Помоги проекту - поделись книгой:
Несмотря на уверенность в себе и успехе своей затеи с Филиппом, Жаклин, тем не менее, была по-настоящему удивлена, когда увидела его у порога своего дома.
«Милая, прости меня за вторжение в твое пространство, прости, что беспокою в тяжелый для тебя час, но я не мог больше ждать. И сейчас, стоя перед тобой, молю принять этот скромный дар, а вместе с ним – мое сердце». Филипп протянул Жаклин коробочку с кольцом. Огромный бриллиант ярко сверкнул на солнце, ослепив помутившийся от счастья разум женщины.
Тем не менее, она нашла в себе силы устоять на ногах и скрыть свое торжество от стоявшего на одном колене мужчины. Она скромно потупила взор и жеманно ответила:
«Дорогой, мы не торопимся с тобой? Ведь у тебя есть дочь. А вдруг она меня не захочет принять?»
На что Филипп сказал: «Милая Жаклин, пусть тебя не беспокоят эти мелочи, предоставь мне самому решить все. Тебе же обещаю одно – ты никогда не пожалеешь, если сегодня скажешь мне „да“».
«Да!» – с легкой дрожью в голосе подобно нежной трепетной лани ответила хитрая, изворотливая, мелочная молодая особа.
Но разве может мужчина, опьяненный сексуальной энергией, страстью, а именно эту энергию Жаклин применила по отношению к Филиппу, увидеть истинное лицо женщины, каким бы он дальновидным ни был?! Если женщина лелеет коварные планы и хочет утаить от мужчины свое истинное лицо, то он будет видеть только то, что она захочет ему показать. И до тех пор она будет в маске, пока не наступит день, когда она твердо поймет, что избранник от нее никуда не денется. Вот тогда все маски упадут на пол, а острые коготки будут выпущены из мягких лапок.
Сколько времени может пройти до этого момента? Иногда многие годы! Пока в душе будет страх потерять то, чего она добилась, до этого момента она будет защищать то, чем она дорожит. При этом мужчина всегда будет убежден, что это он добился женщины, а не она завоевала его.
Поэтому очень часто от мужчин можно услышать: «Не понимаю, что произошло с моей женой, раньше она была совсем другой!» Так и хочется ответить в таком случае: «Бедный, маленький мальчик! Тебя просто обвели вокруг пальца! Она всегда была такой. Только ты этого не видел».
Так и Филипп не увидел истинного лица Жаклин. Наверное, даже сто человек, собравшись вместе, не смогли бы его переубедить в отношении его избранницы. Да и переубеждать было некому. Друзья, знакомые, сотрудники, зная, как страдал Филипп после смерти жены, были только рады видеть его вновь счастливым.
И только Эстель, которой на тот момент исполнилось тринадцать лет, даже мысли не допускала о том, что отец когда-нибудь приведет в дом другую женщину. Для себя она решила, что если это случится, то поступок отца она будет считать предательством по отношению к ней и памяти матери.
Время шло, Филипп ни разу не упомянул о своем намерении связать себя вновь узами брака, пусть даже в отдаленном будущем, и девочка успокоилась и решила для себя, что отец никогда не сможет полюбить другую женщину, что он так же, как и она сама, свято чтит память покойной Авроры.
Эстель после смерти матери повзрослела. Ее фигура еще не имела округлостей, свойственных фигуре молодой девушки. Телосложением она была скорее похожа на мальчишку-сорванца, на которого прохожие вряд ли обратили бы внимание. Но ее волнистые, светлые волосы, каскадом спадающие до талии, и небесно-голубые бездонные глаза, невольно обращали на себя внимание каждого.
Филипп со временем настолько отдалился от дочери, что совсем перестал интересоваться ее делами и ее душевным состоянием. Он все еще считал дочь маленьким ребенком. И когда он решил познакомить Эстель со своей «дамой сердца», то не только не поговорил с ней об этом, не поинтересовался ее мнением, но даже не предупредил заранее о предстоящем знакомстве.
Историческая встреча проходила в модном ресторане. Эстель думала, что отец просто решил поужинать с ней вне дома, но Филипп, не глядя на дочь, произнес: «Сейчас к нам присоединится моя знакомая, я хотел бы, чтобы ты с ней была любезна». О любезности он мог бы и не предупреждать свою дочь, она с младенчества усвоила прекрасные манеры и всегда была вежлива со всеми.
Услышав слова отца, Эстель почувствовала острую боль в области сердца. А в голове пронеслось: «Неужели он говорит о том, о чем мне даже не хочется думать? Неужели он решил познакомить меня с женщиной, которая значит для него нечто большее? Мамочка, я никогда не приму ее! И сделаю все, чтобы они расстались».
Филипп больше не произнес ни слова. Молчала и Эстель.
В эту минуту в дверь ресторана вошла Жаклин. Она не вошла, а словно впорхнула, и плавной походкой, не оглядываясь по сторонам, поплыла к своей цели – прямо к их столику. Хотя со стороны это больше напоминало движение удава к своей добыче. По ее поведению и походке было видно, что женщина посещает такие места не впервые. Она была хорошо сложена и довольно мила. На вид ей было не больше двадцати пяти. Все казалось в ней безупречным. Разве что в ее взгляде было что-то отталкивающее, нечеловечески звериное, но не каждый мог это заметить. Нужно было обладать невероятной интуицией, чтобы понять, что за человек вошел в зал и сел за стол, где сидели Филипп и его юная дочь.
Девочке с первой секунды не понравилась ее будущая мачеха. Она видела в ней не милую, добрую, нежную, заботливую женщину, какой та казалась отцу, а хитрую, изворотливую даму, которая хочет разрушить их хорошие отношения с папой.
И Эсти не ошиблась.
В тот вечер после ужина у ребенка неожиданно поднялась температура и началась сильнейшая рвота. Домашний доктор, осмотрев ее, не смог определить причину, вызвавшую столь резкое ухудшение здоровья. Это был знак, посланный Филиппу свыше: «Остановись! Ты поступаешь неправильно! Ты ради ложной любви обрекаешь себя, и самое главное, своего ребенка на страдания!». Так кричал внутренний голос Филиппа. Но, к сожалению, мужчина был ослеплен своим «новым чувством», обманут сладкими речами Жаклин и не понимал, что они подобны пению сирен, обрекающих на гибель всех, кто их слышит.
Свадьба была назначена через две недели после совместного ужина в ресторане. Мнением дочери Филипп даже не поинтересовался, не говоря уже о том, чтобы к нему прислушаться.
Жаклин же по поведению девочки в тот вечер в ресторане поняла, что любви между ними не будет. Эстель была безукоризненно вежлива, но предельно холодна, она не поддалась чарам новой «возлюбленной» отца, и обеим женщинам – маленькой и взрослой – было ясно, что между ними не суждено сложиться даже просто приятельским отношениям. Однако Жаклин, трезво оценивавшей ситуацию, было абсолютно все равно, как повела себя девочка и как она будет себя вести в дальнейшем. Она и не собиралась заводить дружбу с дочерью Филиппа. У нее была иная цель. Получив уверенность в том, что Филипп крепко сидит на ее крючке, Жаклин решила, что ей удастся полностью вытеснить Эстель из его жизни.
Поэтому сразу после знакомства с девочкой Жаклин стала упорно прикидываться «бедной и несчастной», «оскорбленной в своих чувствах» женщиной. Она, способная «любить весь мир», столкнулась с враждебностью ребенка, и объяснить эту враждебность можно было лишь одним чувством – «ревностью». Жаклин почти ежедневно до свадьбы твердила Филиппу, как она переживает, что девочка ее не примет, как боится стать причиной страданий Филиппа и ребенка, как не хочет этого. Она с наивным видом спрашивала, не поторопились ли они со свадьбой и не лучше ли будет ей уехать в другой город на время? На что в ответ она всякий раз получала от Филиппа категоричное «нет». Это льстило ее разбушевавшемуся самолюбию, и она была уверена: победа будет быстрой и легкой.
Две недели незаметно пролетели в хлопотах и приготовлениях к свадьбе. За два дня до начала торжества Филипп привел Жаклин в свой дом, чтобы та выбрала для себя комнату и приобрела все необходимое по своему вкусу и усмотрению. В доме было четыре свободные комнаты, но ни одна из них не приглянулась Жаклин. Ее выбор пал на комнату Авроры. Филипп был не против и в ту же минуту дал распоряжение освободить комнату и переоборудовать согласно пожеланиям новой хозяйки. В эту минуту Эстель находилась в комнате матери, и сердце ее было окончательно разбито тем, с какой легкостью отец согласился выполнить это, кощунственное по мнению Эстель, желание женщины. И, как только горничные принялись выносить вещи, девочка с криками «Нет!» стала вырывать их из рук прислуги.
Горничные, как и все в доме, любили Эстель и пожалели девочку: пока хозяина не было дома, подняли вещи и любимое кресло матери на чердак. Там было просторно, и Эстель всегда с удовольствием проводила там время. Теперь Эстель принялась с любовью развешивать и расставлять вещи и принадлежности матери. А затем, свернувшись калачиком в любимом кресле Авроры, уснула. Ей не хотелось спускаться вниз, чтобы не видеть, как будут выносить мебель из комнаты дорогого ей человека и как будут обустраивать там все по-новому для «отвратительной особы».
У нее просто темнело в глазах, когда она думала о Жаклин. Ненависть, которая до сих пор была неведома ребенку, словно проснувшийся вулкан, рвалась наружу, испепеляя ее душу и причиняя боль. Эстель никогда не была агрессивной, зато такой по природе своей была Жаклин. И ее агрессия по отношению к девочке, как заразная болезнь, легко передалась ребенку, закрепившись в ее нежной душе.
Молодая обольстительница, много лет добивавшаяся своего, смогла сделать мужчину не только слепым, но и глухим, когда разговор касался ее. Филипп, ослепленный новой любовью, не хотел слышать о своей новой пассии ничего плохого ни от кого, тем более от самого близкого и родного существа на земле – от собственной дочери. И ее недовольство будущей мачехой он списывал на детскую ревность и легко отмахивался от нее рукой.
До свадьбы Жаклин вела себя безупречно, и со стороны казалось, что она делает все, чтобы ребенок изменил свое отношение к ней. Но Эстель была непреклонна. И чем больше Жаклин пыталась с ней заигрывать, тем сильнее отгораживалась от нее девочка, отвергая все насквозь неискренние попытки.
И вот наступил наконец день свадьбы.
Жаклин облачилась в белоснежное платье и фату длиною в шесть метров, которую должны были нести ее племянницы и племянники, а затем пригласила к себе Эстель. Мило улыбнувшись прислуге, невеста попросила оставить ее вдвоем с будущей падчерицей. Глядя ребенку в глаза, она сказала: «Если я сегодня во время торжества увижу хоть раз твою недовольную морду, ты пожалеешь о том, что когда-то появилась на свет. Ты меня поняла?» Женщина чувствовала себя без пяти минут хозяйкой этого большого дома. Она больше ничего не боялась. Она достигла цели и не собиралась упускать своего счастья.
Эстель, как ошпаренная, выскочила из комнаты. Она забилась в комнату высоко под крышей, ставшую для нее укрытием. Это было ее потаенное место, куда после смерти матери она приходила все чаще и чаще. Теперь эта комната ей стала еще ближе и дороже, еще милее. Ведь всюду: на кресле-качалке, диване, шкафу, развешанные с большой любовью, были вещи ее матери, собранные и принесенные сюда.
Взяв в руки платье матери, девочка уткнулась в него лицом, слезы градом хлынули из ее глаз, и она, не сдерживая плач, простонала: «Мамочка, родная моя, помоги мне, пожалуйста! Дай силы мне…»
Сколько времени проплакал ребенок? Час, два… Да она и сама не знала. Ее всхлипывания становились все тише и тише. И наконец она уснула в кресле, в котором так любила сидеть ее мать.
Свадьба была в разгаре. Гости веселились и поздравляли молодых. И никому не было дела до Эстель. Ее хватились только поздно вечером. Отец, зайдя в ее комнату, не обнаружил там никого. Он даже немного растерялся, не ожидая от дочери подобной выходки. Жаклин, стоявшая рядом, произнесла: «Дорогой, мы зря с тобою поженились! Я же говорила тебе, что девочка меня не примет и попытается сделать все, чтобы разлучить нас». На что Филипп ответил: «Что ты, милая! Нет в мире силы, способной встать между нами. Никто и никогда не сможет тебя у меня забрать. Теперь я даже смерти не позволю это сделать. А эта малявка, – он впервые не назвал дочь по имени, – у меня еще получит за такое поведение».
В эту минуту, разгоряченный алкоголем, эмоциями от торжества и яростью от пропажи дочери, он не видел никого вокруг, хотя рядом, в двух шагах от него, стояла его побледневшая от услышанного дочь. Она только недавно проснулась и спустилась вниз. Резко обернувшись, отец увидел ребенка и замахнулся, чтобы дать ей пощечину. Жаклин быстро перехватила руку мужа и сказала: «Ну что ты, милый, девочка ведь нашлась. Она жива и здорова. И намерена идти спать. Правда, милая?»
Эстель, ничего не ответив, молча ушла в свою комнату. Там, оставшись наедине с собой, она вновь начала плакать и вновь обратилась к той, кого уже не было рядом: «Мамочка! Милая, что стало с моим отцом? Почему он не похож на себя? Ведь он нас так любил! Куда ушла его любовь?! Помоги мне! Родная! Забери меня с собой! Видишь, я стала здесь лишней!»
Как знать, может быть, мать слышала ее. Только ответить ничего не могла, как ничего не могла и сделать. Лишь выплакав все слезы, девочка забылась беспокойным сном.
Теперь жизнь Эстель превратилась в кромешный ад. Очень часто Филипп, возвращаясь поздно домой, заставал Жаклин блуждающей по комнатам с блаженной улыбкой на лице. Она собирала вещи Эстель, разбросанные по всем четырем этажам огромного дома.
«Что это?» – спросил он, впервые застав за таким занятием жену. «Это Эстель – мило улыбаясь, ответила ему женщина. – Дочка играла уже после того, как горничная ушла отдыхать. В этом нет ничего страшного, дорогой. Мне не трудно убрать все за ребенком». Разве мог «дорогой» знать, что Эстель не выходила из своей комнаты целый день, а вещи перед самым приходом мужа разбросала сама Жаклин?
Однажды мачеха заявила, что у нее пропали серьги и дорогое колье. Обыскали весь дом, комнаты прислуги. Драгоценностей нигде не было. Но вскоре их нашли. Нашли в детской комнате, где раньше играла Эстель. Филипп был вне себя от ярости. Казалось, еще минута, и он набросится на ребенка. Но, как всегда, ее «спасением» стала мачеха: «Дорогой, успокойся, не стоит реагировать так на мелочи, ведь все уже нашлось. Я думаю, Эстель взяла украшения просто поиграть и забыла сказать об этом». И Филипп вновь поверил ее лицемерию. Ему и в голову не пришло, что все это устроила сама его обожаемая Жаклин, собственноручно подложив драгоценности в комнату ребенка.
Что было проще? Поставить камеры по всему дому, и дело с концом! Но у Филиппа даже мысли такой не возникало. Он доверял тем, кто был рядом с ним. А уж проверять свою жену – тем более никогда бы не стал. К тому же он был уверен в искренности Жаклин, никогда не сомневался в ее честности и порядочности. Мужчина был убежден: его дочь мстит женщине за то, что та заняла место ее матери. Он и сам заметил, что Эстель в последнее время стала его сторониться и на все обвинения ничего не отвечала, а только отмалчивалась.
Каждый раз, когда мачеха оказывалась наедине со своей падчерицей, она пыталась унизить девочку, оскорбить ее, но стоило только рядом появиться отцу, она вела себя совершенно по-другому: и «милая» Эстель у нее, и «нежная», и «умница», и «красавица», и «как со вкусом она одевается», и «как хорошо она читала», и «как хорошо она пела», и «как хорошо она играла на рояле»…
Эстель, столкнувшись с таким коварством, но не в силах сопротивляться ему, постепенно уходила в себя.
Филипп еще меньше интересовался дочерью. И только иногда можно было услышать его незаинтересованный вопрос: «Как ты сегодня?», и короткий, ничего не значащий ответ Эстель: «Хорошо».
Если раньше она пыталась рассказать отцу о том, что происходит за его спиной, объяснить ему, что мачеха вовсе не такая хорошая, какой хочет казаться, то видя, что отец ей не верит и считает, что она просто его ревнует, она совсем замкнулась и преимущественно молчала, либо говорила, что занята уроками или что у нее что-то болит.
Каждый раз, сама создавая очередной повод для скандала, Жаклин при Филиппе тут же стеной вставала на защиту девочки. Но ей было мало того, что она фактически разлучила отца с дочерью, ей хотелось полностью подчинить себе Эстель, добиться от нее мольбы о пощаде, полного повиновения. Но этого не происходило, и Жаклин не находила себе места оттого, что ребенок не уступал ей.
Эстель не боялась ее, она иногда только молча смотрела на мачеху, да так, что той становилось не по себе. Женщина не просто боялась этого взгляда, он словно обдавал ее ледяной водой. Однако она не унималась, а становилась все более изощренной в своих уловках, решив любым путем сломить упрямство ребенка. Поведение девочки она считала проявлением скверного характера.
У Жаклин была одна тайна, которую она не раскрыла Филиппу. Еще до замужества она узнала, что бесплодна, но понимала, что это значительно уменьшает ее шансы выйти замуж за своего избранника. И вот теперь Филипп страстно желал иметь наследника. Жаклин же знала, что выполнить его желание не в ее силах. Однако, она была не из тех, кого смущают подобные трудности.
Однажды Жаклин, «сияя от счастья», призналась мужу в том, что беременна. Филипп был просто на седьмом небе. Дав возможность мужу насладиться ощущением счастья от приятной новости, она проявила еще большее коварство по отношению к Эстель. Как-то, выходя из бассейна, Жаклин поскользнулась и упала, разбив коленку. Когда Филипп вечером вернулся домой, он застал рыдающую жену в постели. А рядом с ней сидел семейный доктор, который недавно положил в свой саквояж довольно увесистый конверт с деньгами «за услугу», предоставленную им Жаклин.
– Милая, – бросился муж к ней, – что случилось?
– Дорогой, – всхлипывала женщина, – Все пропало! Мы потеряли его! Мы потеряли нашего ребенка!!!
– Как это произошло?! – воскликнул Филипп.
– Я сегодня плавала в бассейне, а когда выходила оттуда, ко мне подошла Эстель. Мне захотелось обнять ее, но она оттолкнула меня. Я поскользнулась и упала. Видишь? – она показала разбитое колено, – Но это еще не все. Врач сказал, что я никогда больше не смогу иметь детей!!! Что мне делать, дорогой?…
Филипп, не дослушав жену, взбешенный, ворвался в комнату дочери и ударил ее по лицу, процедив сквозь зубы: «Не-на-ви-жу!»
Эстель, ничего не понимая, смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Он выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью. Это была последняя капля, которая переполнила чашу терпения ребенка. И девочка решила для себя – завтра она просто не вернется домой, а уйдя на любимую скалу над берегом моря, покончит сразу и со всем. Взяв в руки любимую куклу, подаренную ей когда-то матерью, она сказала: «Мамочка! Родная, прости меня, пожалуйста. У меня больше нет сил, мы скоро с тобою встретимся. Мамочка, это так больно и так несправедливо, что лучше мне уйти. И завтра я сделаю это».
Тут даже камень заплакал бы. А разве может душа матери, даже умершей, выдержать и не ответить дочери? И мать ответила.
Вещий сон
Этой ночью Эстель приснился сон. Она оказалась в живописном месте, не похожем ни на одно из тех, где она когда-либо бывала. А за свои тринадцать с небольшим лет, девочка объездила очень много стран. В своем сне она шла по узкой дорожке, по обе стороны которой, росли цветы необыкновенной красоты. А чуть поодаль, в две шеренги росли фруктовые деревья, на них висели разнообразные невиданные плоды. И вдруг дорогу ей преградило огромное упавшее дерево.
Девочка стала искать возможность преодолеть преграду, но не могла пройти ни в одну, ни в другую сторону, словно невидимая стена закрывала путь. И тут она увидела – навстречу ей по дорожке идет мать.
«Мама!» – закричала Эстель, не слыша своего голоса.
«Мама!» – вновь, еще громче, закричала девочка. Но ее крик снова растворился в пространстве и она вновь не услышала себя.
«Ма-а-а-а-а-ма-а-а-а!» – еще громче закричала дочь, боясь, что мать исчезнет. Но этого не произошло. Через доли секунды ее дорогая и любимая мамочка, образ которой почти стерся из памяти, улыбаясь, стояла рядом. Эстель как завороженная с нежностью смотрела на мать, и вдруг та мысленно с ней заговорила: «Знаешь, милая, ты задумала недоброе, тебе очень рано еще идти ко мне. Жизнь у тебя будет долгая, но я не могу сказать тебе пока, что ждет тебя. Я знаю твое будущее, но мне не позволено о нем говорить. Мне лишь позволено тебя предупредить: выбрось дурные мысли из головы, иначе мы с тобой никогда не встретимся. Здесь все не так, как думают люди! Здесь все иначе! И все же я могу тебе помочь. В твоих украшениях есть старинный гарнитур – серьги, колье, кольцо и браслет. Ты как-то пыталась их примерить. Украшения мне подарил твой отец, когда сделал предложение стать его женой. Эти изделия очень дороги твоему отцу тем, что достались ему от бабушки. Завтра вечером отец придет домой раньше обычного. Возьми драгоценности и подари их Жаклин в его присутствии. Скажи, что ты стала взрослой и больше не будешь поступать, как ребенок. Завтра перед ними ты склонишь голову. Но знай, ты склоняешь ее не перед людьми, а перед Богом! Увидишь, как все изменится в ту же минуту».
Эстель проснулась и посмотрела на часы. Было три часа ночи. Она не понимала, что с ней произошло. Была ли это явь или это был сон? Девочка закрывала глаза, пытаясь снова уснуть, чтобы еще раз увидеть маму, которая до этого ей никогда не снилась, но уснуть больше не удалось. До утра она не сомкнула глаз, а утром приняла решение поступить так, как советовала ей мать.
В тот вечер отец действительно пришел домой раньше. Такое бывало крайне редко. Увидев в окно своей комнаты отца, выходящего из машины, Эстель задумалась. Это обстоятельство заставило ее поверить в ночной сон. «Неужели мама знала наперед, что будет? Неужели есть выход изменить мою жизнь? Неужели наступит день, и я буду чувствовать себя спокойно?» Продолжая сомневаться и еще не веря в возможность изменить ситуацию, Эстель взяла приготовленные драгоценности и вышла в холл. Там уже находилась мачеха, которая со своей театрально-наигранной улыбкой шла навстречу отцу. Девочка все сделала так, как учила ее мама во сне: на глазах отца подошла к мачехе и, склонив голову, попросила прощения за свое поведение, пообещав исправиться, подарила набор украшений матери. Нужно было видеть лицо Жаклин, полное самодовольства и ликования. Мачеха, почувствовав полную победу, успокоилась.
После этого действительно все вокруг девочки стало меняться, как стала меняться и она сама. Чем старше становилась Эстель, тем мудрее.
Отец стал чаще заговаривать с Эстель, интересоваться ее делами, но девочке это было уже не нужно. Она считала его предателем и радости от общения с ним не испытывала. Зато Жаклин и здесь не дремала. Каждый раз, когда Филипп приходил в комнату дочери, она являлась туда же, без стука врывалась в комнату и пыталась увести Филипа, мягко поясняя ему, что Эстель уже взрослая и ей необходимо побыть одной. И он уходил, но девочке уже не было так больно, как это было раньше.
Ей очень легко давалась учеба, и она старалась уйти в нее с головой. И не только учебой занималась Эстель: музыка, пение, плавание, верховая езда – она полностью отдалась своим увлечениям. Только бы не быть дома рядом с мачехой. Однако Жаклин, несмотря на смирение девочки, продолжала ее ненавидеть и все время сравнивала со своей племянницей, которую иногда привозила в гости и которая точно так же, как и мачеха, доставала Эстель.
После того как Эстель подарила мачехе материнские украшения, та перестала устраивать спектакли для Филиппа, в которых Эстель представала неряхой, грубиянкой или воровкой. Но все еще гнобила и унижала девочку вместе со своей племянницей. Не имея своих детей, Жаклин уделяла очень много времени своим племянникам, да и на средства не скупилась. Все летнее время они проводили в гостях у любимой тетушки.
Друзья
Каждый раз на летние каникулы Эстель отправляли в Швейцарию, Англию, Америку, Новую Зеландию в специальные детские летние школы, где она обучалась английскому языку. После предательства отца девочка замкнулась и не хотела больше путешествовать, но мачеха настаивала на том, что изучать английский – необходимо, это может понадобиться в будущем, и Филипп всегда соглашался с нею.
Три года подряд Эстель собиралась в летний языковой лагерь с неохотой. Так было до тех пор, пока в Швейцарии она не познакомилась с Одетт, девочкой ее возраста, тоже француженкой, только с севера Франции. За время каникул они так привязались друг к другу, что, расставаясь, обе плакали и дали обещание обязательно встретиться на следующий год.
Однако их встреча произошла гораздо раньше.
Приближались рождественские каникулы. Эстель, пересилив неприязнь, которую испытывала к мачехе, впервые подошла к ней с просьбой: она просила уговорить отца отправить ее на рождественские каникулы в гости к подруге Одетт, с которой они почти ежедневно общались по телефону. Мачеха сразу согласилась помочь девочке, ведь это было ее первое обращение с просьбой. Филипп тоже дал свое согласие на эту затею. Так подружки Одетт и Эстель стали встречаться два раза в год: зимой и летом.
Они очень сблизились, даже внешне подружки были чем-то схожи. Но по-настоящему их объединяло не внешнее сходство, а родство душ, схожий взгляд на мир, общие интересы. Они так сроднились, что многие считали их сестренками. Да они и чувствовали себя сестрами. Одетт была для Эстель единственным другом, отрадой и утешением, той самой жилеткой, в которую иногда можно поплакаться, и никто об этом не узнает.
Когда девочки повзрослели, они стали встречаться гораздо чаще, а не только в каникулы и праздники. В начале Филипп был не против этой дружбы, он видел какой радостной была Эстель после разговора с подругой, но, попав под влияние Жаклин, он изменил свое мнение. Мачеха утверждала, что дружба между такой обеспеченной девушкой, как Эстель, и Одетт из семьи среднего достатка, ни к чему хорошему не приведет. Она постоянно убеждала Филиппа, что дочь должна искать друзей «своего уровня».
Со сверстниками «своего» круга Эстель не общалась, как не общалась и с молодыми людьми. Однажды прочитав о том, что первый мужчина неизбежно накладывает отпечаток на детей, которых женщина родит впоследствии, пусть даже не от него, она дала сама себе обещание, что ее первым мужчиной станет только тот, за кого она выйдет замуж. Поэтому она ждала момента, когда почувствует волнение истинной любви. Но пока ее сердце оставалось свободным, ни один молодой человек не вызвал ее интереса, в то время, когда девочки ее возраста уже давно успели влюбиться по несколько раз, а некоторые уже даже получили опыт первых сексуальных отношений.
Эстель была далека от всего этого. Она жила воспоминаниями о своей матери и ее мечтой, которая, как казалось девушке, становилась все реальнее и реальнее. А общение и знакомство с бездомными убедили ее в том, что желание матери появилось не на пустом месте и не было капризом скучающей обеспеченной женщины. Она поняла со всей очевидностью, что именно бездомные являются самыми социально незащищенными, именно они нуждаются в помощи больше, чем кто-либо другой. Эстель считала, что таких обездоленных сравнительно немного, а тех, кто живет в комфорте и достатке гораздо больше, поэтому, приложив усилия, можно будет без большого труда помочь таким людям.
Только бы поскорей получить образование, стать самостоятельной! И первый, кому она поможет, мечтала Эстель, будет ее друг, несостоявшийся скрипач Патрик.
К великому огорчению девочки, ее мечта помочь Патрику осталась несбывшейся. В год окончания школы, в один из холодных январских дней Эстель пришла в парк, чтобы встретиться в очередной раз со своим бездомным другом. Увидев его сидящим на скамейке, она радостно ускорила шаг, поеживаясь от холода, стоявшего в этот зимний день. «Ничего, – подумала Эстель, – сейчас мы пойдем в кафе и там согреемся». Однако, еще не дойдя до скамейки, девочка почувствовала неладное. Ее встревожило поведение Патрика, вернее полное его безучастие. Если раньше он, едва завидев ее, направлялся ей навстречу и радостно махал руками, то в этот день все было иначе.
Патрик сидел на скамье не шевелясь. Когда девушка подошла к своему другу, она увидела его широко открытые, словно стеклянные глаза.
«Привет!» – все еще радостно поприветствовала Эстель Патрика. Но он не ответил. «Ты что, не узнаешь меня?» – с этим возгласом она тронула его плечо. Патрик стал медленно заваливаться набок, и Эстель поняла, что он мертв.
Она заплакала и с криком «Не-е-е-т!» побежала обратно к машине, где ее ждали водитель и охрана. В эту минуту кто-то схватил ее за руку. Она попыталась вырвать ее, но ей это не удалось. Оглянувшись, она увидела друга Патрика, с которым они бродили вместе. Это был Фабрис, он был моложе, но его судьба уже тоже была поломана. «Не переживай так! – сказал мужчина. – Так даже лучше для него. Он очень много страдал от того, что стал таким. Знаешь, а тебя он любил как родную дочь. В последнее время только о тебе и говорил. Говорил, вот построишь ты дом, он первый уйдет к тебе жить. Ты только обязательно построй! Я тоже к тебе приду».
Эстель заплакала сильнее и пошла к машине. Она не объясняла, что произошло ни водителю, ни охране… Добравшись до дома, она спряталась на своем любимом чердаке и проплакала там почти до утра. Хорошо, что последнее время ее никто не беспокоил и она могла позволить себе делать все, что хотела. Тогда же, лишь под утро успокоившись и почти засыпая, она сказала про себя:
«Бог! Если ты есть, услышь меня: я обещаю тебе посвятить всю свою жизнь помощи людям, подобным Патрику. У тебя же прошу для себя только сил и знаний, чтобы привести в исполнение мое обещание. Если тебя нет, я сделаю это сама! С сегодняшнего дня желание моей матери стало и моим, самым главным и самым важным желанием моей жизни!»
Англия
Наконец наступил день, когда Эстель могла закрыть навсегда дверь злополучной школы, которая принесла ей столько разочарований и огорчений. Все плохое, как ей казалось, оставалось позади, а в будущее она уносила самое лучшее, что могла дать ей школа – бесценный багаж знаний. А вот что ждало ее впереди…
После окончания школы перед Эстель было открыто множество дорог. Одетт уговаривала ее поехать вместе учиться в Штаты, где та поступила на философский факультет, но отец Эстель был категорически против. Он сказал, что не отпустит так далеко единственную дочь, поставив ей четкое условие: выбирать любой университет в Европе. Эстель могла бы учиться и в Сорбонне, на которой так настаивал Филипп, и никуда не уезжать из страны. Ее ждала огромная, специально купленная для нее, отдельная квартира в Париже, пентхаус в центре. Но Эстель этого не хотела, ведь она так ждала момента, когда сможет уехать далеко-далеко. И теперь этот момент был так близок! К тому времени, как ей пришлось поступать в высшее учебное заведение, ей все настолько опостылело, что хотелось уехать как можно дальше.
Она могла выбрать и испанский, и немецкий университеты, была у нее возможность отправиться и в далекую холодную Россию, где она когда-то была с мамой.
Когда отец категорически сказал Америке «нет», Эстель настояла на Оксфорде. Филипп согласился.
Эстель легко сдала вступительные тесты на медицинский факультет. Она всегда мечтала помогать людям, и ей казалось, что больше всего пользы в осуществлении ее мечты принесет именно профессия врача и специализация в области психиатрии.
Отец позволил девушке учиться в Англии только с условием, что каждые две недели она будет проводить выходные дома. Для нее приобрели небольшую пятикомнатную квартиру в Оксфорде, отправили туда двух охранников, водителя и горничную. Эсти с детства привыкла получать помощь обслуживающего персонала, но никогда не кичилась своим превосходством, всегда с уважением относилась к чужому труду и с большой благодарностью постоянно делала небольшие подарки людям, которые обслуживали ее. Они девушку все очень любили.
Эстель была несказанно рада наконец уехать из дома и жить вдалеке от мачехи.
В первые два месяца она приезжала домой через каждые две недели, как и было обещано отцу, а потом, под предлогом занятий, стала все чаще откладывать поездки домой и возвращалась в отчий дом все реже и реже.
Теперь Эстель полностью отдалась учебе. В университете все было не так, как в школе. В их группе были юноши и девушки из разных стран и из семей разного достатка, но к ней отнеслись хорошо, как к любой другой сокурснице, ни в чем не выделяя ее и ни в чем не ущемляя. Со временем, уже ближе ко второму курсу, многие поняли то, что эта девушка отличается от других и занята она здесь вовсе не устройством личной жизни, как многие ее сокурсницы, стремившиеся найти бы парня побогаче да познатнее. Эстель в отличие от таких девушек получала именно образование. Такой целеустремленностью редко отличаются даже лучшие из студентов. У нее не было буквально ни минуты свободного времени: ее видели то с учебником в руках, то в спортзале, то в бассейне, а в выходные дни она продолжала занятия верховой ездой.
Однажды, это было уже в середине выпускного курса, в их группе появился очень яркий молодой человек по имени Ален. Это был красавец – спортсмен, прекрасно сложенный, ухоженный, всегда гладко выбритый, всегда идеально причесанный, одет он бы всегда с иголочки – так, словно пришел не на занятия, а на праздник. И всем было невдомек, что за этим красивым обликом кроется звериное нутро, что этот парень способен причинить боль другому человеку, совершенно не задумываясь.
Родители его переехали в Англию из США. Он был сыном американского дипломата и считал, что ему все позволено и весь мир должен стоять перед ним на коленях. Он не скрывал своих взглядов. Эстель не понравилась позиция молодого человека, и она сказала ему об этом прямо: «Это не твои заслуги, а заслуги твоего отца, а ты всего лишь пожинаешь его плоды. Когда ты сам добьешься многого в жизни, тогда сможешь говорить об этом так, как ты говоришь сейчас – „у меня есть“, „я могу“, – а пока ты еще ничего не можешь, ты можешь пока только учиться, чтобы достичь чего-то в будущем!» Сказано это было в аудитории в перерыве между лекциями в присутствии достаточно большого количества однокурсников. Большинство ребят поддержали Эстель, а на позицию Алена встали лишь те немногие, кто были такими же, как он, и смотрели на всех сверху вниз.
Поделиться книгой: