По законам гламура

– Так, Таня! Так! – грустно сказал Светлов и достал сотовый. – Рома? Это Лазарь. У меня к тебе несколько необычный вопрос, но я должен его задать. Слушай, ты случайно ни с кем не делился результатами туров еще до их официального оглашения? Я понимаю, что ты ректор консерватории, у тебя дел по горло и эта канитель тебе, как зайцу звонок, однако все-таки. Это точно? Ну, спасибо, дорогой! – Леонид Ильич убрал телефон и сказал: – Я же вам говорил!

– Вы так хорошо знаете Либермана? – спросила я.

– Мы вместе учились в Московской консерватории. И если бы я не женился так рано, то еще неизвестно, кто сейчас был бы ректором, – невесело сказал Светлов.

– Наверное, вы женились вопреки воле родителей? – догадалась я.

– Да! Пришлось уйти на квартиру и начать подрабатывать по ресторанам. Учеба, конечно же, полетела к черту. Потом у нас родился сын… Родители меня простили, но… Было уже поздно. Вот я и остался недоучкой, – вздохнул Светлов.

– Надеюсь, ваша семейная жизнь полностью возместила вам все эти неприятности? – сочувственно спросила я.

– С лихвой! – улыбнулся Леонид Ильич. – И я никогда не пожалел о своем выборе!

– Значит, в качестве источника информации у нас остаются только Елкин с Толстовым, – сказала я. – Не может же эта мразь каждый раз стрелять наобум и попадать точно в «яблочко»!

– Ну, это уж вам решать, я в этом не разбираюсь! – сказал Светлов и ушел.

На выходе из бара я столкнулась с конкурсантами и услышала, как Евгений говорил по телефону:

– Мамочка! Это я! Как вы там?…У меня все хорошо. Мы все идем репетировать. Нет, я не устал! Какая же может быть усталость? Это же так здорово – заниматься с настоящими преподавателями консерватории! Ну, ладно, мамочка! Завтра после тура встретимся. Целую тебя.

Вернувшись к себе, я первым делом просмотрела записи с камер наблюдения, но ничего интересного там не было. Вскоре в номер принесли кофе. Я устроилась с чашкой в кресле и начала рассуждать.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Во-первых, неизвестный источник информации, и в качестве подозреваемых у нас проходят пять членов жюри, из которых можно с некоторой долей уверенности вычеркнуть Либермана. Ему этот конкурс неинтересен. Глаху – потому что она ни с кем не общается даже по телефону… Стоп! Если Глаха не подходит к телефону, еще не значит, что сама она никому не звонит.

Я быстро набрала номер телефона Пашьяна и спросила:

– Арам Хачатурович! У вас ведь в гостинице мини-АТС?

– Да, и все звонки теперь, как и в городе, платные, – ответил он.

– Тогда дайте мне распечатку звонков, которые осуществлялись из номеров, занятых Серебровой, Глахой, Светловым и всех конкурсантов.

– Сейчас распоряжусь, – пообещал Арам.

Положив трубку, я стала рассуждать дальше. Мы имеем неизвестного преступника и неизвестную гадость, с помощью которой преступник вышибает конкурентов. Хотя… С последним можно поспорить. Не может быть, чтобы врачи оперативно не выяснили, от чего ребятишки заболели. А вдруг это какая-нибудь холера или еще что-то? Тогда же эпидемия может начаться! Я посмотрела на часы и решила, что в такой поздний час палатных врачей я в больнице уже не застану, но ведь есть еще и дежурный, и он, посмотрев истории болезни, вполне может мне сказать, откуда у этих болячек ноги растут. А что? Вполне можно сгонять по-быстрому. Все конкурсанты сейчас в одной кучке, с ними преподаватели, и ничего страшного случиться не должно…

Быстро собравшись, я поехала в больницу «водников», до которой было буквально два шага. Входная дверь была уже закрыта, и меня упорно не хотели пускать внутрь, так что пришлось крепко поднажать, чтобы прорваться. Потом оказалось, что дежурный врач занята с каким-то тяжелобольным, и я вынуждена была ждать, злясь на себя за то, что не додумалась приехать сюда раньше. Врач, у которой лежали больные конкурсанты, категорически отказалась со мной разговаривать. Ее не убедило даже удостоверение частного детектива и мои клятвенные заверения в том, что я стараюсь для блага больных. Сцепив зубы и проклиная весь белый свет, включая врачиху, я пустила в ход все свое обаяние и очарование, и врач наконец-то сдалась.

