Она в нетерпении ударила ладонью о подлокотник.

— Сударь, не пора ли закончить эту комедию? В чем вы меня обвиняете? Для чего я здесь?

— Вы здесь для того, чтобы держать ответ за ваши преступления.

— Какие?

— Мои друзья… Нас было двенадцать, двенадцать человек, сплоченных борьбой за единую цель. Сейчас нас осталось девять. Трое убиты, и убиты вами.

Раулю показалось, что по лицу женщины скользнула тень, но тут же оно приобрело свое обычное выражение, словно ничто не могло омрачить взор и душу прекрасной Джоконды, даже это страшное обвинение, произнесенное с такой зловещей силой.

Любая другая на ее месте была бы потрясена, ошеломлена, впала бы в отчаяние или в гневе бросилась на обидчика. Она же молчала, и никак нельзя было понять, говорило ли ее полнейшее спокойствие о невероятной наглости или о совершенной невиновности.

Друзья барона также хранили молчание, сидя неподвижно с суровыми лицами. Позади всех находился Боманьян — Джузеппина Бальзамо не могла его видеть. Опустив голову, он внимательно слушал обвинительный акт, его лицо было прикрыто ладонью, но пронзительные глаза, впившиеся в пленницу, сверкали из-под пальцев.

Сухо, не повышая голоса, Годфруа д'Этиг продолжил чтение:

«Восемнадцать месяцев тому назад Дени Сент-Эбер, самый молодой среди нас, охотился на своих землях близ Гавра. Вечером он оставил своих спутников, взял ружье и походный мешок, сказав, что пойдет полюбоваться заходом солнца. К ночи он не вернулся, а наутро его тело было обнаружено на прибрежных скалах.

Самоубийство? Но Сент-Эбер был богат, здоров, обладал счастливым и уравновешенным характером, у него не было причин сводить счеты с жизнью. Преступление? Но у него не было врагов. Остается несчастный случай. Все согласились с этим… Однако в следующем месяце произошел очень похожий несчастный случай. Жорж д'Изноваль, охотившийся на рассвете на чаек у скал Дьепа, так неудачно поскользнулся на прибрежных водорослях, что разбил голову о камни. Несколько часов спустя рыбаки нашли его труп. После него осталась вдова с двумя маленькими дочерьми.

Итак, еще один несчастный случай? Да, конечно, для вдовы и двух сирот это величайшее несчастье… Но возможно ли, чтобы случай, злой рок дважды поражал членов нашего кружка? Двенадцать друзей объединились для того, чтобы открыть некую тайну. Из них двое пали жертвой странного стечения обстоятельств. Разве не логично предположить, что за этим стоит чья-то преступная рука, рука нашего врага?

Герцог д'Арколь открыл нам глаза и указал верный путь. Он знал, что не только мы причастны к величайшей тайне. Он помнил также, что на одном из вечеров у императрицы Евгении фигурировали четыре загадки, переданные Калиостро своим потомкам. К одной из этих загадок мы прикоснулись — речь идет о подсвечнике о семи ветвях…

Благодаря тем огромным возможностям, которыми мы располагаем, предпринятое в течение двух недель расследование привело нас к цели. В одном особнячке на глухой парижской окраине живет особа, по фамилии Пеллегрини. Живет очень замкнуто, иногда исчезает на целые месяцы. Эта женщина редкой красоты ведет такой скромный образ жизни, что, кажется, единственное ее желание — быть незаметной. Однако эта особа, под именем графини Калиостро, посещает некоторые дома, где проводит сеансы спиритизма и черной магии.

