Помоги проекту - поделись книгой:
Вернулся Уолтер. Он раздулся от гордости, услышав об оценке своей службы королевой, и начал строить какие-то грандиозные планы завоевания Ольстера. Королева вознаградила его титулом кавалера Гэртера и герцога Эссекса — титулом, который и ранее был в их роду благодаря браку с Мэндвиллами.
Возвращение титула явилось знаком милости королевы. Теперь я была герцогиней и очень желала сопровождать мужа для вознаграждения ко двору, однако приглашение было, слишком очевидно, послано ему одному, и мне пришлось остаться.
Вернувшись, он начал рассказывать о последнем скандале. Как и следовало ожидать, в нем был замешан Роберт Дадли.
— Говорят, что граф Шеффилд, раскрыв измену жены с Лейстером, решился на развод. Но вообрази себе скандал, который обещал бы бракоразводный процесс. Не думаю, что это понравилось бы королеве.
— А она все так же любит его?
— Очевидно, да. Когда его нет возле нее, она становится сварливой и капризной и всюду следит за ним.
— Расскажи мне о скандале с Шеффилдом.
— Теперь это неважно. Он умер.
— Умер?!
— Да, как раз вовремя, чтобы избежать этого скандала. Нетрудно вообразить гнев королевы, если бы она узнала о связи Лейстера с леди Шеффилд.
— А как он умер?
— Говорят, его отравили.
— Люди всегда говорят такие вещи.
— Во всяком случае, он мертв, а это означает, что Лейстер может спать спокойно.
— А леди Шеффилд? …он женился на ней?
— Об этом я ничего не слышал.
— Какова из себя леди Шеффилд?
Уолтер пожал плечами. Он никогда не обращал внимания на женскую внешность. Он более интересовался политикой, чем частной жизнью, и только из-за важности положения Лейстера в политике он проявил интерес к скандалу с ним, и то это было важно для него в связи с возможностью отчуждения королевы от Лейстера.
Уолтера более всего интересовал план брака между Норфолком и Марией Шотландской, который пыталась привести в исполнение леди Скроуп, когда Уолтер вместе с моим отцом охраняли пленницу.
Норфолк всегда был дураком. Он был трижды женат, и все его жены умерли. Ему было за тридцать. Репутация королевы Марии и королевская кровь покорили его. Ее считали красивейшей женщиной в мире, и ее три умерших мужа соответствовали количеству его умерших жен.
Для такого глупого и тщеславного человека представлялось большой честью стать супругом королевы. Таким образом, план развивался. Норфолк был протестантом на словах и католиком в душе. Думаю, он всерьез мечтал стать королем Англии, он никогда не забывал, что его род выше и древнее, чем Тюдоры.
План не держали в секрете, и, когда он стал известен королеве, она послала за Норфолком. Все почувствовали в этом зловещее предупреждение Норфолку.
Королева при встрече сказала, что до нее дошла весть, будто Норфолк желает сменить свой титул графа на титул короля. Норфолк был настолько перепуган взглядом больших коричневато-рыжих глаз королевы, что начал все отрицать. Он утверждал, что королева Шотландская недостойна его руки и заподозрена в убийстве, а он привык спать спокойно. Когда королева сказала в ответ, что мужчина должен быть готов на риск ради короны, Норфолк ответил, что ему так же подобает быть принцем Норфолком в его родовом имении, как королеве — быть королевой в самом сердце Шотландии. Это опасное замечание с равным успехом могло быть отнесено к самой Елизавете — в отношении Гринвича. Затем он еще более вовлек себя в опасную игру, сказав, что не может жениться на Марии, зная, что она претендует на корону Англии и что, сделай он это, он станет соискателем короны Англии также.
Королева резко оборвала его.
Бедный глупый Норфолк! В тот момент он подписывал себе смертный приговор, не подозревая об этом.
Было удивительным слышать от гостей, приезжавших к нам, что граф Лейстер позабыл о стычке с Норфолком и принял его сторону.
