ибо время от времени А.У. затевает обериутские игры с грамматикой и делает это с грацией пожилого бегемота:
У А. Иванова, коли помните, это было пародией: «Велик могучим русский языка», – да к чему здесь цитата? Видимо, исключительно ради рифмы… Становится понятно, отчего отечественная экономика ножку волочит и животом вечно скорбная. Если циркуляры в Минэкономразвития мало-мало писать столь могучий пародийных языка, то я есть категорично никоторому экономическому рококу не удивляемый.
Большую или меньшую ясность авторские высказывания обретают лишь в случае аллюзий:
Знаменитая фраза про бузину и киевского дядьку на подобном фоне – образец логики и риторических красот. Впрочем, не будем строги, ибо автор честно предупредил:
В ТОВАРИЩАХ СОГЛАСЬЕ ЕСТЬ!
А. Улюкаев
Алексей Валентинович вниманием критики не избалован. Строго говоря, вялую реакцию прессы вызвал лишь один его опус:
Интерес наблюдателей вполне понятен. Ещё бы: министр экономического развития выступает с антироссийскими декларациями! Однако реплики такого свойства из уст Улюкаева звучат регулярно:
ЭТО КТО ПОД «ЗНАМЕНЕМ»?
А. Улюкаев
Заявление насчёт Гутенберга, на мой взгляд, несколько самонадеянное. Ведь тропинка в макрокосм печатного слова у Алексея Валентиновича по сю пору единственная – журнал «Знамя». Сколько могу судить, редакционная политика там достаточно своеобразна: качество текста вторично, первичны политические взгляды автора (предпочтительны либеральные). Достаточно вспомнить двух лауреатов знаменской премии: В. Бенигсена и – тьфу-тьфу, чур меня! – С. Самсонова. Само собой, министр, он же наперсник Гайдара, проходит здесь под грифом VIP.
Знаменский главред С. Чупринин, определяя графоманию, констатировал:
Такая точка зрения по нынешним временам вполне закономерна. Философ А. Носиков в «Апокалипсисе ноосферы» писал: в нашу эпоху тезисы и антитезисы бытия синтезируются. Не берусь судить о ноосфере, но в словосфере подобное единство противоположностей тождественно апокалипсису. А потому в любой подшивке «Знамени» графо… извините, художественных инноваций не то что на словарную статью – на целый справочник хватит. С Улюкаевым на почётном месте.
VOX POPULI
А. Улюкаев
Допускаю, что могу быть необъективен. Потому охотно предоставлю слово экспертам из поэтического цеха. Не так давно столичный издатель Е. Степанов устроил на своей фейсбучной странице обсуждение улюкаевской лирики. Растроганные стихотворцы горевали и плакали откровенно, – то вместе, то поврозь, а то попеременно.
А. Нестеров: «Как нужно не уважать читателей журнала, а главное – себя, издателей, чтобы публиковать такую чушь…»
Н. Кондакова: «Обыкновенный графоман Улюкаев и обыкновенные игры журнала, готового лечь под любого, кто даст денежек на премии и фуршеты. Стыдоба».
Е. Степанов: «Самое страшное в том, что бездарность может не только опубликоваться. Но и получить положительные отзывы. Скоро и литературные премии начнёт получать. Вот что такое – современный литературный процесс».
(Подробнее: http://www.reading-hall.ru/publication.php?id=7158).
АПОЛОГИЯ МАРКСА
А. Улюкаев
Я вот думаю: а и напрасно же копья ломаем. Ведь происходящее более чем естественно – вполне по Марксу, безвинно сданному в архив. Закон соответствия базиса и надстройки работает безотказно. Мы без зазрения совести именуем нефтяную трубу экономикой. И потому
Теги: литературный процесс , критика
Гамлет сердца
Именно так современники называли Всеволода Гаршина (1855-1888). Будучи с детства крайне ранимым и впечатлительным, он так и не смог приспособиться к миру, запастись терпением и равнодушием, поэтому любую житейскую невзгоду или личную неудачу воспринимал как трагедию. Первым серьёзным потрясением для него стал разрыв родителей; юному Севе приходилось жить то с матерью, то с отцом, пока те выясняли отношения в различных инстанциях. Спасение он находил в книгах, которые читал день и ночь. Пробовал и сочинять, но до серьёзного писательства было ещё далеко.