– Доктор! – умоляюще говорила я. – Объясните мне доступно, как первокласснице, что же случилось теперь уже с троими конкурсантами и не пищевое ли это отравление.

– Да бог с вами! – отмахнулась доктор. – Мы их проверили и на дизентерию, и на прочие инфекционные гадости, но ничего не нашли.

– Так что же вы Дубову об этом не сказали? – удивилась я.

– А пусть подергается! – зло бросила она.

– За что же вы его так не любите? – усмехнулась я.

– А вы его так называемую продукцию пробовали? – спросила врач.

– Нет, я такие вещи не ем, – покачала я головой.

– Московское потребляете? А вот у меня на такие вещи денег нет! И я вынуждена покупать сметану, которая на второй день створаживается, синее молоко, бифилайф со сгустками желатина и творог, до того кислый, что от него скулы сводит, – бушевала врач.

– Ну, хорошо, что это не пищевое отравление, – сказала я. – Так от чего же они все полегли?

– Мы выяснили, что все заболевания носят медикаментозный характер, – немного поутихнув, ответила врач.

– То есть? Они отравились лекарствами? – удивилась я.

– На сумасшедших они вроде бы не похожи, – усмехнулась врач. – Потому что мне трудно представить себе человека, который по доброй воле и без всякой к тому необходимости накануне конкурсного тура принял бы лошадиную дозу сильнейшего слабительного или рвотного средства. Так что отлежались они у нас немного, и мы их уже выписали домой. Родители их забрали и крыли при этом ваш конкурс так-и-и-ми словами! – Она рассмеялась. – Ребятишки хотели в гостиницу заглянуть, чтобы с друзьями попрощаться, так они их не пустили.

– Вот оно что! Лекарства, значит, – медленно сказала я. – Ну, а третий, Анатолий, который сегодня поступил?

– У него просто сильнейшее раздражение голосовых связок, а совсем не ангина, как мы первоначально предполагали, – картина крови совершенно другая. Не знаю, что уж ему подсунули, но прохрипит он еще недели две, не меньше, хотя прежней боли у него уже нет, мы ее сняли, – уверенно ответила она.

– Разве есть лекарство, способное вызвать такое раздражение? – удивилась я.

– А вы что, врач? – в свою очередь удивилась доктор.

– Нет, я юрист по образованию, но основы судебной медицины знаю, – объяснила я.

– Тогда не буду морочить вам голову, а просто скажу, что знающий фармацевт может сделать все, что угодно, – пояснила она.

– Значит, мне нужно искать врача или фармацевта, – задумчиво сказала я и спросила: – А вы Анатолия здесь долго продержите?

– Думаю, завтра, если у него не будет температуры, мы его отпустим для амбулаторного лечения. Надеюсь, что больше вы нам никого не привезете, а то у нас, знаете ли, с местами напряженно, – сказала врач.

– Сама на это надеюсь, – вздохнула я. – А поговорить с Анатолием можно?

– Да поговорите, если надо. Он на втором этаже в двенадцатой палате.

Я поднялась наверх и, найдя нужную комнату, вошла. Оглядев шесть стоящих в два ряда коек, я спросила:

– Кто здесь Анатолий?

Лежавший на ближайшей ко мне кровати парень махнул рукой. Я подошла к нему и присела на край кровати.

– Привет! Я частный детектив, и меня наняли для того, чтобы разобраться с тем, что творится на конкурсе, – объяснила я свое появление.

– Поздновато спохватились! – криво усмехнувшись, прохрипел Анатолий.

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда, – ответила я и попросила: – Расскажи мне весь свой вчерашний день, и максимально подробно! Чем занимался, где был, а главное, что ты ел и пил. И не напрягай горло, а то опять заболит. Говори потише.

– Все было как обычно, – шепотом начал Анатолий. – Позавтракал вместе со всеми в ресторане, потом пошел на занятия. Пообедали – и снова на занятия. Поужинали – и туда же. Вот и все!

– А из того, что у тебя в номере в холодильнике стояло, ты что-нибудь ел? – спросила я.

– Только «Виты» выпил на ночь стакан – меня мама с детства приучила обязательно на ночь кефир, ряженку или простоквашу пить, – ответил Анатолий.

– Может быть, она ледяная была? – предположила я.

Анатолий обалдело уставился на меня:

– Я похож на идиота? Да и не могла она быть ледяной! Во-первых, холодильник в номере работает еле-еле, а во-вторых, я, как зашел, сразу же налил стакан и на столе оставил, а сам отправился в душ. Так что она уже согрелась, когда я ее пил.

– А утром ты не допивал то, что осталось? – спросила я. – Может быть, она уже испортиться успела?

– Нет! – покачал головой Анатолий. – Выплеснул! Неудобно же открытую отдавать.

– Нине? – уточнила я.

– Ну да! – подтвердил Анатолий.

– А почему вы ей все это отдаете? – спросила я.

– Несчастная она! Полинка с ней разговорилась, а потом нам все рассказала. Она вообще очень добрая! Поля, в смысле! Вот она и предложила Нине помочь. А мы что? Мы согласились. Все равно эту гадость есть невозможно.

– Эк ты круто! – рассмеялась я. – Или ты такой забалованный и привередливый?

Анатолий усмехнулся и неожиданно прочел:

Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало.

Два важных правила запомни для начала:

Ты лучше голодай, чем что попало есть,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

– Вот так! – закончил он.

– Ну, с Омаром Хайямом спорить не стану! – тихонько рассмеялась я.

– А еще говорят, что долго живет тот, кто сам себе готовит! – назидательно сказал Анатолий. – И не в том смысле, что ему отраву могут подсунуть, хотя и это тоже, а потому, что уж себе-то он всякое дерьмо в пищу не положит.

– Значит, говоришь, несъедобное все у вас в пайке? – спросила я.

– Не знаю. Крекеры с печеньем я даже не пробовал – они же сухие и могут горло поранить, а нам его беречь надо. Конфеты? Так это же карамель, а я лично ее не люблю. В йогуртах и газированной воде одна сплошная эссенция оказалась, и от нее потом во рту противно. – Анатолий даже покривился. – Пирожные – просто дрянь, потому что в креме один маргарин. А уж про колбасу я и не говорю – мясо там даже не ночевало. Это невооруженным глазом видно.

– Понятно! – сказала я. – Значит, ты пил только «Виту», а Виктор с Мариной что, не отдавали Нине, а ели сами?

– Виктор йогурты, а Маринка пирожные, – ответил Анатолий.

– А из тех четверых, что остались, кто что любит и ест сам, а что отдает? – продолжала допытываться я.

– Ванька отдает все! Он сказал: «Я знаю, что такое как вол ишачить!»

– Интересное выражение, – усмехнулась я. – Вол – и вдруг ишачит! А другие?

– Мишка воду пьет постоянно, но и потеет как не знаю кто, – скривился Анатолий.

– Бывают такие организмы, – заметила я.

– А душ на что? – возразил он. – Зайди и помойся! А потом дезодорантом побрызгайся! От него же вечно воняет так, что рядом стоять невозможно! А он еще этим гордится и говорит, что от мужика должно мужиком пахнуть! Что женщин этот запах привлекает и возбуждает!

– Черт с ним, с Михаилом, – отмахнулась я. – Ты лучше дальше рассказывай!