Бог знает, что было тогда на уме у Роберта, но позже я обнаружила, что он может быть таким же хитрым и коварным, как и сама Елизавета. Полагаю, что он со страхом предвидел ее смерть — а Елизавета часто болела, и несколько раз в период болезни со времени восшествия на престол жизнь ее была в опасности — и, если бы это случилось, к власти пришла бы Мария Стюарт.
Роберт был такого типа человеком, который мог казаться мягким и услужливым в то самое время, когда замышлял злодейство. На первом месте у него всегда была личная выгода. Замыслив поддержать Норфолка, он пообещал ему организовать встречу с королевой, чтобы она оценила Норфолка по достоинству.
По опыту своей предыдущей встречи с королевой Норфолк должен был бы поостеречься. Елизавета, без сомнения, предупрежденная Робертом, поскольку для Роберта было характерным перебегать из одного лагеря в другой, задушила инициативу Норфолка изначально, и, как только он принялся излагать ей преимущества своего брака с Марией, ущипнула его за ухо и не отпустила до тех пор, пока он не застонал от боли.
— Советую вам, — сказала она, — позаботиться о своей подушке.
Она напоминала ему его же слова о том, что он любит спать спокойно на мягкой подушке, и, предлагая ей свой брак с Марией, он рискует поменять мягкую подушку на жесткое бревно, которое будет лежать у него под головой, пока топор палача не опустится на нее.
Сердце Норфолка, должно быть, упало в пятки; он опустился на колени и клятвенно заверял королеву, что не имел в мыслях жениться, а желал только послужить королеве.
К несчастью, он был неискреннен, а позже обнаружилось, что он состоял в тайной переписке с королевой Шотландской, более того, еще позже он опять втянулся в интригу с женитьбой на ней и пытался вызволить ее из заключения.
Уолтер был поглощен своими планами о колонизации Ольстера, поэтому, когда он бывал при дворе, до него долетало очень мало из новостей. Он был обеспокоен, так как угроза со стороны католиков нарастала, а отказ королевы выйти замуж еще более осложнял ситуацию. Пока королева была жива, страна была в руках протестантов, но с ее смертью страна вновь была бы втянута в гражданскую войну. Он рассказывал мне, что министры постоянно обсуждали между собой серьезность ситуации, без законного наследника королевской власти страна была уязвима, в особенности из-за содержащейся в плену королевы Шотландской. Уолтер соглашался с планами женитьбы Норфолка и передал мне, что его поддерживает даже сам Лейстер, полагая, что королеве Шотландии подобает взять в мужья англичанина. В таком случае, по плану, Норфолк уговорит Марию принять протестантизм, и, в случае смерти правящей королевы, религия в Англии не поменяется.
Уильям Сесил был против этого брака, но в стране было много влиятельных людей, которые хотели бы сместить его. Так как Лейстер присоединился к заговорщикам, те поручили ему объяснить королеве, в какую опасность ввергает страну Сесил. Его нынешняя политика была направлена на отчуждение Англии от влиятельных католических стран, Франции и Испании, а, чтобы заручиться их союзом, нужно было убрать Сесила.
Из нескольких источников я слышала, что случилось на встрече в Совете: королева никогда еще так открыто не показывала своего характера, как в тот день. Я вполне могла представить ее во всем грозном величии. Она встала на защиту Сесила против заговорщиков. Плаха для Сесила! Она обрушила весь свой гнев и поток оскорблений на тех, кто осмелился предложить такое.
Она напомнила, что прошли кровавые времена ее отца, когда министров посылали на плаху только для того, чтобы освободить место для других. Сесил — против брака Марии и Норфолка, не так ли? Так пусть же знают, что королева согласна с позицией Сесила, и пусть укротят свою прыть, иначе окажутся там, куда они так хотят послать Сесила. Она поручает им передать своей подруге, королеве Шотландской, чтобы она получше приглядывала за своими доброжелателями, иначе некоторые из них окажутся ниже ростом на голову.
Когда Уолтер пересказал это мне, я предположила, что заговору против Сесила — конец, однако Уолтер покачал головой и сказал, что теперь, скорее всего, они будут составлять свои планы втайне.
Я была обеспокоена тем, что в заговор был вовлечен Роберт. Что сказала бы королева, если бы узнала, что он был против нее? Его предательство причинило бы ей больше боли, чем чье-либо. Я не могла разобраться в самой себе: я желала отомстить ему за то, как он поступил со мной, и часто в горечи и запале молодости говорила себе, что искренне желаю отставки Роберта от двора. Отставки — в отместку за мою отставку. А теперь я была в беспокойстве: ему грозила опасность.
Но даже при том, что он стоял чуть ли не во главе конспираторов, я была уверена, что он вывернется при любой ситуации. Я уже знала, как королева любит его: когда Роберт почти умирал от болезни, она бросила все и была у его постели. Ее любовь к нему была более сильна и всепрощающа, чем любовь Марии к Ботвеллу. Для Марии это было сильное физическое влечение, ради которого она рискнула короной, но она никогда не испытывала столь преданной и продолжительной любви, какую питала Елизавета к Роберту. Елизавета просто желала власти более сильно, чем любимого человека. Однако любовь ее от этого меньше не стала.
Вступая в заговор, Роберт надеялся, что любовь к нему королевы спасет его и на сей раз — и он был прав.
Я могу себе ярко представить, как Роберт разыграл с большим мастерством предсмертную сцену и как королева стояла у его одра. Вся ее любовь к нему проявилась в тот миг. Она умела быть очень преданной тем, кого любила, так же, как не могла прощать тех, кого ненавидела.
Представляю себе также, как Роберт облекал в слова свою преданность королеве. Как он говорил, что боялся за нее и поэтому дал себя убедить, что для Елизаветы будет лучше, если состоится брак Марии с Норфолком, и именно по этой причине он поддержал заговор… только лишь из любви к ней… а теперь он не может простить себе, что действовал без ее ведома, хотя и для ее блага.
Он был умен в обхождении с женщинами. Он знал, в какой момент и в каком количестве нужна лесть, он был искусен в своей безыскусности. Неудивительно поэтому, что женщины любили его, и Елизавета в том числе.
Королева пролила слезу. Она сказала, что ее милому Робину не нужно беспокоиться, он должен поправляться, потому что величайшим горем для королевы будет потерять его. Она приказывала ему выжить. И, конечно, он выживет: разве он когда-либо ослушался ее приказаний? И как же характерно все это было для нашей королевы, когда, простив Роберта, она одновременно послала за Норфолком.
Норфолк был арестован и брошен в Тауэр.
Мы все ждали, что будет объявлено о смертном приговоре Норфолку, но королева не торопилась подписывать его. Как это бывало и прежде, она уклонилась от жестокого шага и под приличествующим предлогом Норфолк был освобожден, хотя ему и предписывалось жить в вечной ссылке в своих владениях.
Однако, казалось, он создан был для самоуничтожения. Говорили, впрочем, что одно имя Марии Стюарт уже завораживало. Возможно, это случилось и с Норфолком, поскольку он не видел Марию. Возможно, его интриговала личность королевы, которая совершила супружескую измену и была заподозрена в убийстве. Сейчас трудно сказать определенно, но вскоре после освобождения Норфолк вновь был втянут в заговор — заговор Ридолфи.
Ридолфи был флорентийским банкиром, который задумал свергнуть Елизавету, возвести на трон Марию после ее замужества за Норфолком и вернуть в Англию католицизм.
Заговор был обречен на провал. Агенты были схвачены и подвергнуты пытке, и в скором времени раскрылось участие в заговоре Норфолка. Положение его было безнадежно. Уильям Сесил, теперь уже лорд Берли, высказал Елизавете, что Норфолка опасно далее оставлять в живых, и был поддержан Тайным Советом и Палатой общин.
Но королева опять не желала подписывать смертный приговор. Она была настолько опечалена необходимостью сделать это, что вновь заболела одной из своих таинственных хворей, которые выражались в мучительных болях. Боли в желудке можно было бы отнести за счет отравления, и, поскольку только что был раскрыт заговор, за жизнь королевы опасались. Но это оказалось одно из расстройств организма королевы, которое постигало ее всегда, когда ей предстояло совершить нечто неприятное. Я даже предполагала, что, глядя на принесенный ей на подпись смертный приговор, она, наверняка, вспоминала свою погибшую мать. Факт оставался фактом: королева не любила смертей и убийств, даже тогда, когда ее жизнь перед этим подвергали опасности.
Министры предполагали, что Елизавета воспользуется этим случаем, чтобы избавиться от Марии, замешанной в заговоре, но этого не случилось.
Однако смертный приговор Норфолку все-таки был подписан, и для его исполнения была сооружена специальная плаха на Тауэр Хилл, поскольку с начала правления Елизаветы казней там не производилось.
Все это произошло за годы моей ссылки.
Вскоре Уолтер уехал в Ирландию, исполненный решимости осуществить план колонизации Ольстера. Ему понадобилось менее года, чтобы признать свое поражение. Но он не пал духом и, посоветовавшись с королевой и министрами, вновь уехал в Ирландию.
Он хотел бы, чтобы я уехала вместе с ним, но я умолила его оставить меня с детьми. Я не желала ехать в эту дикую страну и испытывать лишения. Я была почти убеждена уже, что и эта экспедиция обернется неудачей, как и большинство из тех, которые предпринимал Уолтер.
Я была несказанно рада тому, что осталась, поскольку как раз в период отсутствия Уолтера королева дала понять мне, что я могу вернуться ко двору.
Я была преисполнена радости и возбуждения. В то время моему сыну Роберту было восемь лет, а Уолтеру — шесть. Девочки подрастали, но время выдавать их замуж еще не пришло.
Жизнь при дворе в то время для меня была всем, в чем я нуждалась.
Так я оказалась на празднике в Кенилворте и на пороге своей новой, радостной жизни. Я была уже немолода, мне шел тридцать четвертый год, и в Чартли я ощущала, что жизнь проходит мимо меня.
Возможно, поэтому я так безудержно бросилась во все удовольствия и радости, которые жизнь предоставляла мне, не задумываясь над тем, куда это может привести. Моя опала длилась слишком долго и за это время я убедилась, что не в силах забыть Роберта Дадли и что без моей тайной внутренней связи с королевой жизнь моя пресна и безлика.
В то время были две вещи, которых я жаждала — страстной любви с Робертом и сражения за превосходство с королевой — и жаждала отчаянно. Вкусив это однажды, я уже не могла прожить без них и была готова на все, чтобы достичь желаемого. Я должна была доказать себе и Роберту — и, однажды, королеве — что моя физическая красота неодолима, что она имеет большую власть, чем власть королевы.
Я ступила на опасный путь. Но я не сожалела. Я была беспечна и полна жизненных сил, была убеждена, что завоюю то, чего желаю.
КЕНИЛВОРТ
Я должна была явиться к королеве в Гринвич, и, пока я плыла на баркасе по Темзе, душа моя была потрясена шумом, возбуждением, праздником жизни большого города и той мыслью, что я возвращаюсь к этой жизни. Река была оживленнейшей артерией страны. По ней плыли всевозможные суда, все в направлении дворца.
Среди судов был позолоченный баркас лорда мэра, который сопровождала череда более скромных суденышек его приближенных. Лодочники в серебряных кокардах насвистывали и пели, ловко управляя своими легкими суденышками между громоздких баркасов, успевая переговариваться друг с другом. В одной лодке сидела девушка, очевидно, дочь лодочника, она играла на лютне и напевала «Плыви, моя лодочка» — песню, которую пели уже на протяжении, наверное, сотни лет — сильным хрипловатым голосом, к восторгу пассажиров других лодок. То были сцены, типичные для главной реки Лондона.
Мое настроение менялось, от уныния к восторгу. Но, что бы там ни случилось, я обещала себе, что больше не позволю ссылать себя в провинцию. Я стану следить за своим языком, но не слишком строго, впрочем, потому что знала, как королеве нравятся некоторые мои колкие замечания. Я буду держаться строго и почтительно с ее фаворитами — Хинеджем, Хэттоном и графом Оксфордом, а в особенности с графом Лейстером.
Я уверяла себя, что изменилась за эти восемь лет, но утешалась тем, что не к худшему. Я повзрослела, родила нескольких детей, и знала, что при этом мужчины находили меня еще более привлекательной, чем прежде. Я была настроена решительно в одном: я не позволю мужчине выбрасывать себя, как использованную вещь, как это случилось прежде. Конечно, утешала я себя, Роберт поступил так со мной только из-за королевы. Не было другой женщины, которая смогла бы ему заменить меня, кроме королевы. Однако моя женская гордость была жестоко попрана, и в будущем — если только у меня будет будущее с Робертом — я дам ему понять, что не позволю поступать с собой так.
Была весна, и королева переехала в Гринвич, который она любила особенно в это время года. Для ее приезда все было приготовлено и освежено; в женской половине дворца, среди леди, прислуживающих королеве, я нашла старых знакомых: Кейт Кэри, леди Говард Эффингэм, Энн, леди Уорвик и Кэтрин, герцогиню Хантингдон.
Кейт была сестрой моей матери и кузиной королевы; Энн — женой брата Роберта Эмброуза, Кэтрин — сестрой Роберта.
Тетя Кейт обняла меня, сказала, что я выгляжу хорошо и что она рада видеть меня вновь при дворе.
— Ты исчезла надолго, — сказала мне с гримаской Энн.
— Она исчезла в своей семье и теперь может похвалиться достигнутым за эти годы, — сказала тетя Кейт.
— Королева вспоминала тебя, — добавила Кэтрин. — Правда, Энн?
— Правда. Однажды она сказала, что девушкой ты была одной из красивейших фрейлин, что бывали при дворе. Она любит, когда ее окружают красивые люди.
— Она настолько меня любит, что удалила от себя на восемь лет, — напомнила я им.
— Она полагала, что муж нуждается в тебе, и не хотела лишать его жены.
— Именно поэтому она посылает его в Ирландию?
— Тебе следовало бы поехать с ним, Леттис, — заметила моя тетка Кейт. — Не следует отпускать мужей слишком далеко.
— О, я позволяю Уолтеру развлекаться.
Кэтрин засмеялась, но обе другие фрейлины были серьезны.
— Дорогая моя Леттис, — сказала мне Кейт, моя мудрая тетушка, — не дай Бог такие твои слова услышит королева. Она не любит ветрености среди семейных людей.
— Странно с ее стороны так уважать замужество, когда она всячески оттягивает свое собственное.
— Есть вещи, которые нам не дано знать, — чопорно отвечала тетя. — Она увидится с тобой за ужином завтра, ты назначена одной из леди-дегустаторов. Я не сомневаюсь, что ей есть что сказать тебе. Ты знаешь, она любит поговорить без церемоний за столом.
Я поняла: тетушка предупредила меня, чтобы я была осторожна. Я была изгнана с королевского двора на несколько лет, и это означало, что я чем-то оскорбила королеву: ведь она была удивительно терпима со своими родственниками, в особенности со стороны Болейнов. Слегка суровее она обходилась с Тюдорами, потому что с ними нужна была осторожность, а Болейны, не претендуя на трон, были благодарны королеве за то, что она возвысила их, и ей нравилось раздавать им почести.
Я едва могла спать в ту ночь, так я была исполнена волнения и радости. Я ждала, что рано или поздно встречусь лицом к лицу с Робертом. Как только мы встретимся, я узнаю по его выражению, желанна ли я до сих пор для него, а затем выясню, готов ли он к риску ради меня. Одно я решила твердо: никакой поспешности, никаких жарких объятий, после которых быстро последует разлука только оттого, что королева не терпит соперниц и вновь призовет его к себе.
— В этот раз я обеспечу себе лучшее положение, Роберт, — бормотала я. — Предполагая, что ты находишь меня по-прежнему желанной, а я по-прежнему не могу устоять перед тобой… Ночь была для меня томительной. Что была за радость лежать на кушетке и гадать о своем будущем… Как только я вынесла эти пустые, долгие годы… нет, не совсем пустые. У меня родились дети… и мой собственный обожаемый Роберт. Я могла без опасений оставить его — за ним смотрели, а мальчики, вырастая, начинают раздражаться слишком любвеобильной матерью. Он всегда будет со мной, мой милый мальчик, а когда он вырастет, он, надеюсь, будет считать свою мать хорошим другом.
По случаю воскресенья во дворце было шумно. Были архиепископ Кентеберийский, епископ Лондонский, лорд-канцлер, офицеры и другие знатные люди, пришедшие засвидетельствовать свое почтение королеве. Она должна была принять их в Присутственном зале, увешанном гобеленами, где на полу для этого был настлан свежий паркет.
Народ также собрался, желая поглазеть на впечатляющую процессию. Королеве нравилось, чтобы простой люд смотрел и восхищался помпезностью церемоний. Придя к власти через волеизъявление народа, королева всегда находила удовольствие в том, чтобы потрафлять вкусам этого народа. Когда она ехала в толпе, она обычно заговаривала с самыми нищими и убогими, ей хотелось, чтобы народ думал, будто она, посланная Богом на землю, вознесенная властью до необозримых высот, все же является слугой его. И то был один из секретов ее громадной популярности.
Я наблюдала, как входили в зал графы, кавалеры Ордена Подвязки и бароны, охраняемый двумя стражами лорд-канцлер; один из стражников нес королевский скипетр, а другой — меч королевства в пунцовых ножнах. Следом шла королева, но я не могла рассмотреть шествие до конца: у меня были обязанности за столом.
Процесс приготовления праздничного стола мне всегда был интересен. Ритуал походил на священный — с такой торжественностью он обставлялся. Я была назначена леди-дегустатором вместе с юной герцогиней: традиция требовала, чтобы одна леди была замужней, а другая — нет, но обе знатного рода.
Сначала появился церемониймейстер с жезлом, за ним следовал человек, несший скатерть, затем следовали специальные лица для разноски ларца с пряностями, резательной доски и хлеба. Я едва сдерживала улыбку, наблюдая, как они преклоняли колено перед пустым столом, прежде, чем поставить на него все эти предметы.
Затем настала наша очередь. Мы приблизились к столу, я несла нож для дегустации. Мы взяли хлеб и соль и потерли о поверхность тарелок, дабы убедиться, что они чисты. Когда с этим было покончено, внесли блюда. Я взяла нож и нарезала порциями каждое кушанье, а затем раздала стражникам, которые должны были на себе испробовать, не содержит ли пища яда.
Когда они прожевали свои куски, зазвучали трубы, а затем барабаны, подавая знак, что кушанья готовы.
Королева должна была принимать пищу в примыкающем маленьком кабинете, а не в общем зале. Я предположила, что она позовет меня к себе.
И не ошиблась. Она прибыла в кабинет, а мы взяли блюда и поднесли ей. Она приветствовала мое возвращение ко двору и указала мне на место возле себя.
Я изобразила удивление и благодарность по поводу такой чести, а она в это время пристально рассматривала меня. Мне же не терпелось рассмотреть, как эти годы изменили ее, но нужно было набраться терпения.
— Ха, — сказала королева, — а жизнь в провинции идет тебе на пользу, так же, как и рождение детей. Двое сыновей у тебя, если не ошибаюсь? Думаю, в скором времени я их увижу.
Поделиться книгой: