Минуты потекли в безмолвии. Все внимание этих людей было обращено на звук, который должен послышаться издалека и послужить сигналом к действию. Они с нетерпением ожидали, когда же появится противник. Но вот барон д'Этиг сделал знак указательным пальцем — донесся глухой шум приближающегося к замку экипажа.
— Это моя карета, — промолвил барон. — Да, но там ли сейчас она?
Барон подошел к двери. Шум приближался, вот экипаж остановился у ворот замка. Возница помахал рукой, и барон воскликнул с торжеством:
— Победа! Она в наших руках!
Д'Ормон живо соскочил с козел, Ру д'Этьер выпрыгнул из экипажа. С помощью барона они подхватили женщину, чьи руки и ноги были связаны, а голова окутана газовым шарфом, и понесли ее к длинной скамье, стоящей в самом центре зала.
— Все шло как по маслу, — докладывал д'Ормон. — Выйдя из поезда, она сразу села в наш экипаж. Она не успела даже вздрогнуть, как ей заткнули рот.
— Снимите шарф, — распорядился барон. — Впрочем, можно освободить ее и от пут.
Д'Ормон открыл лицо пленницы — раздались удивленные возгласы, и Рауль, с высоты своего наблюдательного пункта, не смог сдержать восклицания при виде столь блистательной женской красоты и молодости. Но все возгласы и шепот были покрыты громким криком, вырвавшимся у герцога д'Арколя. Он нетвердыми шагами приблизился к несчастной с искаженным лицом, округлившимися глазами.
— Да, это она, она! Я узнал ее! Боже, какой ужас!
— В чем дело? Что случилось? Объясните…
Герцог с трудом произнес:
— Она выглядит точно так же, как и двадцать четыре года тому назад.
Женщина сидела, сложив руки на коленях и храня совершенное спокойствие. Шляпка ее, видимо, слетела в момент нападения, и волосы спадали на плечи пушистой волной, слегка завиваясь на висках. Лицо было изумительно прекрасно, черты его одухотворялись необычайной выразительностью и утонченной чувственностью. Узкий подбородок, точеные скулы, удивительный разрез глаз и тяжелые веки делали ее похожей на женские портреты Леонардо да Винчи, чье великое мастерство могло передать очарование улыбки — неявной, чуть угадываемой и от того еще более волнующей, смущающей сердца.
Наряд ее был совсем прост, под дорожной накидкой, упавшей к ногам, скрывалось серое шерстяное платье, облегавшее фигуру.
«Черт побери, — подумал Рауль, — она выглядит невинной овечкой. Но, полагаю, она так легко не дастся волкам в лапы!»
Пленница внимательно рассматривала окружавших ее мужчин. Сначала ее взгляд остановился на бароне, затем упал на его друзей — она, казалось, хотела понять, кто скрывается в полумраке зала. Наконец, она спросила:
— Что вам угодно, господа? Я никого из вас не знаю, для чего вы привезли меня сюда?
— Вы наш заклятый враг, — объявил Годфруа д'Этиг.
Она медленно покачала головой:
— Ваш враг? Нет ли здесь какого-то недоразумения? Быть может, вы что-то перепутали? Мое имя — Пеллегрини.
— Нет, вы не мадам Пеллегрини!
— Уверяю вас…
— Нет, — повторил барон Годфруа и зловещим тоном произнес слова, поразившие присутствующих не меньше, чем незадолго до того слова д'Арколя:
— Пеллегрини — псевдоним, под которым скрывался в XVIII веке человек, дочерью которого вы являетесь.
Она ничего не ответила, словно не понимая этой нелепой фразы. Потом спросила:
— Но как же, по-вашему, меня следует называть?