Другим потрясением стала война за освобождение балканских славян. В письмах той поры он был предельно откровенен:
Итогом его военных впечатлений стали рассказы «Четыре дня» (написанный в госпитале после ранения), «Очень коротенький роман», «Трус», «Из воспоминаний рядового Иванова». К молодому писателю пришла слава, его приглашали в модные салоны, а журналы предлагали ему опубликоваться на выгодных условиях. Сам Салтыков-Щедрин взял его под опеку. Располагала к себе и внешность Гаршина – так, он позировал Илье Репину для картин «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» и «Не ждали». Казалось бы, карьера состоялась, нужно просто не сходить с выбранного пути, писать, печататься, получать гонорары... Но острое восприятие несовершенства мира и нервозность выливались в тяжёлые депрессии, а следом начинались длительные приступы душевной болезни, что перечёркивало все достижения. Сам он прекрасно понимал, что обречён, и скрупулёзно описал состояние помутнения рассудка в страшном рассказе «Красный цветок».
Родные и друзья делали всё возможное для его излечения – нанимали лучших докторов, помещали пациента в престижные клиники, подыскивали ему «не пыльную» работу, чтобы у него оставалось время на творчество. И в какой-то степени именно этим людям мы должны быть благодарны за то, что писатель освобождался от болезни и продолжал работать, создавая всё новые и новые произведения. Не очень просвещённому современному читателю Гаршин известен разве что как автор «Лягушки-путешественницы», а ведь он был основателем психологического рассказа. Во всяком случае, именно под его пером окончательно оформился данный жанр.
Жизнь интересовала его во всех ракурсах. В рассказе «Надежда Николаевна» поднимается тема «падшей женщины», впоследствии развитая Чеховым, Куприным и др. Рассказ «Художники» повествует о сложном выборе живописца между лёгким успехом и серьёзным искусством. Гаршин, кстати, и сам недурно рисовал, а также выступал в роли критика живописи, посещая выставки и водя дружбу с художниками. Но болезнь оказалась сильнее всех планов и стремлений – в возрасте 33 лет он бросился в лестничный пролёт с четвёртого этажа... Чехов посвятил ему рассказ «Припадок», набросав душевно-психологический портрет покойного. Впрочем, если говорить о Гаршине, то лучше почитать его самого, ведь он написал о себе куда подробнее.
Теги: Всеволод Гаршин
Помехи информации
Фото: АМ
Я часто злюсь, читая литературные журналы. Вот пример: открываю девятый номер "Октября" за 2014 год и вижу очередную подборку Анатолия Наймана. В подборке - стихотворение «Письма Платонова»; это стихотворение посвящено Андрею Платонову; по мнению Наймана, Платонов в письмах к возлюбленной Маше изъяснялся так: погубишь ты нашу двулюбость и хахаль твой – чмо». Я взбесился, прочитав это. Дело даже не в том, что Андрей Платонов не мог так писать, потому что слово «чмо» появилось лишь в 80-е годы – в Советской армии. Дело в том, что лучшему стилисту ХХ века, виртуозу русского слова, волею Наймана приписана косноязычная казарменная гадость.
Так злиться мне доводилось часто: из пятидесяти четырёх обзоров московских литературных журналов, написанных мной для уфимского журнала «Бельские просторы», имя Анатолия Наймана пришлось упоминать в пятнадцати текстах. В «Журнальном зале Русского журнала» у Наймана – сто три публикации (у нобелиата Бродского – лишь пятьдесят публикаций: вдвое меньше). В чём причина этого? В супердостоинствах творчества Наймана? Их нет: содержательные достоинства нынешней поэзии и прозы Анатолия Наймана равны нулю, а по части формы (даже в плане грамотности) они – вовсе минусовые. В хорошей репутации? И её нет!
Определённая логика тут имеется; я называю её «логика домработницы Раневской». Замечательной актрисе Фаине Раневской был положен спецпаёк; отказаться от него она не могла, но и кушать пайковые сыры и колбасы тоже не могла – по состоянию здоровья. Близких родственников у неё не было, каждый день принимать гостей или ходить в гости невозможно; пришлось отдавать паёк домработнице – деревенской бабе; через год домработница откормилась так, что её щёки стали «свисать до плеч». Вот и Анатолий Найман пару десятилетий исправно «забирает паёк Ахматовой и Бродского».
Найман – самый вопиющий случай; но вообще таких «литературных домработниц много»: кто-то «берёт паёк» за покойного Бориса Рыжего, кто-то – за всю группу «Московское время». Даже многие достойные литераторы из Москвы или из Питера не могут публиковаться в журналах; я уж не говорю о провинциалах – им туда путь заказан: всё заполонил, занял собою «коллективный Найман» – преимущественно не московско-питерский, а эмигрантский. Впрочем, мало ли кто живёт в какой стране. «Власть держат» три-четыре (полу)эмигрантские группировки. Похоронившие – вначале лидеров глобального масштаба (таких как Бродский), а потом тех, кто был талантлив (Льва Лосева, например). Представленные уже почти исключительно – «домработницами».
[?]Я люблю общество в целом, то есть «народ»; я люблю и государство, в той мере, в какой оно является «народом». В то же время я боготворю личность – хотя личности в ходе саморазвития трудно избежать конфликта с обществом. Это – высокая трагедия: обе противоборствующие стороны прекрасны и велики.
Но я не люблю «замкнутые меньшинства», корпорации; они меня раздражали, а ныне вызывают омерзение. Не следует смешивать корпорации с «корпоративными маркерами»: бывают люди-носители сильнейших «корпоративных маркеров», которые чуждаются своих корпораций; таких людей я уважаю. И, наоборот, бывают корпорации без маркировки вообще, обыкновеннейшие «рабочие коллективы», например. Коллектив, десятилетиями не интересующийся ни смыслом собственной работы, ни миром за окнами, а озабоченный только отчётами начальству и внутренними интригами-подсиживаниями – что может быть гаже! Корпорации вечно заняты двумя делами – корпоративной экспансией и травлей «непохожих». Ни одно государство не способно преследовать отступников так, как это делают корпорации. Государство – непредсказуемо: на одного человека государство плюнет, другого – поцелует; кого-то в пыль разотрёт, кого-то к чёрту пошлёт, кого-то к сердцу прижмёт. Государство – это стихия; государство опасно и живописно, как гроза, как океан. Корпорации же действуют механически и безжалостно, словно турникет в метро; они злы и унылы.
Анатолий Найман невзлюбил Евгения Рейна. Сначала Найман написал (и опубликовал в журнале) повесть «против Рейна», затем он написал (и опубликовал в другом журнале) пьесу «против Рейна». Наконец явился огромный наймановский роман; в нём Рейн был выведен исчадием ада (замечу, что Рейн не мог защитить себя, поскольку в те годы журналы объявили ему бойкот). Мне «рейниаду» было читать неприятно, но небезынтересно (как литературоведу). Но к чему это обычной, нефилологической аудитории «Нового мира», «Звезды» и «Октября»?
Я ведь пекусь не о возможностях публикации: сейчас у нас может издать книгу каждый – были б деньги на издание. На крайний случай есть сайты «Стихи. Ру» и «Проза. Ру». Меня беспокоят другие вещи. Культура – огромное информационное поле, меняющееся и пронизанное каналами. Когда каналы забиты корпоративными «помехами», мы не можем получить представление об изменениях в культуре. Что-то происходит за нашими спинами, но мы не в силах ни осмыслить, ни обсудить это – у нас нет языка. Мы семантически парализованы, мы немы и почти слепы. Я много раз твердил об усилении романтических тенденций в российской культуре – не правда ли, смешная тема? Теперь «новый романтизм» явил себя удивительной фигурой Игоря Стрелкова (кстати, ещё и писателя). А мы, вместо того чтобы моделировать социокультуру, забивали журналы и мозги «соображениями Грицмана о Гандельсмане». Как плохо, когда нечто реально творится – но мы бессильны вербализовать новую реальность из-за «помех информации»!
В российском литературном поле меняются эстетические вехи, однако ввести эти перемены в научный контекст – невозможно: поэт может напечатать хоть сотню своих сборников, но если его не возьмут в «Арион» или в «Воздух», тогда его поэзию не осмыслят как культурное явление. У литературоведов есть инструментарий для поэзии Елены Шварц; но есть ли у них инструментарий для исследования поэзии Елены Ваенги? Или вместо методологии – всё та же высокомерная отговорка: «Ваенга – не поэт». Огорчу вас, господа филологи: Ваенга – поэт (притом эстетически близкий Елене Шварц).
Из моих майкопских друзей-поэтов наибольший шанс опубликоваться в московских журналах имеют «сторонники патриотических взглядов» («патриотические» журналы руководствуются идеологическими, а не корпоративными принципами). В Майкопе немало хороших поэтов-традиционалистов; им открыты все традиционалистские издания. Худшая участь уготована провинциальным поэтам «с инновационной эстетикой»: традиционалисты их не поймут, а в центровых изданиях места заняты «коллективным Найманом». Меня тоже нигде не поймут, если я заговорю о научно-филологическом смысле, например, таких строк майкопского поэта Александра Адельфинского…
Поделиться книгой: