Фабрика отклонений

Участковый вежливо встал, пожал руки гостям.

Гуров не стал тратить время на реверансы и сразу приступил к делу:

– Нам сказали, товарищ майор, что вы на этом участке работаете уже больше десяти лет. Еще лейтенантом начинали. Вспомните, пожалуйста, обстоятельства гибели мужчины девять лет назад. Его звали Россихин Сергей Александрович. Вы еще тогда первым пришли по вызову и позвонили в «Скорую помощь».

– А-а, помню. Да, страшное дело. Жена в обмороке валяется, сын прибежал, а было уже поздно. И ведь здоровый мужик был. Я имею в виду психику. Бизнес у него вроде был, все как у людей, даже лучше. А вот с женой!.. Не ладили они, то ли он ее бил, то ли просто ревновал. Жалоб с ее стороны не было, но чувствовалось, что она в семье как собачонка. Жалко ее было, а в чужую семью ведь не полезешь. Если бы четкие сведения поступили…

– Подождите. – Гуров взмахом руки остановил майора. – Не увлекайтесь. Скажите самое главное. Что там произошло?

– Так повесился он!

– Как повесился? – не выдержал Крячко. – Это точно?

– Ну, куда уж точнее. – Майор развел руками. – Старший сын, который у нее от первого мужа, чуть ли не при мне Россихина из петли вынимал. Только поздно было уже. «Скорая» приехала и констатировала смерть от удушения. На шнуре от багетки он повесился.

– Как старшего сына звали, помните? – спросил Гуров.

Майор замялся и ответил:

– Если честно, то не помню. Столько лет прошло. Младший у нее – кстати, Зоей Геннадьевной ее звали – от второго мужа, и фамилия у него Россихин. А вот старший?.. Нет, не помню.

– А старший сын с матерью и отчимом жил?

– Нет, оба жили тогда отдельно. Я вот что еще помню про ту семью. Ее второй муженек был какой-то странный. То ли он в командировках пропадал все время, то ли приходящим супругом был. Этим делом занимались оперативники со следователем. Так что я подробностей уже и не знаю.

– В какой морг отвезли тело?

– В клиническую больницу. Тут ближе всего.

Поблагодарив участкового, Гуров и Крячко вышли из отдела полиции и посмотрели в сторону больницы. Ехать один квартал, чтобы потом искать место для парковки?

– Пошли пешком, – решительно сказал Гуров. – Если я сейчас сяду, то не встану.

– Пошли, – согласился Станислав Васильевич и зашагал рядом, засунув руки в карманы. – Я вот не пойму, что за странная семья у этих Россихиных. Такое ощущение, что там никто ни с кем не хочет знаться. Все сами по себе. Как так можно, ведь родные люди! Есть чужие, которые добрее друг к другу относятся.

– Не передергивай, Стас. Душевные отношения там есть, но только у матери и старшего сына. Подозреваю, что она их обоих любила одинаково и страшно переживала то, что между ними нет братских чувств. А эти братья, по-моему, были очень разными. Видишь, даже майор подметил, что со вторым мужем у Россихиной отношения были странными. Он часто уезжал куда-то, ругались они постоянно. А из того, что мы знаем о Россихине-младшем, можно сделать вывод, что натура у него была подленькая.

– Ты готов предположить, что и его папаша тоже порядочностью не отличался? Допустим, что яблочко от яблоньки упало не далеко. Но что нам это дает? Практически?

– Пока не знаю, Стас. Но нам открылась странная сторона этого дела. Ее от нас умышленно никто не прятал, согласен. Но то, что эта сторона жизни семьи Россихиных-Астаховых до сих пор не выплывала наружу, меня почему-то беспокоит. Считай, что это говорит интуиция.

Они поднялись на второй этаж, где располагался морг. Никого из начальства на месте не было. Две практикантки-студентки, три мрачных санитара неопределенного возраста с пропитыми лицами и бабушка-уборщица с удивительно добрыми глазами.

Увидеть такие здесь, в морге, было удивительно. Сыщики разговорились с ней в маленькой комнатушке, где уборщица переодевалась, хранила свой инвентарь. Гуров объяснил, для чего им было нужно начальство, сказал, что они хотели познакомиться с копией акта о вскрытии некоего Россихина.

Уборщица сделала строгое лицо и сказала, что никакой заминки тут и быть не может. Она повела сыщиков в лабораторию, показала, где стоят журналы и папки с подшитыми копиями актов.

Полковники довольно скоро нашли нужный документ. Им удалось продраться сквозь обилие специфических оборотов и терминов и понять, что человек умер от удушения. На его шее остались следы веревки и повреждения кожи, а в гортани и других каналах появились соответствующие изменения.

– Ну, как бы все так и есть, – пробормотал Крячко, непонимающе глядя на Гурова. – Он и в самом деле повесился.

Гуров повернулся к уборщице и спросил:

– Скажите, а работает еще у вас тот патологоанатом, который делал вскрытие? Как его тут… Липатов А. А.

– Андреич-то? – Женщина вздохнула. – Нет, милые мои, помер он. В то же время и преставился.

Гуров посмотрел по сторонам, взял женщину за локоть и повел к выходу. Они уселись на лавку в вестибюле, и он стал расспрашивать уборщицу о том, как этот врач умер.

– Он ведь пьющий был, – пояснила бабулька. – Хороший специалист, но больной этим делом. Нет, не запойный. Всегда на работу, никогда не опаздывал. Похмелится, бывало, чтобы руки не тряслись, и режет весь день.

– Как он умер?

– Так машина его сбила по пьяному делу. Переходил дорогу ночью. Сразу насмерть.

– Это когда было? Спустя какое время после этого вскрытия?

– Ой, не скажу, – сокрушалась женщина. – Точнее никак не припомню. Но что в тот же год – это да. Осенью, дожди еще были затяжные. Что-то он пить тогда больше стал, вот его смертушка и нашла. А специалист был хороший, это все говорили.

Орлов выслушал Гурова. Он минут десять сидел за столом, иногда вставал, прохаживался по кабинету. Потом генерал наконец-то молча кивнул.

Возле клиники Астахова ждали Рязанцев и Кулаков. Гуров сидел в оперативной машине и слушал доклад группы, которой руководил лично Крячко. Они вели Астахова по городу.

Дело тянулось уже вторые сутки, но Астахов после работы так ни разу и не направился к матери в клинику. Сегодня он тоже двинулся совсем в другую сторону.

Пять минут назад Крячко доложил, что машина Астахова вдруг резко развернулась и устремилась в сторону Чертаново. Теперь она выскочила на Варшавское шоссе.

– Станислав Васильевич! – позвал Гуров по рации. – Астахов все понял.

– Думаешь, что он засек хвост? Сомнительно, мы машины меняли через каждый квартал, держали интервал в три автомобиля.

– Нет, Стас, сработала его интуиция. Бросайте Астахова! Срочно сюда, к кардиоцентру. Выдвигай своих ребят вдоль леса. Если он прорвется, то через пять минут будет в Ясенево, а там – МКАД, и ищи-свищи его в Подмосковье.

Гуров сидел и ждал, наблюдая, как Кулаков и Рязанцев изображали из себя ландшафтных дизайнеров. Они что-то замеряли, вбивали колышки неподалеку от ворот клиники, натягивали шнурки.

Вот и машина Астахова. Черная «Хонда» плавно подкатилась и встала в стороне от ворот. Оперативники слишком напряглись. Даже Гуров это заметил. А уж Астахов, который сейчас постоянно оглядывался по сторонам, не мог не понять, кто на самом деле эти «дизайнеры».

Но Михаил вдруг открыл дверцу и вышел из машины. Сейчас он не выглядел подтянутым и бодрым. Астахов снова стал сутулиться, как и тогда, ухаживая за матерью. Узел его галстука сполз набок.

Гуров не выдержал и тоже выбрался из машины. Он машинально поправил кобуру под пиджаком, которая сегодня очень мешала ему.

– Михаил Николаевич! – громко позвал Гуров.

Астахов не обернулся. Он медленно пошел ко входу на территорию клиники. И тут, прямо как назло, с той стороны появились люди. Гуров прибавил шагу, понимая, что опаздывает.

Его парни все поняли и поспешили следом. Но что они могли сделать теперь, когда оказались даже за спиной Гурова, а должны были окружить Астахова?!

Рывок оказался настолько молниеносным, что Гуров не успел отреагировать. Астахов прыгнул в сторону, схватил молоденькую медсестру и развернулся лицом к сыщикам. Черный ствол пистолета уперся девушке под скулу.

Гуров смотрел и видел только это оружие и расширенные от ужаса глаза девушки. Она даже не могла кричать.

– Всем стоять! – приказал Астахов. – Не приближаться!

Гуров остановился и предупреждающе поднял руку, чтобы молодые сыщики тоже не двигались. Огромные девичьи глаза были полны страха. Бывший спецназовец прищурился, смотрел угрюмо и холодно.

– Отпустите девочку, – предложил Гуров. – Хватит смертей. Она-то в чем виновата, чем вам не угодила?

Астахов стоял и смотрел на Гурова. Тянулись минуты. Сейчас Крячко все поймет и доложит куда следует. Через какое-то время приедут снайперы и займут позиции. Как только они это сделают, им разрешат стрелять на поражение. Они не промахнутся и девушку не заденут.

– Астахов, давайте поговорим, – предложил Гуров. – Я положу свой пистолет и подойду к вам. Больше никого не будет, только вы и я. Мы побеседуем, а потом вы примете самостоятельное решение. Хорошо? Я не буду вас принуждать, вы сами определитесь. Отпустите девочку, у нее вся жизнь впереди.

– Хорошо, – вдруг согласился Астахов. – Но только вы и я. Если кто-то сунется, я убью вас.

Гуров вытащил пистолет и положил его на землю, потом для верности снял пиджак и бросил его на траву. Пистолет Астахова медленно опустился, и девушка обессиленно села на землю.

Астахов оставил ее и шагнул в сторону, к двум лавкам, стоявшим в тени березки. Он посадил Гурова так, чтобы тот оставался между ним и открытым пространством. А сзади стоял бетонный забор.

– Сдайтесь, Астахов. Это облегчит вашу участь и продлит жизнь вашей матери.

– Меня могут убить? – удивился Астахов. – За что? Я ничего не нарушил.

– На вас висит четыре умышленных убийства, Астахов. Адвокаты смогут доказать, что вы действовали в состоянии аффекта. У вас, наверное, даже есть шанс через пятнадцать или двадцать пять лет получить помилование. Вам нужно просто раскаяться и начать сотрудничать со следствием.

– Что вы несете?! – холодно ответил Астахов. – У вас нет доказательств. А давить на сыновние чувства – это низко.

– Я про вас все знаю. Доказательств более чем достаточно. В кармане куртки у вас дома нашли следы смеси табака и перца, которым вы отбивали нюх у служебных собак. На Кавказе научились? Зря покалечили собак. Они теперь, после вашей смеси, не смогут больше работать. «Катран» нашли в вашем гараже. Он вам дорог как память о службе, вы берегли его, а следовало бы выбросить. Да-да, мы знаем и про гараж. Обыск там был проведен совершенно официально. А еще ваш охранник Сеня Васильев, который внешне так похож на вас, подтвердил, что он отвозил на такси домой заместителя директора после того самого корпоратива. Вы в это время убивали ни в чем не повинного Литвиненко. У него тоже была мать.

Надо отдать ему должное, Астахов сидел спокойно, ни один мускул на его лице не дрогнул. Гуров стал рассказывать, как они выяснили, что в Рязани Астахов семинары не посещал. Он просто договорился с техническим работником, который вписал его фамилию в нужные места и подготовил ему свидетельство о прохождении обучения. А сам Астахов в это время убивал Россихина.

Проститутка вместо секса получила снотворное. Утром Астахов проводил ее до машины. Ночью, пока девица спала в его квартире, он через чердачное окно пробрался в соседний подъезд, успел съездить за МКАД, в Измайлово, и убить еще одного несчастного бомжа.

– Я все понимаю, Астахов. Вы убивали бомжей да алкашей, потому что они презренные, низшие существа. Их не жалко. Я понимаю, что вашей целью был единственный человек – ваш сводный брат Вадим Россихин. Я не знаю, за что вы его так ненавидели, почему убили. Но чего ради вы так страшно уродовали трупы, устроили этот спектакль, изображали маньяка? Из-за вашей матери? Но как она связана со всем этим?

– Вы ясновидящий или гений, – тихо сказал Астахов, поставил свой пистолет на предохранитель и положил его на лавку рядом с коленом Гурова. – Только почему же вы не увидели самой главной причины, разглядели одни только следствия? – Михаил опустил голову и закрыл ладонями лицо.

Это был сильный человек. Даже сейчас Гуров не знал, чего от него ждать. Истерики, пожалуй, не предвидится. А как насчет всего остального?

– Вы поняли, что мать – единственный близкий и по-настоящему дорогой мне человек. Этот ублюдок издевался над ней, но она его любила. Из-за этого я ему все прощал. А она даже ребенка ему родила, братца мне. Я бы и это стерпел, если бы не случайность или судьба, не знаю. У меня была жена, беременная моим сыном. Она погибла из-за второго мужа мамы, из-за Россихина. Он просто столкнул ее. Она единственная не успела выбраться из того автобуса. Были свидетели. Я старался не верить, не думать об этом. Это было мучительно, но ради матери сошло бы ему с рук.

– Что произошло в тот день, когда вы его повесили? – спросил Гуров.

– Вы догадались? Он ударил ее. Я только вошел, а он как раз!.. Мать упала и потеряла сознание. А он брезгливо так кричал, что у женщин это хитрость такая. Я вспомнил жену и сделал то, что сделал. Ничего бы не было, если бы не еще одна случайность.

– Зачем вы толкнули под машину пьяницу-патологоанатома?

– Он начал меня шантажировать. За услугу я ему отдал все деньги, которые скопил за годы службы на Кавказе. Все, понимаете, а он стал снова требовать денег или обещал выдать меня и себя со своим поддельным актом. Можно было догадаться, что Россихин повесился не сам. Теперь уже черви его съели, и эксгумация вам не поможет.

– Вы перенесли месть с отца на сына?

– Мать проговорилась и подписала ему смертный приговор. Она рассказала о своих подозрениях священнику, а Вадим услышал. Оказывается, мама подозревала, что я убил ее второго мужа. Представляете, она с этим жила девять лет! Я не стал искушать судьбу, ненавидел их всех, весь род, понимал, что принесу матери новое горе. Я решил, что буду ухаживать за ней, как за ребенком, посвящу себя всего тому, чтобы хоть как-то искупить перед ней вину.

– Скажите, Астахов, а если бы вам был дан шанс прожить эти десять лет иначе, вы бы смогли обойтись без этих убийств? Скажите откровенно, с учетом нынешнего опыта. Выбрали бы вы жизнь, а не смерть? – после долгого молчания спросил Гуров.

– Жизнь? – Астахов повернул голову и впервые посмотрел сыщику в глаза. – А какая она? Там, на Кавказе, все было просто и понятно. Тут свои, там чужие. У тебя в руках оружие. Ты должен убить как можно больше врагов и сделать так, чтобы не погибли твои друзья. А здесь? Куда ни плюнь, везде подлость, мразь, обман.

– Чужая кровь что водица, – грустно сказал Гуров. – Есть такая поговорка, пришедшая из глубины веков. Вы как будто появились именно оттуда. Здесь синее небо, мирные люди, пусть и мерзкие и гадкие. Тут нельзя так же, как и там, убивать плохих и защищать таким вот образом хороших.

– Гад, он и на Кавказе, и в Москве гад! – уже не очень убежденно сказал Астахов.

– Вы не поняли главного, – с сожалением проговорил Гуров. – Здесь все сложнее. Ударив одного человека, вы обязательно заденете еще нескольких. Тут не война. Пойдемте. – Гуров встал, подобрал с лавки пистолет Астахова и выжидающе посмотрел на него.

Михаил поднял глаза, в которых была застарелая боль, и спросил:

– Куда?

– Все, что хотели, вы уже сделали. Теперь вам придется отвечать за все перед людьми. Таков закон, Астахов. Это хороший мир, только вы его не поняли. Здесь происходят несчастья, люди, увы, тоже теряют своих близких, иногда случаются трагедии. Но за них не убивают. Тут нельзя так поступать. Вы забыли, Астахов, что у нас даже смертная казнь отменена. Ваша мать вон к священнику ходила. Вы его спросите. Он скажет, что не ты давал жизнь человеку и не вправе ее отнимать. Пошли! Тебе еще многое придется обсудить с самим собой и прийти к какому-то выводу.

Астахов поднялся и пошел рядом. Сейчас он был на голову ниже Гурова. Широкие плечи бывшего спецназовца ссутулились и повисли. Еще несколько дней назад он выглядел моложавым крепким мужчиной. Сейчас рядом с сыщиком шел старик. Гуров вспомнил поговорку, что человек выглядит на столько лет, на сколько себя чувствует. А еще он, наверное, выглядит точно так же, как и его душа.

Астахов споткнулся, но не упал. Он шел, волоча ноги, и Гуров не видел, куда был направлен его взгляд. Хотелось бы, чтобы в себя.

От ворот бежали оперативники. С ними со всех ног летел встревоженный Крячко. Тут что-то кольнуло Гурова в спину. Он остановился и резко обернулся. На дорожке сквера в инвалидной коляске сидела женщина, маленькая и сгорбленная. Она смотрела на него.