— Жозефина Бальзамо, графиня де Калиостро…
Глава II
ЖОЗЕФИНА БАЛЬЗАМО, РОДИВШАЯСЯ В 1788 ГОДУ…
Калиостро? Необыкновенная личность, вызывавшая столь живой интерес всей Европы, наделавшая столько шуму во Франции в царствование Людовика XVI! Ожерелье королевы Марии-Антуанетты… Обманутый кардинал де Роган… И множество других удивительных эпизодов из жизни этого загадочного, окутанного тайной человека. Его называли гением интриги, он владел странными и могущественными чарами, природа которых не прояснилась и через сто лет после его смерти.
Самозванец? Величайший мошенник и мистификатор? Кто знает… Ныне никто не осмелится отрицать, что в этом мире есть существа, способные, благодаря особым неведомым силам, источать такую энергию, которая убивает живое и оживляет мертвое. И, право, не следует считать шарлатанами или безумцами тех, кто своею волей могут вызвать из мрака образы давно минувшего, извлечь пользу из утраченных кем-то секретов, роковых тайн и забытых событий. И если Рауль д'Андрези в своем убежище продолжал оставаться последовательным скептиком и даже посмеивался над сверхъестественным поворотом действия, то все остальные, казалось, заранее приемлют как нечто бесспорное самые невероятные утверждения.
Годфруа д'Этиг, единственный из присутствующих так и не севший в кресло, наклонился к молодой женщине и произнес:
— Ведь вам по праву принадлежит имя Калиостро, не так ли?
Пленница погрузилась в свои мысли. Казалось, она ищет способ защититься от обвинения, столь очевидно абсурдного…
Прошла минута, другая. Наконец она подняла проницательный взгляд на стоявшего перед ней человека и мягко заметила:
— Ничто не заставляет меня отвечать вам хотя бы потому, что у вас нет права меня допрашивать. Однако, к чему отрицать, в документе о моем рождении записано именно это имя — Пеллегрини, превращенное в Джузеппину Бальзамо, графиню де Калиостро по моей воле, так как все эти имена восходят к одной личности — Джузеппе Бальзамо.
— Вашему отцу?
Женщина пожала плечами вместо ответа. Из осторожности? Или презрения? Или, может, протестуя против явной нелепицы?
— Я не хочу рассматривать ваше молчание ни как признание, ни как отрицание, — заговорил Годфруа д'Этиг, повернувшись к своим друзьям. — Слова этой особы не имеют никакого значения, и было бы пустой тратой времени их оспаривать. Мы здесь для того, чтобы принять решение по делу, которое в общих чертах известно всем вам. Но большинство здесь присутствующих не знакомы с некоторыми подробностями, поэтому приведу факты, по возможности, коротко, и прошу вас слушать со всем вниманием. — Он взял у Боманьяна несколько заранее подготовленных листков и начала читать: «В начале 1870 года, то есть за четыре месяца до начала войны между Францией и Пруссией, из множества иностранцев, нахлынувших в Париж, никто не привлекал такого внимания, как графиня Калиостро. Красивая, элегантная, щедро сорящая деньгами, почти всегда одна или в сопровождении какого-то молодого человека, выдававшего себя за ее брата, графиня была принята всюду, стала желанной гостьей и предметом пристального любопытства во всех модных салонах. Поначалу интриговало одно ее имя, потом к этому добавились чары более тонкие и властительные. Графиня всем своим обликом и манерами очень напоминала своего великого предка. Она поражала воображение толпы, предсказывая будущее и вызывая тени прошлого.
Роман Александра Дюма-отца, появившийся как раз в это время, вновь ввел в моду Джузеппе Бальзамо, более известного под именем графа Калиостро. Прибегая к тем же приемам, графиня объявляла, что знает секрет вечной молодости, открытый знаменитым чернокнижником, и с улыбкой рассказывала о таких событиях, встречах и беседах, участником которых мог быть только современник Наполеона I.
Перед ней открылись двери дворца Тюильри, а вскоре графиня была принята и самим императором Наполеоном III. Поговаривали даже об интимных сеансах у императрицы Евгении, на которые приглашались ближайшие ее друзья, сливки общества.
Вот что говорилось в одном из номеров нелегально выпущенного журнала «Шаривари», почти весь тираж которого вскоре был конфискован полицией: «Настало время открыть читателям глаза на новоявленную Джоконду. Первое впечатление от знакомства с этой потрясающей женщиной трудно осознать и еще труднее выразить словами. Есть в ней что-то девственно-нежное и в то же время извращенно-жестокое. Справедливо ли это ощущение? Во всяком случае оно появляется у всех, кто встречается с ней взглядом, кто видит это необыкновенное существо. Сколько проницательности и тайного лукавства в ее глазах, сколько горечи в ее неизменной странной улыбке! Вековая мудрость и огромный жизненный опыт отражаются в чертах ее божественного лика. И не так уж удивляет, когда она называет свой возраст: восемьдесят лет, ни много ни мало! Говоря о своем возрасте, она извлекает из кармана золотое зеркальце, льет на его поверхность две капли из крохотного флакончика, потом вытирает зеркальце и смотрится в него. И молодость вновь возвращается к ней! Вот что она ответила на наш вопрос:
— Это зеркало принадлежало самому Калиостро. Для тех, кто глядит в него, время останавливается. Взгляните — на крышке выгравирована дата: «1783». А ниже начертаны четыре загадочных строчки. В них заключена тайна времени, тот, кто раскроет этот секрет, станет царем царей, властелином всех народов.
— Можно ли посмотреть на эти письмена? — спрашивает кто-то из присутствующих.
— Почему бы и нет? Знать еще не значит разгадать, даже у великого Калиостро не хватило на это времени. Я могу передать вам лишь звуки, но не тайный смысл этих слов:
Затем она говорит с каждым из нас по отдельности и делает одно поразившее всех пророчество. Графиня Калиостро обращается к императрице:
— Пусть ваше величество слегка подышит на поверхность этого зеркальца, — она протягивает государыне пресловутое зеркало.
Затем, внимательно рассмотрев блестящую поверхность, она шепчет:
— Я вижу нечто необыкновенное… Этим летом вспыхнет война… Она окончится победой. Войска возвращаются, проходят под сводами Триумфальной арки… Я слышу крики: «Император! Слава императору! Слава венценосному повелителю!»
Годфруа д'Этиг прервался, немного помолчал, потом произнес сумрачно:
— Поразительный документ! Ведь это было напечатано за несколько дней до объявления войны! Так кем же была эта женщина, эта авантюристка? И разве ее лживые предсказания, воздействуя на слабый разум несчастной императрицы, не могли привести в действие механизмы высокой политики? Разве они не оказали влияния на развязывание войны, приведшей к катастрофе 1870 года?
В том же номере «Шаривари» приводится однажды заданный графине вопрос: «Допустим, вы и вправду дочь Калиостро, но кто же ваша мать?» — «Моя мать, — отвечала она, — ищите ее в самых высоких сферах… Это Жозефина Богарне, будущая супруга Бонапарта, будущая императрица…»
Полиция Наполеона III, разумеется, не могла оставаться безучастной. В конце июня она подготовила для правительства краткий доклад, составленный на основе донесений лучших агентов. Я прочитаю вам и этот документ:
«Итальянский паспорт синьоры, с оговоркой лишь относительно даты рождения, оформлен на имя Джузеппины Пеллегрини-Бальзамо, графини де Калиостро, родившейся 29 июля 1788 года в Палермо. В Палермо, среди архивов прихода Мортапрена, было обнаружено заявление о регистрации новорожденной Джузеппины Бальзамо, дочери Джузеппе Бальзамо и Жозефины де ля П., подданной короля Франции. Была ли это Жозефина де ля Паше де ля Пажери, дочь разведенного к тому времени виконта де Богарне и, следовательно, будущая супруга генерала Бонапарта? Я провел тщательную проверку. Из письма некоего высокопоставленного чиновника Парижской судебной палаты можно узнать, что в 1788 году он собирался арестовать господина де Калиостро в связи с делом о похищении ожерелья Марии-Антуанетты. Тот проживал под именем Пеллегрини в небольшом особняке в Фонтенбло, где каждый день его навещала высокая и стройная женщина. Для сведения: Жозефина Богарне в то время жила также в Фонтенбло, она была, как вам известно, высокой и стройной. Накануне того дня, когда его должны были арестовать, Калиостро исчезает. На следующий день Фонтенбло неожиданно покидает и Жозефина Богарне.
Месяцем позже в Палермо рождается девочка. Эти совпадения весьма многозначительны. Восемнадцатью годами позже императрица Жозефина вводит в высший свет юную девушку, представив ее как свою крестницу. В скором времени она завоевала такое расположение императора, что Наполеон веселится и радуется в ее обществе, как ребенок. Как ее зовут? Жозефина, или Жозина.
Империя пала. Жозина встречается с царем Александром I и едет в Россию. Какой титул носит красавица? Графини де Калиостро».
Барон д'Этиг ронял эти слова среди гробовой тишины зала. Все внимали его речи с глубочайшим вниманием. Рауль, совершенно сбитый с толку невероятной историей, тщетно пытался уловить в лице графини хоть какой-то след страха, удивления, волнения, — оно было совершенно спокойным и бесстрастным, и только чуть заметно улыбались ее прекрасные глаза.
— Этот доклад и еще, вероятно, то опасное влияние, которое графиня оказывала на двор императрицы, решили ее судьбу, — продолжал барон. — Был отдан приказ о высылке из Франции графини и ее брата. Брат выехал в Германию, она — в Италию. Некий молодой офицер сопровождал ее в поезде до Модены. Высадив ее на вокзале, он поклонился ей и сказал несколько вежливых слов на прощанье. Он выполнил приказ. Звали этого офицера герцог д'Арколь. Именно он помог нам добыть конфискованный номер «Шаривари» и секретный доклад полиции. Наконец, это он только что в вашем присутствии подтвердил, что сейчас, здесь, перед вами находится действительно та особа, с которой он впервые встретился двадцать четыре года тому назад…
Герцог д'Арколь поднялся и глухо, но отчетливо сказал:
— Я не верю в чудеса, но то, что я должен сообщить, прозвучит как свидетельство о чуде. Что ж, пусть так. Клянусь честью солдата, это та самая женщина, которую я высадил в Модене четверть века тому назад!
— И с которой вы простились весьма быстро и холодно, без единого комплимента, — тихонько добавила Жозефина Бальзамо.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил пораженный герцог.
— Я хочу сказать, что в то памятное утро французскому офицеру хватило вежливости лишь на самые сухие и официальные слова. — В ее голосе прозвучала легкая ирония.
— Что это значит?
— Это значит лишь то, что вы могли бы проявить больше любезности.
— Возможно… — отвечал герцог д'Арколь, с видимым трудом напрягая свою память.
— Вы наклонились к изгнаннице, сударь, поцеловали ей руку — поцелуй длился чуть больше положенного. Вы сказали: «Надеюсь, сударыня, вы не забудете минуты, которые нам довелось провести рядом. Что касается меня, я их не забуду никогда!»
Она повторила, подчеркивая последнюю фразу: «Никогда, вы слышите, сударыня, никогда!»
Герцог д'Арколь умел держать себя в руках, но, услышав точное повторение слов, сказанных мимоходом четверть века тому назад, он впал в такое смятение, что мог лишь пробормотать:
— Разрази меня гром!
Но тотчас же выпрямился и перешел в наступление, заговорив прерывисто, срывающимся от волнения голосом:
— Да, я забыл, сударыня. Ибо как ни приятно было воспоминание об этой встрече, второе наше свидание начисто стерло его из моего сердца.
— Когда же мы встретились вновь, сударь?
