Дневник Лиды Карасевой

— Лида, мне надо поговорить с тобой об одном важном деле.

Мы пошли и красный уголок. Ваня сказал:

— Лида, ты, кажется, дружишь с новеньким Юрой Троицким?

— Да.

— За последнее время он стал учиться лучше, но на этой шестидневке у него было три опоздания. Он опаздывает чуть ли не каждый день. Мы никак не можем добиться причины. Попробуй разузнать, в чем тут дело.

Я пошла в класс и не заметила, как поднялась на два этажа выше, чем надо. Я все думала о Юриных опозданиях. Неужели он так же любит валяться в постели, как и его мама? И я решила вот что: завтра я встану пораньше, пойду к Юриному дому и прослежу, в котором часу он пойдет в школу.

8 декабря.

Я встала очень рано, наскоро выпила чай, сложила книги в портфель и поехала на проспект 25 Октября к Юриному дому. Было 8 часов и еще совсем темно, когда я туда приехала. Возле Юриных ворот есть булочная. Я решила стоять возле булочной и смотреть на ворота. Прошло минут пятнадцать. У меня уже начали зябнуть ноги. Только я хотел зайти в булочную погреться, вдруг вижу, идет Юра. Но он шел не из ворот, а совсем с другого конца улицы, и в руках у него была плетеная корзинка, набитая покупками и бутылками с кефиром. Он торопливо вошел во двор не подозревая, что и его вижу.

Так вот почему он опаздывает! Он ходит за покупками, прежде чем отправиться на уроки. Я решила подождать еще немного. Через пять минут из ворот выскочил Юра с книгами в руках. Он помчался к трамвайной остановке, застегивая на ходу свое пальто.

Я пошла за ним и приехала в школу со следующим трамваем. До звонка оставалось восемь минут. Я побежала к Ване, рассказала ему все, что видела сегодня утром, и описала свой визит к Юре (после нашей ссоры).

— Хорошо, — сказал Ваня, — теперь мне многое становится понятным. Сегодня же я схожу к Троицкому и поговорю с его мамой.

Я очень рада, что Ваня сам взялся за это дело.

9 декабря.

Осталось три недели до зимних каникул.

Как бистро промелькнуло первое полугодие.

Теперь нам приходится много заниматься. Пойдут письменные работы одна за другой. Позавчера был немецкий диктант, очень трудный, но я к нему хорошо подготовилась. По геометрии меня недавно вызывал Дмитрий Осипович, я все ответила и получила «хор». Теперь меня больше всего тревожит физика.

Я ее не люблю. Наш физик Модест Иванович, полный мужчина, похожий на Расплюева из «Свадьбы Кречинского», говорит медленно, точно сонный, и на его уроках мухи дохнут с тоски. И только иногда, очень редко, наш Модест оживляется и рассказывает разные истории.

Мне кажется, что физик ко мне придирается.

Он всегда задаст мне такие трудные вопросы, что поневоле сядешь в галошу. Притом, если я не отвечу ему хоть на самый маленький вопросик, он моментально усаживает меня на место.

Так было и последний раз, когда я засыпалась по электричеству.

Теперь я не могу ни на минуту забыть, что на моей чистой школьной репутации появилось такое пятно.

12 декабря.

Сегодня весь наш отряд ходил в Эрмитаж. Мы долго рассматривали картины Рубенса. Рембрандта, Ван-Дейка, статуи, оружие, старинный фарфор и многое другое. Я хожу в Эрмитаж уже третий раз, но все-таки еще не успела как следует рассмотреть картины, потому что Файка все время тащит меня вперед.

Когда я пришла домой, наши все ушли на собрание в жакт. Я сидела одна и думала о том, как приятно и полезно быть знаменитым художником или писателем. Рембрандт умер триста лет назад, а его картины, развешанные в лучших музеях мира, до сих пор восхищают всех людей. И мне тоже так захотелось чем-нибудь прославиться! Неужели же я проживу на земле, «как черви слепые живут, и сказок мне не расскажут и песен о мне не споют»?

Конечно, в нашей стране нет лишних людей. Для каждого найдется дело, в котором он сможет быть полезным работником. Но мне хотелось бы чем-нибудь выделиться из них, принести своей родине какую-нибудь большую пользу. У нас так много героев — летчиков, стахановцев, знаменитых артистов и ученых. А я ничем, ничем среди них не выделяюсь. И никакого таланта у меня нет. Взять хотя бы нашего папу — он тоже на своем заводе известная личность, его портрет на проспекте 25-го Октября висел. Варя, наверное, будет известной музыкантшей. Борис может сделать какое-нибудь великое открытие в своем водопроводном деле. А я что? Неужели же ничего? Мне хотелось бы быть путешественницей-биологом. Я постоянно думаю об этом. Я часто представляю себе дикие горы, неизведанные пустыни и леса, где я пробираюсь со всей экспедицией. Мы переплываем верхом через бурные потоки и открываем новые породы рыб и животных.

Чем бы я еще хотела быть — это артисткой. Но для этого надо иметь особый талант. А, может, он во мне есть, только я его не замечаю? Чтоб еще раз это проверить, я напудрилась Надиной пудрой, подвела сажей глаза, надела черный лиф и черные трусики и начала танцовать перед зеркальным шкафом акробатические танцы. Мне кажется, что получилось неплохо.

15 декабря.

В прошлый раз Модест меня не вызвал. Оба урока я сидела, как на иголках, и дрожала от волнения. Файка переживала вместе со мной. Все эти дни я ничем не могла заниматься, так меня угнетала физика.

Нет! Во что бы то ни стало я должна сдать физику на «хор»!

Я встала в 6 часов утра, зажгла в кухне свет и села зубрить это злополучное электричество.

На первом уроке «он» меня не вызвал. Целый час Модест продержал у доски Лину Браславскую. Лина, как всегда, ответила хорошо и с гордым видом прошла на место.

Наконец, на втором уроке, он вызвал меня. На все вопросы и ответила без запинки. Надо надеяться, что теперь будет «хор». Уф, точно гора с плеч… И сразу пропала вся моя обида на физика. В душе я даже благодарна ему, что он заставил меня так хорошо выучить электричество.

17 декабря.

Чудесная погода: падает густой снег, но не холодно. Из школы возвращались втроем: я, Файка и Юра. Юра все время молчал, а мы с Файкой хохотали и болтали без умолку о предстоящих зимних каникулах. Вчера на совете отряда у нас был выработан очень интересный план проведения каникул. У нас будут лыжные вылазки за город, елка, культпоходы в музеи и театры и многое другое. Файка дошла с нами до угла и села в трамвай, а мы с Юрой пошли дальше. Идем и молчим. Наконец я спрашиваю:

— Юра, почему ты такой грустный? У тебя какие-нибудь неприятности?

Он долго не хочет говорить, но потом признается:

— Сегодня Женька Штауф и Вакулин написали на доске: «Троицкий + Карасева = жених и невеста».

— Ну и что ж из этого? — спросила я, притворившись равнодушной.

Юра сказал, что ему неприятны эти глупые насмешки.

— А мне наплевать, — заявила я, — пусть говорят, что угодно. Уж нельзя и подружиться с мальчиком, чтобы сейчас не заговорили о какой-то там любви. Думаешь, надо мной не подшучивают наши ребята? Если тебе интересно со мной дружить, ты должен не обращать внимания на их глупые разговоры.

Потом мы заговорили о литературе. Я сказала Юре, как мне обидно, что сочинения у меня получаются не очень хорошие. Теперь нам надо написать биографию Пушкина. Я попробовала вчера набросать, и у меня вышло очень кратко и сухо.

А Юра сказал:

— Это потому, что ты мало читала о жизни великого поэта.

Он посоветовал мне обязательно прочитать новый роман Тынянова «Пушкин» и записал на бумажке еще несколько других названий.

Разговор зашел о книжке Островского «Как закалялась сталь», которую я недавно прочитала. По-моему, это одна из лучших книжек в мире.

Юра сказал, что у него есть «Как закалялась сталь», и предложил перечитать вместе во второй раз. Я очень рада, так как в библиотеке на нее записываются в очередь.

26 декабря.

Вчера весь вечер ждала Юру, а он все не шел и не шел. Вдруг звонок. Бегу открывать. Входит Юра, раскрасневшийся, обсыпанный снегом, с каким-то пакетом под мышкой!

— Что у тебя в пакете?

Он сказал, что это платье его мамы, которое он везет от портнихи.

Мы пошли и сели в столовой, где никого не было (мама готовила ужин, а папа и Варя играли в домино в комнате Бориса). Я спросила у Юры, нельзя ли мне посмотреть платье его мамы.

Он сказал:

— Можно, если ты не сомнешь.

Я осторожно развернула пакет и вынула замечательно красивое платье из жемчужно-серого фай-де-шина, с синим бархатным куша ком и цветами у ворота.

— Это платье для сцены? — спросила я. — Ведь твоя мама артистка?

— Да, она поет на эстраде, — сказал Юра и о чем-то задумался.

— Мне бы хотелось когда-нибудь услышать, как она поет, — сказала я.

— А мне, по правде говоря, страшно надоело мамино пение. К ней приходит учитель, и она без конца поет свои упражнения и гаммы. Это мне очень мешает заниматься. Мне хочется удрать из дому, пойти в библиотеку или в шахматный кружок, но это не так-то легко; мама говорит: «Не уходи, надо приготовить чай…» И так вот всегда…

Я спросила, кого он больше любит — отца или мать? Юра сказал, что он любит их одинаково, но с отцом ему было интереснее. Он оживился и начал рассказывать про своего отца.

— Знаешь! Он всегда придумывал какие-нибудь интересные вещи. Когда мы жили на Украине под Винницей, мы с папой каждое лето отправлялись «робинзонить». Мы брали провизию, удочки, охотничье ружье, несколько книг и на лодке плыли по реке куда нам вздумается. Мы высаживались на каком-нибудь зеленом островке и жили там до тех пор, пока не надоедало. А знаешь, что мы любили делать зимой? Это тоже придумал папа: в ясные и не очень морозные зимние вечера мы уходили ночевать в лес. Наденем шерстяное белье, валенки, овчинные тулупы, зажжем фонарь, свистнем нашей овчарке Джильде, и айда на лыжах в лес. В лесу тихо-тихо, все ели снегом занесены. Мы делали из сосновых веток шалаш, ставили на снег зажженный фонари и ложились спать. Джильда сидела рядом с шалашом и, навострив уши, прислушивалась к каждому шороху…

— И вам не было холодно?

— Нисколько. На свежем морозном воздухе засыпаешь, как убитый. А утром мы просыпались и шли разыскивать заячьи следы…

— А почему папа не взял тебя на Камчатку? — спросила я.

— Мне ведь надо учиться. Папа сказал, когда я кончу среднюю школу, он возьмет меня с собой в экспедицию годика на два.

Я спросила у Юры, кем бы он хотел стать. Он сказал, что очень любит литературу, и ему хотелось бы стать журналистом. Это очень интересная профессия. Все время приходится разъезжать по стране и сталкиваться со множеством различных людей.

Юра признался, что он давно уже сочиняет стихи. Я попросила прочитать какой-нибудь стих, но он резко отказался. После этого я немного обиделась, и мы говорили довольно сухо. Тут Юра вспомнил, что он принес «Как закалялась сталь».

Мы перечитали то место, где Павка освобождал Жухрая. Потом я прочитала вслух то место, где Корчагин, уже тяжело больной, объясняется с Ритой. Вдруг голос мой задрожал, и я чуть не заплакала. В эту минуту послышался голос мамы:

— Лида, Юра, идите ужинать!

— Вот человек, который думает только о еде, — сказала я, отвернувшись к окошку, чтобы Юра не заметил моих слез.

Ужинать он у нас не захотел из-за позднего времени.

30 декабря.

В нашем классе самые лучшие отметки у звена имени Дзержинского. Оно вышло победителем из соревнования.

У Лины Браславской 10 «отлично». Я слышала, как она говорила Астаховичу с обычным высокомерным видом:

— Я считаю ниже своего достоинства получать плохие отметки…

После каникул я хочу обязательно поговорить с вожатым о Лине Браславской.

Я хоть ее и не выношу, но в душе восхищаюсь ее способностями. Очень обидно, что такая умная девочка оторвана от жизни класса.

Хоть мое звено заняло второе место, но все же мы не огорчаемся. Мы уверены, что в следующей четверти победа будет за нами. Теперь, когда мы взяли Розу Иванову на буксир, она настолько подтянулась, что в следующей четверти ей будет легко учиться. Но, конечно, мы будем ей попрежнему помогать.

Своими отметками за вторую четверть я довольна. У меня только два «посредственно» (физика и немецкий), все остальные — «хор» и «отлично». У Юры пять «посредственно». По сравнению с прошлой четвертью, это уж и не так плохо. Он говорит, что если он захочет, то в следующей четверти у него по всем будет «хор».

13 января.

Занятия пошли полным ходом. Валя Дергач уже успела получить двойку по алгебре.

Сегодня я пошла к вожатому и сказала, что хочу посоветоваться относительно Лины Браславской. Выслушав меня, Ваня сказал:

— Знаешь что? Давай поручим Браславской отряд 4г класса.

Я поразила:

— Как она сможет работать в отряде, если она разлагает даже своих подруг.

— Ничего, попробуем, — ответил Ваня. — В 4-м классе нет вожатого, а у Браславской хорошие организаторские способности. Надо только их направить по правильному пути. Сходи сейчас же за Браславской и приведи ее сюда.

Я было хотела сказать, что не разговариваю с Браславской, но сдержалась и пошла наверх.

Лина сидела в коридоре на окошке и шепталась с Колесниковой. При виде меня, она замолчала и скорчила недовольную гримасу.

Я сказала официальным тоном:

— Тебя зовет вожатый.

Браславская пошла в красный уголок, а я вслед за нею, чтобы услышать, как она будет разговаривать с Ваней.

Вожатый поздоровался с Линой и сказал:

— Лина, на последнем совете отряда мы говорили о тебе и приняли одно решение. Знаешь, какое?

— Какое? — спросила Браславская немного дрогнувшим голосом.

Вожатый торжественно сказал:

— Мы решили поручить тебе отряд 4г класса. Это очень почетная и ответственная нагрузка.

— Но я никогда не работала в отряде младших классов…

— Вот и поработаешь. На первых порах тебе поможет Карасева.

Ваня порылся в столе.

— Вот тебе список пионеров. 15-го ты проведешь первый сбор.

— Но я не знаю, как… Я не умею, — начала отнекиваться Лина.