– Полинка тоже пирожные любит – девчонка же, – продолжил он. – А Женька – тот колбасу трескает, а остальное матери отдает. Вообще-то он сначала тоже хотел, как и мы, все Нине оставлять, но мы его уговорили этого не делать. Они вообще, как я понял, очень небогато живут.

– С этим все ясно, – сказала я и спросила: – Анатолий, ты уже знаешь, что у тебя не ангина, а просто раздражение от какого-то лекарства? – Он кивнул. – Понимаешь, парень, я поговорила с Леонидом Ильичом, и он ни на кого не грешит, но ты-то был с ребятами все время вместе, знаешь их лучше его и меня, вот и скажи: кто из них мог вам эту подлянку устроить? Ты ведь, наверное, думал об этом? – Парень снова кивнул. – Ну и кто же?

– Думаю, Мишка! – помедлив, ответил Анатолий. – Он всегда так самоуверенно говорил, что зря, мол, вы все стараетесь, из кожи вон лезете! Все равно победителем буду я, и смеялся при этом.

– Несколько опрометчиво с его стороны! – возразила я.

– А он вообще наглый и очень нахрапистый. В автобусе всегда переднее место занимает и вообще всегда стремится впереди быть. А уж эгоист, каких поискать! Язвит постоянно по поводу и без, издевается над всеми, – продолжал перечислять Анатолий.

– Над всеми? – переспросила я.

– Ну, Ивана он трогать боится, как и Полину, – поправился Анатолий. – Попробовал было один раз по поводу Польки пройтись, так Ванька его почти что вчетверо сложил! У Мишки аж кости затрещали! А Ванька пообещал ему, что в следующий раз башку оторвет. А что? Ванька может! Он в десантуре служил! Ну, Мишка больше их не трогал, а в основном на наш с Женькой счет проходился. Правда, на Женькин больше. Он его и маменькиным сынком, и поросеночком называет, а тот обижается до слез и вздыхает, но терпит.

– Неприятный тип, – согласилась я.

– Даже странно, что он тоже решил Нине помогать, – недоуменно пожал плечами Анатолий.

– Ну, выздоравливай! – пожелала я ему.

«Ну вот! – думала я по дороге в гостиницу. – Что-то начинает уже вырисовываться! Получается, что один из конкурсантов, точно выяснив, кто что ест сам, может безошибочно добавлять лекарства в эту пищу, но как? Они же все время вместе. Значит, нужно искать сообщника, а еще врача или фармацевта, а еще источник информации! Да уж! Дел у меня навалом!»

Вернувшись в свой номер, я закурила и первым делом просто на всякий случай прослушала запись с «жучка», установленного в номере Светлова. Сначала он, судя по шуму, просто ходил из угла в угол, потом что-то пробулькало, и через некоторое время раздался его голос:

– Здравствуй, Верочка, это я. У меня все нормально…Да! Конкурс идет своим чередом, и конец, к счастью, уже близок. Как там вы? Как Софочка?…Лежит? И опять боли начались?…О господи, Верочка, за что нам это? Ну, ты скажи ей, что дедушка скоро приедет… Что он ее очень любит и обязательно поможет!…А ты еще раз скажи!…А она все меня зовет?…Верочка, прошу тебя, успокой ее!…Да не могу я раньше приехать! Ну, ты скажи ей, что дедушка зарабатывает денежки, чтобы ей сделали операцию и она стала у нас совсем здоровенькая!…Ну, ладно, родная! Целую вас! Вы уж крепитесь там!…Хорошо! Завтра позвоню!

Снова раздалось тихое бульканье, а вслед за тем глухие, сдавленные рыдания.

– Да! – сочувственно прошептала я. – Паршиво тебе приходится!

Помотав головой, чтобы отогнать грустные мысли, я промотала записи с камер и увидела, что на пятом этаже Сереброва с Вероникой вернулись в свой номер и больше не выходили, а в люкс Глахи официант привез сервировочный столик с ужином. На моем же этаже тоже ничего необычного не произошло.

– Все нормально! – пробурчала я себе под нос. – До завтрашнего конкурса уже ничего не случится – Анатолия ведь уже вывели из игры. А потом у меня будет три дня на то, чтобы разобраться со всем остальным.

Налив себе уже остывший кофе, я поглядывала краем глаза на мониторы и начала думать, с чего мне начать: с конкурсантов, с поиска сообщника или с определения источника информации? И пришла к выводу, что проще всего с третьего, благо кандидатур всего две: Елкин и Толстов. Включив ноутбук, я начала искать в Интернете что-нибудь относящееся к этим двум людям, но не нашла ничего интересного: были только упоминания о том, что один является членом Союза писателей, а второй – членом Союза композиторов. «Туда-то я завтра для начала и загляну, – решила я. – Ведь вполне возможно, что эти двое болтают о конкурсе, не закрывая рта, на всех углах и кто-то из их слушателей мотает информацию на ус, а затем передает заинтересованному лицу».

Далее я посмотрела, что есть в Интернете на Сереброву и Глаху. О первой информации было маловато, и она была действительно очень благожелательной, зато про Глаху!.. Биографию ее я даже читать не стала – ясно же, что она выдумана от начала до конца. Фотографии тоже проглядела мельком и углубилась в описание учиненных ею скандалов.

Покончив с Интернетом, я начала рассуждать по поводу возможного сообщника преступника и додумалась даже до разветвленной шпионской сети, пустившей корни во все пищевые предприятия города с единственной целью – обеспечить некоему подонку победу в конкурсе. Обалдев сама от такого заключения, я посмотрела на часы – время было позднее – и, решив, что утро вечера мудренее, пошла в душ.

«Интересно, – подумала я, заворачиваясь в большое махровое полотенце, – а мне горничная будет, как в европейских отелях, каждый день постельное белье с полотенцами менять? – И тут меня осенило: – Черт! Я же с Ниной не поговорила! – А потом я вовсе застыла, как столб. – Мама родная! Да как же мне это раньше в голову не пришло! У нее же мать больна раком! Вот на этом-то ее и взяли! На лекарствах! Когда у человека родная мать болеет, так он на все пойдет! А все отравления были медикаментозными и произошли как раз в ее смену! Значит, это точно она!» Выскочив из ванной, я быстро оделась, вышла из номера и направилась к комнате дежурной.

– Что? Не спится? – встретила она меня вопросом.

– Да, дел хватает! – согласилась я и спросила: – Где мне Нину найти?

– Так она опять к матери убежала, – ответила дежурная, а потом почему-то шепотом, хотя вокруг никого не было, добавила: – Она вообще-то частенько на ночь убегает. А мне что? Уборки-то ночью никакой нет. А у нее дома дел невпроворот! Только уж вы…

– Поняла, я никому ничего не скажу! – заверила я дежурную. – Как она вернется, пришлите ее ко мне. Поговорить мне с ней надо.

– Так она только утром вернется, где-то в полседьмого, – сообщила дежурная.

– Значит, тогда и пришлете! – настойчиво сказала я и пошла к себе.

Вернувшись, я снова надела халат и села в кресло, чтобы допить кофе, а заодно и покурить на ночь. Вдруг один из мониторов ожил, и я чуть кофе не пролила: дверь в комнату Михаила приоткрылась, высунулась его голова, он огляделся и потом тихонько вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь. А уж когда я увидела его крадущимся к двери Серебровой, то не выдержала и фыркнула. Дверь люкса открыла Вероника, и Михаил проскользнул внутрь, после чего дверь закрылась. Представив себе рядом в постели Тамару Николаевну и Михаила, я с отвращением поежилась, но потом вспомнила слова Светлова: «Не судите, да не судимы будете!» – и уже спокойно допила кофе. Решив узнать, чего мне ждать дальше, я бросила гадальные кости, и мне выпало: 4 + 36 + 17. Это значило, что, несмотря на трудности, мои дела пойдут так, как надо. «Хорошо бы!» – вздохнула я и легла спать.