— В начале следующего года, в Версале. Я сопровождал французскую делегацию, уполномоченную заключить мирный договор с пруссаками на самых унизительных для нас условиях. Я узнал вас. Вы сидели в кафе с германским офицером, пили вино и смеялись. В тот день я понял все! Мне стала вполне ясной ваша роль на вечерах в Тюильри. И я догадался, чье задание вы выполняли!
Все эти разоблачения, весь рассказ о перипетиях этой фантастической жизни занял от силы десять минут. Факты были убийственными, тем более жуткими, что относились ко времени вековой, полувековой и четвертьвековой давности…
Рауль д'Андрези не мог прийти в себя от изумления. Сцена, разыгравшаяся на его глазах, казалась ему эпизодом из романа ужасов или скорее из какой-то мрачной и дикой мелодрамы. К тому же заговорщики, собравшиеся здесь, в старинном зале, тоже мало походили на обыкновенных людей. В тусклом сиянии свечей, едва помогавших солнцу осветить закоулки огромного помещения, зловещие фигуры присутствующих казались призрачными, бесплотными…
Рауль хорошо знал, как умственно ограничены все эти нормандские бароны — последние обломки давно минувшей эпохи. И все же, черт возьми, неужели они совсем лишились разума, если не понимают всей несуразности выдвинутых против пленницы обвинений? Но поведение графини Калиостро, сидевшей лицом к лицу с этими людьми, казалось еще более необъяснимым. Почему она молчала, тем самым как бы соглашаясь с обвинением? Неужели она не опровергла легенду о вечной молодости потому, что та ей льстила и существование ее каким-то образом отвечало ее целям? Быть может, она гнала от себя мысль об опасности и считала всю эту сцену всего лишь неудачной шуткой?
— Таково ее прошлое, — говорил в заключение барон д'Этиг. — Я не буду утомлять ваше внимание рассказом о последующих событиях. Отмечу лишь, что на протяжении всех этих лет Джузеппина Бальзамо, графиня де Калиостро стояла за кулисами самых печальных для нашей страны эпизодов — трагикомического заговора генерала Буланже, грандиозного скандала вокруг строительства Панамского канала и так далее. У нас есть лишь косвенные свидетельства, что она причастна ко многим тайным и грязным делам. Перейдем к современности. Однако предоставим слово ей самой. Можете ли вы, мадам, что-либо возразить относительно фактов, приведенных мною раньше?
— Да, — прошептала она.
— Что ж, говорите!
Молодая женщина начала, почти не скрывая насмешки:
— Я вижу, что попала во власть средневекового судилища. Уж не считаете ли вы все сказанное здесь неопровержимыми доказательствами, достаточными, чтобы отправить меня на костер как колдунью, еретичку, шпионку?
— Нет, — возразил Годфруа д'Этиг. — Все эти разнообразные документы и свидетельства были сообщены присутствующим с другой целью — как можно яснее обрисовать ваш портрет, сударыня!
— И вы полагаете, что достигли этой цели?
— В той мере, в какой это необходимо нам, да, достиг.
— Вы довольствуетесь малым.
— Кроме того, вы сами признались…
— В чем?
— Вы напомнили герцогу д'Арколю слова, произнесенные на вокзале в Модене.
— Да, но что из этого? — удивилась она.
— Вот три портрета. Не вы ли изображены на каждом из них?
Она взглянула на портреты и ответила утвердительно.
— Вот как! — воскликнул барон. — А ведь первый из них датирован 1816 годом — миниатюра с Жозины, графини Калиостро. Эта фотография относится к 1870 году. А третий портрет сделан в Париже совсем недавно. И все три подписаны вами: тот же рисунок букв, тот же характерный росчерк.
— Но что это доказывает?
— Что одна и та же особа…
— Одна и та же особа, — перебила его графиня, — сохранила в 1894 году тот же облик и даже цвет лица, что и в 1870, и в 1816 годах. Теперь вы отправите меня на костер?
— Не надо смеяться, сударыня. Вам ведь хорошо известно, что в кругу этих людей ваш смех звучит отвратительным богохульством.
Поделиться книгой: