— Отличный удар, сударь, не так ли? — с усмешкой спросил он. — Его передал вам в привет мой покойный отец Теофраст Люпен. Полагаю, минуту-другую вы полежите очень тихо, а очнувшись, почувствуете себя совершенно другим человеком.

Он перенес на руках молодую актрису и уложил ее в постель. Синяки и царапины, полученные ею, как он убедился, были не опасны, и пострадавшая дышала уже свободно. Однако она дрожала всем телом, и взгляд ее, застывший на Рауле, был совсем безумным.

— Вам не больно? — участливо спросил Рауль. — Ну, ничего, все быстро пройдет. Главное, не бойтесь, он вам больше не угрожает.

Стремительным движением он сорвал гардину и шнурком от нее связал неподвижные кулаки нападавшего. Повернув бандита лицом к свету, Рауль не смог сдержать восклицания: перед ним был Леонар!

Раулю впервые представился случай взглянуть этому человеку прямо в лицо: обычно он втягивал голову в плечи, горбясь на козлах кареты. Теперь юноша внимательно рассматривал эту скуластую физиономию с длинной седой бородой. Да, сомнений не оставалось: это был Леонар, доверенное лицо, правая рука Жозефины Бальзамо. Рауль всунул ему в рот салфетку, отволок в соседнюю комнату и привязал его ноги к ножкам тяжелого дивана.

Теперь предстояло заняться служанкой. Рауль обнаружил ее на первом этаже, в таком же положении, в каком он оставил Леонара: связанной и с кляпом во рту. Это была женщина, умеющая владеть собой. Освобожденная Раулем, убедившись, что ей ничего не угрожает, она сохраняла спокойствие и молча подчинилась молодому человеку, который сказал:

— Я агент тайной полиции. Ваша госпожа вне опасности. Помогите ей, а я тем временем допрошу этого человека, выясню, нет ли у него сообщников.

Рауль довел служанку до лестницы и слегка подтолкнул в спину, ему не терпелось остаться в одиночестве и привести в порядок теснившиеся в голове мысли. Мысли, надо сказать, были такими невеселыми, что ему даже захотелось, не дожидаясь дальнейших событий, бросить все и пуститься в бегство. Интуиция подсказывала, что это было бы разумнее всего. Но в нем крепла решимость действовать активно.

Он пересек двор, неторопливо снял с ворот запор и выглянул на улицу. На противоположной стороне стояла старая карета. На месте кучера сидел молоденький парнишка, которого Рауль несколько раз видел вместе с Леонаром, звали его Доминик. Интересно, находился ли в карете пассажир — третий сообщник?

Рауль не стал запирать ворота. Подозрения его переросли в уверенность, и теперь ничто на свете не заставило бы его остановиться на полпути. Он вновь поднялся на второй этаж и склонился над пленником. Он заметил, что из кармана Леонара торчит большой деревянный свисток. Зачем Леонар прихватил его с собой, отправляясь «на дело»? Быть может, свисток должен был предупредить помощника об опасности? Или же, напротив, послужить сигналом, что операция успешно выполнена? Рауль скорее по озарению, чем в результате логического рассуждения, решил придерживаться второго предположения. Он открыл окно и негромко свистнул. Потом укрылся за тюлевой занавеской и стал ждать с бьющимся сердцем. Еще никогда в жизни он не испытывал такого острого, жгучего нетерпения. В глубине души он ни на секунду не сомневался, чей силуэт сейчас появится в проеме двери, кто шагнет ему навстречу. И все же, вопреки всему, он надеялся на некое чудо. Он не мог допустить, что в этом темном, даже гнусном деле могла быть замешана…

Послышались тихие шаги.

Из груди Рауля вырвался глухой стон отчаяния: он увидел Жозефину Бальзамо. Она была так безмятежно спокойна, так раскована, словно наносила визит доброй старой подруге. Леонар дал сигнал о том, что дело сделано и путь свободен, и ей осталось только самой прибыть на место преступления.

К Раулю мгновенно вернулось хладнокровие, и сердце стало биться ровно. Сейчас он был готов вести сражение с новым противником и совсем другим оружием. Тихонько подозвав Валентину, он приказал:

— Что бы здесь ни происходило, не говорите ни слова. Против Брижит Русслен действует целая банда, и я хочу разрушить ее планы. Сейчас сюда явится один из сообщников, и я поведу тонкую игру, а вы должны молчать все время. Вы поняли?

— Не сбегать ли мне в полицию, сударь? — предложила служанка.

— Ни в коем случае. Если это дело получит огласку, это может повредить вашей госпоже. Я беру на себя ответственность за все, но вы должны хранить полнейшее молчание, чтобы ни произошло в этой комнате.

— Хорошо, сударь, можете быть спокойны.

Рауль плотно закрыл двери в комнату, где лежала Брижит Русслен, убедился, что оттуда не проникает ни звука.

Жозефина Бальзамо вошла. Бросила взгляд на Рауля, затем — на связанного Леонара. Рауль невольно поразился ее самообладанию в эту роковую для нее минуту. Да, Жозефина Бальзамо умела держать себя в руках! Нисколько не смутившись при виде Рауля, мгновенно поняв, что здесь произошло, она спросила негромким ясным голосом:

— Как ты оказался здесь, Рауль? И кому понадобилось связать Леонара? — она подняла вуаль и подошла вплотную к своему любовнику: — Что ты так странно смотришь на меня?

Он отвечал не сразу. Слова, которые он собирался произнести, были ужасны, и ему нельзя было выдать себя ни единым жестом, ни интонацией:

— Брижит Русслен убита.

— Брижит Русслен? Кто это?

— Актриса, которую мы видели вчера в варьете. Та самая, с драгоценными каменьями. Только не вздумай уверять, что ты ее не знаешь, ведь сейчас ты находишься в ее доме. И именно ты приказала Леонару, когда он выполнит это отвратительное дело, подать тебе сигнал свистком.

Казалось она пришла в смятение:

— Леонар? Леонар убил ее?

— Да, Леонар, — подтвердил Рауль. — Я застал его как раз в момент убийства, он продолжал душить несчастную.

Она вздрогнула и прошептала:

— Негодяй, как он мог совершить такое? — и повторила, охваченная ужасом: — Он убил… Он убил… Как это могло случиться? Он клялся мне, что не будет убивать. Он же клялся! Не могу поверить…

Рауль не знал, было ли ее отчаяние искренним или искусным притворством. Она подняла на него глаза, полные слез, и подошла к нему, сцепив руки:

— Рауль, Рауль, не смотри на меня так! Ведь ты не обвиняешь меня? Это было бы слишком жестоко! Неужели ты думаешь, что я разрешила это гнусное убийство? Нет, нет… Скажи, что ты не веришь в это… О, Рауль, мой Рауль!

Обращаясь с ней довольно сурово, даже грубо, он заставил ее сесть. Потом отодвинул Леонара в угол, походил по комнате и, взяв графиню Калиостро за плечо, заговорил неторопливо и размеренно, голосом скорее обвинителя, даже врага, чем любовника:

— Слушай меня внимательно, Жозефина. Если в течение получаса ты не объяснишь мне все подробнейшим образом, я буду вести себя с тобой, как со смертельным противником, и силой, если понадобится, отведу тебя отсюда в ближайший полицейский участок. Кроме того, я сообщу, что твой пособник Леонар только что по твоему приказу совершил убийство… Будешь выкручиваться, как знаешь. Ну, ты собираешься рассказать мне все?

Глава VIII

ДВЕ ВОЛИ

Итак, объявление войны состоялось. Момент был выбран Раулем очень удачно: противник был в растерянности, захваченный врасплох столь точным и сильным ударом.

Разумеется, женщина ее склада не могла признать свое поражение, тем более смириться с ним. Она и мысли не допускала, что ее Рауль, юный пылкий любовник, может восторжествовать над нею, подчинить своей воле. Она сопротивлялась — по-женски: с помощью слез, обещаний, ласковых слов — всех ухищрений, свойственных прекрасному полу. Но Рауль оставался непреклонным:

— Рассказывай! Довольно ты держала меня в неведении, в потемках. Тебе это приятно, мне — нет. Я жду, чтобы ты пролила свет.

— Свет — на что? — воскликнула она с горечью. — На мою жизнь?

— Твоя жизнь принадлежит только тебе, — промолвил Рауль. — Скрывай свое прошлое, если стыдишься представить его моему взгляду. Я знаю, ты хочешь навсегда остаться для меня загадкой, и никогда твое прекрасное лицо не откроет мне, что творится в глубине твоей души. Если я что-то хочу сейчас узнать, то лишь ту сторону твоей жизни, которая прямо затрагивает мои интересы. Мы стремимся к одной цели. Скажи, какой путь избрала ты. Иначе я рискую заодно с тобой оказаться замешанным в каком-нибудь злодействе, а мне это вовсе не улыбается. — Он ударил кулаком по столу. — Ты слышишь, Жозина, я не хочу убивать! Воровать? Ладно. Взламывать замки? Что ж, отлично. Но убивать? Нет, никогда!

— Я тоже не хотела убивать, — сказала она.

— Может быть. Но ты приказывала другим убивать.

— Неправда!

— Тогда объясни, чего ты добивалась!

Она, ломая руки, со стоном произнесла:

— Нет, не могу…

— Но почему? Кто тебе мешает открыть мне все, что тебе известно, все, что ты узнала от Боманьяна?

— Умоляю тебя, не вмешивайся в это, — прошептала она. — Не тебе состязаться с этим человеком.

Он расхохотался:

— Ах, вот как, оказывается, ты боишься за меня? Прекрасная отговорка! Не волнуйся, Жозефина, я не боюсь Боманьяна. У меня есть более опасный враг.

— Кто же это?

— Ты, Жозина, — сказал он жестко. — Да, тебя я боюсь куда больше, чем Боманьяна. Вот почему сейчас мне нужна полная ясность. Когда я узнаю твое подлинное лицо, твои истинные намерения, мой страх уйдет. Ну, ты будешь рассказывать?

Она отрицательно покачала головой.

— Так ты решила бросить мне вызов? — вышел из себя Рауль. — Что ж, если ты так упорно молчишь, стало быть, дельце того стоит. Видимо, речь идет о крупном куше, очень крупном? И ты не желаешь ни с кем делиться? Пусть. Пойдем отсюда. Возможно, в другом месте ты будешь откровеннее!

Он подхватил ее на руки, как в ночь их первого знакомства, и направился к двери.

— Постой, — сказала она. Силовой прием, выполненный Раулем с таким изяществом, окончательно укротил ее, она поняла, что больше его нельзя дразнить. Он вновь усадил ее в кресло.

— Что ты хочешь знать? — спросила Жозефина.

— Все, и прежде всего, зачем ты пришла сюда, зачем твой приспешник убил Брижит Русслен.

— Ради повязки с драгоценными камнями, — отвечала она.

— Это фальшивые гранаты, фальшивые топазы и опалы. Они ничего не стоят!

— Да, но их семь.

— Ну и что? Из-за этого ее нужно убить? Не проще ли было выждать удобный случай и спокойно пошарить у нее в квартире?

— Другие тоже напали на этот след, они могли опередить.

— Другие?

— Да, сегодня утром я велела Леонару разузнать побольше об этой самой Брижит Русслен. Он выяснил, что какие-то люди уже бродили возле этого дома.

— Ну и что? Это единственная причина, чтобы убивать?

— Я допустила страшную ошибку, когда сказала Леонару: «Эти камешки нужны мне любой ценой, во что бы то ни стало». Наверно, он потерял контроль над собой.

— Значит, ты зависишь от этого животного, теряющего голову от волнения и способного убить безо всякой причины? Это не может продолжаться дальше! Что касается людей, которые слонялись возле этого дома, я уверен: они подосланы Боманьяном. Не тебе соперничать с ним, предоставь это мне. И запомни: успеха ты можешь добиться только в паре со мной. Без меня на победу не рассчитывай!

Жозина была сломлена. Рауль утверждал свое превосходство так властно и уверенно, что это ее подавляло почти физически. Сейчас он казался ей и выше ростом, и сильнее, чем раньше. Она уступила его воле и энергии.

— Хорошо, я расскажу все, — промолвила Жозефина. — Но, может быть, выберем для этого более подходящее место?

— Нет, сейчас и здесь, — твердо сказал Рауль, понимая, что, стоит графине прийти в себя, он от нее ничего не добьется.

Рауль испытал прилив гордости. Впервые он одержал верх над противником, почти ни в чем ему не уступавшим. Конечно, в данный момент графиня не вполне владела собой. Мнимое убийство Брижит Русслен выбило ее из колеи, а вид связанного Леонара вызвал своего рода нервное потрясение. Только поэтому Рауль, удачно воспользовавшись обстоятельствами, и мог запугать ее и вырвать согласие. Теперь он был хозяином положения, Жозефина Бальзамо подчинилась ему.

Он снял с круглого столика скатерть, прикрыл ею Леонара, потом вернулся и сел рядом с Жозефиной:

— Я слушаю.

Она бросила на него взгляд, полный горечи и досады, и прошептала:

— Ты совершаешь страшную ошибку: хочешь воспользоваться моей слабостью и выведать у меня то, что я и без того когда-нибудь рассказала бы тебе по доброй воле. Ты подвергаешь меня бесполезному унижению, Рауль!

Он повторил тем же холодным тоном:

— Я слушаю.

— Что ж, если ты настаиваешь… — начала она. — Постараюсь быть краткой и не слишком утомлять тебя… Итак, слушай. Двадцать четыре года тому назад, за несколько месяцев до начала войны 1870 года между Францией и Пруссией, кардинал Бонншоз, архиепископ Руана и сенатор Империи, возвращаясь из города Ко, был застигнут страшным ливнем. Ему пришлось искать приюта в замке де Гер, в котором тогда обитал последний отпрыск знатного рода шевалье дез'Об. Кардинал поужинал у нормандского аристократа и удалился в комнату, приготовленную для него любезным хозяином. Шевалье дез'Обу было тогда не менее девяносто лет. Изрядно помятый жизнью, изнемогавший под бременем лет, он все еще сохранял светлый разум и отличную память. Хозяин замка попросил кардинала принять его для чрезвычайно важного разговора. Их беседа затянулась надолго, кардинал де Бонншоз поведал о ней в своих посмертных записках. Я запомнила дословно рассказ старого шевалье. Вот он.

«Монсиньор, очевидно, вы не удивитесь, узнав, что годы моей юности прошли во времена страшных политических бурь. В эпоху якобинского террора мне было двенадцать лет. Рано лишившись родителей, я жил со своей тетушкой, тоже из рода дез'Об, и ежедневно сопровождал ее в расположенную неподалеку тюрьму, где она ухаживала за больными узниками и оделяла их небольшими пожертвованиями. Тюрьма была заполнена несчастными всех сословий и состояний, их судили и обрекали на смерть. Вот каким образом случай свел меня с одним замечательным человеком, чье имя осталось мне неведомым, так же как и то, по чьему доносу и по какой причине он был заключен в тюрьму.

Я относился к нему заботливо и почтительно и, может быть, поэтому он был расположен ко мне. Вечером накануне дня, когда его должны были казнить, он сказал:

— Дитя мое, завтра на рассвете меня поведут на эшафот, и я умру, так и не открыв ни своего имени, ни своего сана. Не узнал бы ничего и ты, но обстоятельства требуют, чтобы именно тебе я поведал некую тайну. Прошу тебя, выслушай меня со всем вниманием, как если бы ты был взрослым мужчиной, а не ребенком. Поручение, которое я намерен на тебя возложить, имеет огромную важность. Я уверен, дитя мое, что ты окажешься на высоте и сумеешь сохранить, чего бы это не стоило, тайну, от которой зависят самые насущные интересы государства.

Я узнал от него, продолжал шевалье дез'Об, что он был священником и ему были доверены несметные богатства в виде драгоценных камней. Камни складывались в тайники, самые необычные, какие только можно себе представить. Так, в одном из забытых Богом уголков Нормандии, в окрестностях города Ко, на виду у всех возвышается огромный валун. Такие валуны используют для обозначения границ между владениями — полями, лугами и тому подобное. В этом гранитном межевом камне, наполовину ушедшем в землю и заросшем кустарником, в верхней части его, есть два-три естественных углубления, присыпанных землею и покрытых мхом и дикими цветами.

Там, внутри, и сложены драгоценности.

Священник очень точно указал мне, где расположен камень, и просил об одном. Когда вернутся во Францию мир и спокойствие (по его расчетам, это время наступит лет через двадцать), я должен прийти на указанное место и убедиться в том, что скрытое в камне не тронуто ни временем, ни людьми. Я пообещал, а также поклялся, что буду ежегодно, на каждую пасху, посещать литургию в церкви деревни де Гер.

В одно из пасхальных воскресений подле кропильницы должен был появиться человек во всем черном. Мне следовало подойти к нему и назвать свое имя. Он подведет меня к бронзовому семисвечному канделябру, который зажигают только в дни праздников. После этого я должен произнести условленные слова и проводить к межевому камню.

Я поклялся вечным спасением души выполнить все эти указания. На следующий день священник взошел на эшафот. Монсеньор, я был очень молод, но клятву сохранил свято. Моя тетушка вскоре умерла, я остался один, пошел в солдаты, участвовал во всех войнах, которые вели Директория и Империя. К моменту падения Наполеона мне исполнилось тридцать три года, я вышел в отставку в чине полковника и вернулся в родные места. В пасхальное воскресенье 1816 года в церкви де Гер я увидел семисвечник рядом с алтарем, но человека в черном перед кропильницей не было. С тех пор я, как верный своему долгу солдат, стоял на посту каждую пасху. Мне удалось купить замок де Гер. Я ждал, но человек в черном так и не появился. И за все эти годы я не слышал ни единого слова, которое имело бы хоть малейшее отношение к этому делу. Межевой камень стоял на месте. Ризничий прихода де Гер в праздники зажигал свечи на канделябре. Но никто не пришел на свидание со мной.

Что мне делать? К кому обратиться — к князьям церкви или к светским владыкам Франции? Но нет, моя миссия была определена четко, я не имел права действовать по своему усмотрению.

Я молчал, испытывая муки совести. Мне было страшно думать, что я умру и унесу в могилу такую важную тайну. Монсеньор, с сегодняшнего вечера все мои сомнения и угрызения совести исчезли. Ваше случайное появление в моем замке кажется мне свидетельством Провидения, это перст Божий. Вы олицетворяете одновременно власть духовную и светскую. Как архиепископ вы представляете церковь, как сенатор — государство. Я не совершаю ошибки, открывая вам тайну, непосредственно затрагивающую интересы обоих. Отныне вам принимать решение, вам делать выбор. Действуйте, монсиньор, обсудите этот вопрос, с кем сочтете нужным. Как только вы назовете, в чьи руки должны быть переданы священные сокровища, я сообщу все необходимые сведения».

Кардинал де Бонншоз выслушал этот рассказ, не прерывая собеседника. Он не мог скрыть от шевалье дез'Оба, что эта история выглядит не слишком правдоподобной. Тогда шевалье вышел и через минуту вернулся с маленьким ларцом:

«Вот та самая шкатулка, которая была скрыта в углублении межевого камня. Мне показалось более благоразумным взять ее оттуда. Я вручаю ее вам, монсеньор. Взгляните и оцените несколько сотен камней, которые лежат здесь. Тогда вы поверите, что мой рассказ правдив, а достойный священник не ошибся, когда говорил о несметных богатствах».

Уверенная речь шевалье и представленные им доказательства убедили кардинала отнестись к делу вполне серьезно и пообещать старику известить его, когда решение о судьбе клада будет принято. На этом беседа завершилась.

Архиепископ, без сомнения, сдержал бы слово, но обстоятельства помешали, обстоятельства в высшей степени драматические — война с Пруссией и бедствия, последовавшие за ней. Империя пала, Францию наводнили неприятельские войска. Когда угроза оккупации нависла над Руаном, кардинал решил переправить в Англию самые важные документы и присоединить к этому ценному багажу и шкатулку шевалье.

4 декабря, накануне того дня, когда немцы должны были войти в Руан, доверенное лицо архиепископа сьер Жобер сам управлял кабриолетом, выехал в Гавр, где должен был сесть на корабль. Но двумя днями позже труп Жобера обнаружили в лесу, в десяти километрах от Руана. Весь багаж с документами вернулся обратно, а кабриолет, лошади и шкатулка исчезли. Расследование пришло к выводу, что несчастный стал жертвой банды немецких кавалеристов, грабивших в окрестностях богатых горожан, которые искали спасения в Гавре.

Этим беды не окончились: в начале января кардинал получил послание шевалье дез'Оба. Старик не смог пережить поражения Франции. Перед смертью он неразборчивым почерком нацарапал две фразы: «Местонахождение клада указано на дне шкатулки. Канделябр спрятан в саду моего замка».

Таким образом все следы исчезли.

Шкатулка украдена, и не осталось доказательств, подтверждающих, что рассказ дез'Оба содержал хоть крупицу истины. Камней никто не видел. Существовали ли в действительности? Быть может, это была лишь фантазия старого дворянина? Да и сам ларец — не хранилась ли в нем всего-навсего театральная бижутерия, подделки?

Мало— помалу кардиналом овладевали сомнения, и достаточно серьезные, поэтому, по здравом размышлении, он решил ни к кому не обращаться, а хранить молчание обо всей этой истории. К рассказу шевалье дез'Оба следовало, скорее всего отнестись как к старческому бреду. Распространять подобные сведения было бы слишком рискованно.

Итак, кардинал молчал, однако…

— Однако… — повторил Рауль д'Андрези, выглядевший чрезвычайно взволнованным.

— Однако, — продолжала Жозефина Бальзамо, — на всякий случай архиепископ оставил несколько страниц записок, в которых во всех подробностях изложил беседу в замке де Гер и все, что за этим последовало. Записки он не успел сжечь перед смертью, и они были найдены в одной из его богословских книг, проданных с аукциона вместе со всей библиотекой.