Мы раздобыли ее фотографию — герцог д'Арколь с изумлением узнал в ней ту, которую видел когда-то в молодости. Тщательная проверка установила, что в день смерти Сент-Эбера она была проездом в Гавре (напомню: несчастный охотился в окрестностях этого города). Была она и в Дьепе в то самое время, когда Жорж д'Изноваль умирал в муках неподалеку! Я узнал, что Жорж д'Изноваль имел связь с женщиной, которая, по-видимому, приносила ему жестокие страдания. С другой стороны, письмо Сент-Эбера, хранящееся среди его бумаг, позволяет сделать вывод о том, что наш покойный друг имел неосторожность составить список из двенадцати имен и предать бумаге кое-какие сведения, относящиеся к подсвечнику о семи ветвях, а эти записи потерял или, что гораздо вероятнее, они были у него кем-то похищены.

Все объяснилось! Часть наших секретов попала к женщине, которую любил Жорж д'Изноваль, и та пожелала узнать все остальные тайны. Из страха разоблачения она устранила своих опасных свидетелей… И эта женщина сейчас сидит здесь, перед нами!

Годфруа д'Этиг вновь замолк. Тишина становилась столь гнетущей, что, казалось, сама атмосфера зала придавила судей к их креслам и лишила возможности двигаться. Лишь графиня Калиостро сохраняла все тот же спокойный и рассеянный вид, словно ни единое слово не достигало ее слуха, не касалось ее.

…Рауль д'Андрези, не переставая восхищаться чарующей, возбуждающей страстное желание красотой женщины, в то же время чувствовал, как сердце его сжимается от тяжких обвинений против нее. Множество фактов были грозной силой, и Рауль не сомневался: впереди ее ждет новое, еще более страшное, решающее испытание.

— Говорить ли мне о третьем преступлении? — спросил барон.

— Если это вам угодно, — со скукой и отвращением отвечала графиня. — Все, что вы тут нагородили, лишено всякого смысла. Вы называете людей, не известных мне даже по имени. Но все равно: преступлением больше, преступлением меньше…

— Значит, вы не были знакомы с Сент-Эбером и д'Изновалем?

Она молча пожала плечами.

Годфруа д'Этиг склонился к самому ее лицу и тихо произнес:

— А с Боманьяном?

Она подняла на него девственно чистый взгляд:

— Кто такой Боманьян?

— Третий из наших друзей, убитый вами. И совсем недавно, всего лишь несколько недель тому назад… Умер от яда. Разве вы не были с ним знакомы?

Глава III

СУД ИНКВИЗИЦИИ

Что означало это обвинение? Рауль ошеломленно посмотрел на живого Боманьяна. Тот встал, по-прежнему горбясь, и потихоньку, прячась за спинами присутствующих, приблизился к подсудимой. Графиня повернулась к барону д'Этиг и не заметила его.

Теперь Рауль понял, почему Боманьян сидел так, чтобы женщина не могла его увидеть. Вот, значит, какая ловушка была приготовлена для графини! Если она и вправду хотела отравить Боманьяна и считала его мертвым, как же должна быть она поражена при виде самого Боманьяна, воскресшего, чтобы выступить главным обвинителем!

Рауль испытывал тайное сочувствие к прекрасной незнакомке. Как бы он хотел, чтобы она одержала победу над ними, перехитрила этих нормандских господ! Но барон д'Этиг не выпускал добычу из когтей. Устремив на нее тяжелый взор, он вновь спросил:

— Вы ничего не знаете об этом преступлении, не так ли?

Она нахмурила брови, изобразив на какое-то мгновение досаду, но снова промолчала.

— Итак, вы, наверное, не были знакомы с Боманьяном, как и двумя другими вашими жертвами? — У барона был вид следователя, только и ждущего удобный момент, чтобы поймать обвиняемого на какой-нибудь оговорке или неосторожно вырвавшейся фразе.

Она не отвечала, но в ее равнодушной, чуть насмешливой улыбке появилось что-то беспокойное. Как зверь, попавший в засаду, она оглядывалась по сторонам, пристально посмотрела на Годфруа д'Этига, потом повернулась к Ла Вопальеру и де Бенто. Взор ее упал на Боманьяна — и она вскрикнула, тело ее в удивлении и отчаянии содрогнулось, словно перед нею возник призрак. Непроизвольным жестом она как будто хотела прогнать, оттолкнуть ужасное видение.

— Боманьян, Боманьян, — едва слышно вырвалось у графини.

Быть может, она собиралась во всем признаться? Покаяться во всем? Боманьян напряженно ждал, кулаки его судорожно сжались, вены на лбу вздулись, худое лицо искривилось в гримасе.

Казалось, он победил, и молодая женщина полностью подпала под его власть. Но нет, тщетная надежда! Она быстро пришла в себя, вновь приняла гордую осанку, и с каждой секундой к ней возвращалось обычное самообладание, а на губах заиграла улыбка. Наконец она произнесла так уверенно и рассудительно, что трудно было не поверить ее словам:

— Вы напугали меня, Боманьян, ведь в газетах я читала о вашей смерти. Но зачем ваши друзья желали меня обмануть?

Рауль понял, что все происходившее до сих пор не имеет никакого значения. Настоящее сражение только начинается, только сейчас два противника сошлись лицом к лицу. Барон Годфруа вел широкое наступление с флангов — Боманьян нападал яростно, намереваясь добить теряющую силу жертву.

— Ложь! Ложь! — крикнул он. — Все, что связано с вами, — ложь! Вы воплощение низости, предательства, разврата и лицемерия! Все, что есть гнусного и отвратительного в этом мире, скрыто в вашей притворной улыбке. О, эта улыбка! Маска, которую нужно сорвать раскаленными щипцами, чтобы открыть ваш подлинный облик! Ваша улыбка — гибель, вечное проклятье для всякого, кто поддастся ее обольщению… О, как вы ничтожны, презреннейшая из смертных!

То тягостное чувство, которое овладело Раулем в самом начале судилища, он испытывал теперь по отношению к этому человеку, кипящему яростью и изрекающему проклятья с пылом и страстью средневекового монаха. Голос Боманьяна прерывался от ненависти. Казалось, он готов своими руками задушить эту ведьму, чья ангельская улыбка заставляла даже праведников терять голову и обрекала их души на муки ада.

— Успокойтесь, Боманьян, — сказала графиня так кротко и благожелательно, что тот пришел в еще большую ярость.

Все же он попытался овладеть собой, удержать рвущийся из уст поток обличений. Но они сыпались из его задыхающегося рта, и трудно было понять смысл его признаний и обвинений, то произносимых неразборчивым шепотом, то лихорадочно выкрикиваемых. Он исповедовался, порой ударяя себя в грудь, как древний пророк, призывающий всех в свидетели своей правоты и искренности:

— Я первым вступил в смертельное сражение с вами. Это произошло сразу после гибели д'Изноваля. Да, я был уверен, что у меня хватит сил, чтобы победить вас и устоять перед искушением. Уже приобщенный к таинствам церкви, я жаждал принять духовный сан. Я думал, что силою данных мною обетов, огнем моей веры, одеянием священника буду надежно защищен от зла… И вот я появился на сборище спиритов, когда там присутствовали вы, сударыня. Друзья мои, я сразу узнал ее, без подсказки моих спутников! Я стал наблюдать за вами. Вы говорили мало, держась скромно, все время стараясь быть в тени.

Как и было предусмотрено заранее, мой друг сел рядом с вами и вступил в разговор с вашими соседями. Потом он подозвал меня и предложил принять участие в беседе. Вот когда я подметил в ваших глазах волнение, ведь было названо мое имя, знакомое вам по записям Дени Сент-Эбера. Боманьян… Один из двенадцати, связанных клятвой… один из десяти, оставшихся в живых. До той минуты вы словно дремали или грезили, но тут мгновенно проснулись. Вскоре вы обратились ко мне с каким-то вопросом, потом — с каким-то замечанием. В течение двух часов вы демонстрировали мне все обаяние вашего остроумия, все очарование вашей красоты. Вы взяли с меня обещание на следующий день снова прийти сюда, быть возле вас.

В тот же момент мне следовало бы все бросить и бежать от вас на край света. Но было слишком поздно. Я более не принадлежал себе. Во мне не осталось ни мужества, ни воли, ни осмотрительности — ничего, кроме желания видеть вас опять. Конечно, я прятал это желание за громкими фразами о чувстве долга, уговаривал себя, что необходимо проникнуть в замыслы врага, разоблачить и вырвать у него признания и тому подобное. О, сколько предлогов я нашел! Но от самого себя не скроешь… Я, влюбленный глупец, сразу уверовал в вашу невиновность. Ваша улыбка, сударыня, казалась мне лучшим подтверждением чистоты и непорочности вашей души…

Ни святые воспоминания о Сент-Эбере, ни имя бедного д'Изноваля не охладили мой жалкий разум, не вернули его на путь истины. Дух мой был смущен, я ничего не хотел видеть, ничего не хотел понимать. В этом ослеплении я провел несколько месяцев, вкушая самые низменные из радостей земных и не стыдясь возможного позора и сплетен, не боясь потерять самого себя, свою веру.

Преступление, непростительное для такого человека, как я! Я поистине достоин смерти, ибо впал в чудовищный грех: я предал наше дело, нарушил наш обет молчания, принятый нами во имя великой общей цели. Да, я обязан повиниться перед вами: ЭТА ЖЕНЩИНА ЗНАЕТ СВЯЩЕННУЮ ТАЙНУ НАШЕГО БРАТСТВА!

Ропот негодования пронесся по залу. Боманьян низко опустил голову.

Теперь Раулю стали ясны скрытые пружины драмы, разыгравшейся перед ним, а ее участники предстали в своем истинном облике. Боманьян властвовал над этими грубыми, неотесанными дворянчиками, управлял ими одним движением руки, он был душой этого общества.

От него исходила некая магнетическая сила, под влиянием которой оживали, обретали четкие очертания эти бесцветные, смутные фигуры. Испытывая перед Боманьяном мистический ужас, присутствующие готовы были стать убийцами, чувствуя себя при этом благороднейшими, героическими существами. Да, в Боманьяне было нечто от средневекового инквизитора, в XV веке он, без сомнения, преследовал бы и пытал еретиков. Он стремился властвовать над душами людей и не остановился бы ни перед каким препятствием. Между ним и его целью встала женщина? Что ж, она должна погибнуть! Даже если он любит ее, никто не осмелится его упрекнуть!

Сейчас Боманьян был подавлен тяжестью только что сделанного признания, его голос звучал без обычного пафоса, глухо и сумрачно:

— Потерпел ли я поражение? Не знаю. Но я не имел права быть побежденным. Я даже не могу сказать в свое оправдание, что не устоял перед ее настойчивыми расспросами. Нет, она сама часто намекала, что владеет ключом к четырем загадкам Калиостро. И однажды, околдованный ее улыбкой, ее голосом, я подумал: «Она станет нашей союзницей, она поможет нам советами, своим даром ясновиденья…» На протяжении двух недель я был безумным, грех лишил меня рассудка. Прозрение было ужасным!…

Мне предстояло отправиться с важным поручением в Испанию. Утром я простился с ней. В тот день я ушел из дому примерно в три часа — меня ждало деловое свидание в центре Парижа. Но на полдороге я вспомнил, что не отдал слуге кое-какие распоряжения, и вернулся к себе через двор и черный ход. Слуга куда-то вышел, не заперев дверь на кухне. Еще поднимаясь по лестнице, я услышал тихие, но явственные звуки: в моей комнате кто-то был… В зеркале мелькнуло отражение женской фигуры. Она возилась над моим чемоданом: открыла картонную коробочку с таблетками от бессонницы, которую я обычно беру с собой в путешествия, взяла одну пилюлю и заменила ее другой, которую вынула из своей сумочки. Меня охватило такое бешенство, что я готов был броситься на нее. Все же я совладал с собой, выждал немного… Но когда я вошел в комнату, женщина уже исчезла. Я не успел схватить ее на месте преступления! По моей просьбе аптекарь проверил все таблетки — в одной из них содержался сильный яд.

Я был потрясен. Зато в моих руках оказалось неопровержимое доказательство… Открыв по неосторожности, что я тоже причастен к тайне, я обрек себя на смерть. Итак, меня ждала гибель, как Дени Сент-Эбера и Жоржа д'Изноваля. Я написал в Испанию, что мой приезд откладывается. В моей голове созрел некий план, и вот спустя несколько дней газеты сообщили о внезапной и загадочной смерти в Мадриде некоего Боманьяна. С этого момента я как тень сопровождал свою преследовательницу, каждый ее шаг был мне известен. Она срочно выехала в Руан, затем в Гавр, в Дьеп, то есть в те места, где мы и вели свои поиски.

Верные люди сообщили мне, что ей известно о наших раскопках на территории древнего Дьепского монастыря. Она бывала там каждый день и, воспользовавшись тем, что здание заброшено, все там переворошила. Потом на некоторое время я потерял ее из виду, но, к счастью, вскоре вновь нашел ее в Руане… Остальное вам известно от нашего друга барона д'Этига. Мы поставили западню, и она попалась на приманку, на известие об удачливом пахаре, который обрел удивительный светильник.

Такова эта женщина. Конечно, вам ясно, почему мы не можем передать ее в руки правосудия. Шумиха вокруг ее имени коснется и нас, раскроет наши замыслы и тем самым сорвет их осуществление. Наш долг, тягостный долг, состоит в том, чтобы самим осудить ее. Не поддаваясь ослеплению гнева, но с той суровостью, которой она заслуживает.

Боманьян закончил свою обвинительную речь. Рауль не знал, что и думать. Эта женщина и вправду выглядела чудовищем, но Боманьян вызывал к себе ненависть и отвращение.

Графиня Калиостро поднялась со скамьи, взглянула противнику прямо в лицо и произнесла все так же насмешливо:

— Я не ошиблась, вы уготовили мне костер инквизиции.

— Будет так, как мы решили, — отвечал Боманьян. — Ничего не помешает нам исполнить справедливый приговор.

— Приговор? По какому праву он будет вынесен? Какое отношение ко мне имеют все ваши планы, тайны? Повторяю, я невиновна. Освободите меня!

Боманьян не смог сдержать возглас удивления:

— Освободить?! Освободить вас, чтобы вы продолжали свои пагубные деяния? О, нет! Сейчас вы в наших руках и понесете кару.

— Кару? Но за что? И от кого? Есть ли среди вас хоть один истинный судья, который знал бы, где истина и где ложь, где подлинная причина, а где лишь правдоподобная возможность?! Найдись здесь такой судья, он только посмеялся бы над вашими дурацкими обвинениями и беспочвенными доказательствами!

— Слова, одни пустые слова! — воскликнул Боманьян. — Увы, сударыня, нам нужны веские доводы, говорящие в вашу пользу. Что вы можете противопоставить свидетельству моих собственных глаз?

— Стоит ли мне защищаться, ведь вы заранее решили погубить меня.

— Решение принято нами только потому, что ваша вина очевидна.

— Я стремилась к той же цели, что и вы, не отрицаю. Значит, в этом и заключается вся моя вина? Вот для чего вы шпионили за мной, разыгрывали комедию любви? Если вы оказались обманутым, тем хуже для вас! Если вы доверили мне тайну, о которой я узнала гораздо раньше из бумаг Калиостро, тем хуже для вас! В этом ваше преступление, а не мое.

— Вы убийца, сударыня! — вновь загорелся гневом Боманьян. — Это вы столкнули в пропасть Сент-Эбера, это вы нанесли смертельный удар д'Изновалю!

— Повторяю, эти имена я слышу впервые.

— А мое имя? Быть может, мое имя вам тоже неизвестно? И вы никогда не следили за мной?

— Никогда.

Это запирательство так рассердило Боманьяна, что он даже перешел на «ты»:

— Но я видел тебя, Жозефина Бальзамо! Видел ясно, как сейчас! На моих глазах ты пыталась подсунуть мне яд!

Она покачала головой:

— То была не я.

Боманьян чуть не задохнулся от негодования:

— Какая наглость!

Она спокойно положила руку ему на плечо:

— Вы потеряли голову от ненависти, Боманьян. Ваша душа святоши восстала против греховной страсти, охватившей вас. Но, может быть, вы все же позволите мне сказать несколько слов в свою защиту?

— Это ваше право. Однако поторопитесь. Отпущенное вам время на исходе.

— Что ж, постараюсь быть краткой, — с той же удивительной, завораживающей улыбкой Джоконды отвечала она. — Взгляните внимательно на миниатюру, написанную в 1816 году в Москве. На ней изображена я, не так ли?

— К чему вы клоните? — спросил Боманьян.

— Найдите потайную кнопку с тыльной стороны миниатюры, нажмите на нее — вы увидите другой портрет: улыбающаяся женщина, на ее прелестной головке тончайшая вуаль, ниспадающая до бровей. Не правда ли, это тоже я?

И пока Боманьян следовал ее указаниям, она набросила на голову легкую вуаль, прикрыв ею свой лоб. Она приопустила веки, отчего ее лицо приняло необычайно привлекательное выражение.

Боманьян, сравнивая портреты с оригиналом, вполголоса повторял:

— Это вы… Вы…

— Вы вполне уверены?

— Нет ни малейшего сомнения.

— Тогда прочтите надпись справа.

— «Сделано в Милане в одна тысяча четыреста девяносто восьмом году», — чуть слышно произнес Боманьян.

— В 1496 году! Четыреста лет тому назад! — она засмеялась так весело и искренне, что у Рауля замерло сердце.

— Вы удивлены? — продолжала Жозефина. — Я знала о существовании этого двойного портрета и долго искала его. Поверьте, здесь нет никакого чуда. Я не стану убеждать вас в том, что служила художнику моделью четыреста лет тому назад. Нет, все гораздо проще. Перед вами лицо Девы Марии — фрагмент картины «Святое семейство» Бернардо Луини, миланского живописца, ученика Леонардо да Винчи. — Она вновь приняла серьезный вид и говорила, не давая противнику опомниться: — Теперь вы поняли, к чему я клоню, господин Боманьян? Между Девой Марией с итальянского портрета, юной особой с московской миниатюры и мною есть редчайшее, фантастическое, но тем не менее бесспорное сходство. Вы допускаете, что на этих картинах могут быть запечатлены три совершенно разных женщины? Но тогда почему бы не предположить, что преступница, увиденная вами у себя в комнате, была вовсе не я? Она похожа на меня, она-то и вправду могла быть виновна в смерти ваших друзей.

— Я видел вас своими глазами! — возразил Боманьян, бледный от возмущения.

— Но разве вы не видели своими глазами портрет, написанный двадцать пять лет назад, миниатюру, которой восемьдесят лет, и картину, созданную более четырехсот лет тому назад, и на всех изображена одна и та же женщина… Вы хотите сказать, что это я?

Она повернула к Боманьяну свое юное прекрасное лицо, открыла в улыбке сверкающие зубки. Теряя терпение и уступая ее обаянию, он прошептал:

— О, колдунья, иногда я начинаю верить в тот вздор, что произносят твои уста. От тебя можно ожидать всего… Послушайте, у женщины на миниатюре обнажено плечо, и на белой коже груди видна черная родинка. Такая отметина есть и у тебя. Покажи ее всем!

Смертельная бледность покрыла его лицо, по нему струился холодный пот. Он протянул руку к ее платью, коснулся закрытого корсажа. Но она оттолкнула его руку, воскликнув возмущенно и с достоинством: