Помоги проекту - поделись книгой:
— Девочки, не была ли у вас Рита?
— Нет, не была.
— Ах, как эта девчонка меня волнует! Сегодня она плакала из-за того, что у нее нет нового платья. Но где я возьму на все денег?.. И вот она ушла в 12 часов, и ее до сих пор нет…
— Она, наверно, у Лины Браславской, — сказали мы.
— Нет, я туда звонила по телефону, и Лина дала мне ваш адрес. Ах, как это меня волнует, как это меня волнует!..
Потом Магдалина Павловна призналась, что Рита сегодня утром угрожала утопиться в Фонтанке, если ей не сошьют крепдешиновое платье.
Мы с Файкой решили сейчас же отправиться на поиски Риты, а Магдалину Павловну послали домой, сказав, что будем ей звонить по телефону.
Прежде всего мы поехали на Фонтанку к Лине Браславской. Я почему-то была уверена, что Лина знает, где Рита, и, может быть, даже прячет ее у себя, чтобы попугать Магдалину Павловну.
— А вдруг она и в самом деле утопилась, — сказала Файка.
Мне стало страшно, хотя я хорошо знала, что Рита ужасная трусиха. Приезжаем к Браславской. Риты у нее и в самом деле нет, но она говорит, что, может быть, Рита у Сарры, той самой, что из балетного кружка. Оказывается, Сарра живет недалеко, возле Госцирка.
От Браславской я позвонила Магдалине Павловне. Подошла соседка и сказала, что у Ритиной мамы сердечный припадок. Мы попросили ей передать, что напали на след, а сами быстро, чуть ли не галопом помчались к Сарре. Когда мы отыскали ее дом и пошли во двор, то первая, кого мы увидели, была Рита. Она стояла возле крыльца и как ни в чем не бывало разговаривала с какими-то мальчиками. Тут же вертелась и Сарра.
Мы отозвали Риту в сторону и сказали, чтобы она немедленно шла домой, так как ее маме плохо — у нее сердечный припадок.
— Мои мамаша сама создает себе драмы, — сказала Рита, скорчив недовольную гримасу.
Она пошла домой, а мы вслед за нею, так как боялись, что она опять куда-нибудь удерет. Файка пробовала заговорить с Ритой, но она не отвечала.
Наконец приходим. Магдалина Павловна лежала на кровати, ей было так плохо, что она не могла говорить и только стонала.
— Полюбуйся, что ты наделала! — сказала Файка.
Рита испугалась, заплакала и начала обнимать свою маму и просить прощения. А Магдалина Павловна молчала, и только слезы текли у ней по щекам. Лицо у нее было какое-то желтое и страшное.
Вот до какого состояния довела ее Рита! Правда, мамаша сама ее распустила. Была бы она моя дочь, я бы ей показала!..
— Мамулинька, прости меня, — сказала Рита, — я пошутила, не надо мне никакого крепдешинового платья. Если хочешь, я даже пойду сегодня на вечер в своем старом бархатном. Только ты поправляйся скорей.
Тут я обрадовалась, что есть зацепка, и заявила, что мы не пойдем без Риты на вечер, так как сорвется декламация.
Магдалина Павловна сказала слабым голосом, чтобы Рита моментально пошла, если не хочет ее расстраивать. А так как Рите, наверно, и самой хотелось пойти, то она быстро умылась, надела свое знаменитое бархатное платье, и мы поехали в школу. В трамвае мы болтали о всякой всячине, но у меня все время мелькала мысль: придет ли Юра Троицкий на вечер и заговорит ли со мною или нет? Я, конечно, перед ним виновата, но первая не заговорю.
И вот мы приезжаем в школу. Уже половина восьмого. Раздевалка полна народу. Много краснофлотцев из подшефной военно-морской школы. Возле зеркала вертятся какие-то незнакомые расфуфыренные девицы и парнишки с пестрыми галстуками, которые стараются пролезть без билета. Мы быстро раздеваемся, идем наверх и бежим за кулисы. Там столпотворение вавилонское. В одном углу настраивают скрипки, в другом — пляшут русскую, в третьем — ребята гримируются, в четвертом — примеряют костюмы. А из угла в угол носится красная взволнованная руководительница драмкружка Нина Ниловна, или ее называют «Наниловна».
Вдруг меня кто-то дернул за волосы. Я обернулась и увидела страшного черного негра в белом костюме, который скалил зубы. Мы закричали от восторга — это был Витька Астахович, загримированный чистильщиком сапог Вилли.
Между тем в зале собралась уже публика, и началась торжественная часть — доклад директора: «Великий Октябрь». «Наниловна» велела быть потише, потому что из-за кулис все слышно в зал. Перед самым началом произошло маленькое приключение. Наш косолапый Ложкин нечаянно наступил одной девочке на ее длинный сарафан и оборвал весь подол. Девочка начала реветь, но Файка быстро зашила дыру на сарафане. Я несколько раз смотрела в зал сквозь щелочки в кулисах, но Матильды нигде не было видно. Неужели не пришел?
Но вот торжественная часть окончилась.
Мы должны были выступить с Маяковским самыми первыми, что страшно злило ребят из параллели. Егоров и Коля Птицын быстро расставили на сцене нашу нехитрую декорацию — высокую пальму, вырезанную из фанеры, рядом на одной ножке стоит картонный фламинго, а наверху повесили большой плакат «Havana».
Все сошло очень хорошо. Астахович был страшно похож на негра. Он сидел под пальмой с сапожными щетками, а мы (я, Файка, Птицын, Ярлыков и Рита) декламировали хором «от автора».
Когда мы кончили:
раздались бурные аплодисменты.
После выступления я спустилась в зал и подсела к нашим девочкам. Было много самодеятельных номеров.
Вот уже прошла целая шестидневка, как я поссорилась с Матильдой. Каждый день я вижу его в школе. Он ходит всегда один или сидит где-нибудь на окошке и читает толстую книгу. Я подсмотрела название этой книжки: «Двадцать лет спустя».
Матильда нарочно старается не замечать нас с Файкой. Когда мы проходим мимо, он еще больше горбится и еще ниже наклоняется над своей книгой, как будто не может оторваться. Один раз, когда я не утерпела и оглянулась, я увидела, что Матильда смотрит мне вслед своими черными немного печальными глазами. Перехватив мой взгляд, он смутился и отвернулся.
Я решила, что ни за что, ни за что не заговорю с ним первая. Пусть не воображает, что я перед ним заискиваю. Очень нужно.
Я все время стараюсь не думать о Матильде. Ну что я нашла в нем хорошего? Ведь это глупо искать дружбы с трусишкой и мокрой курицей…
Нет, нет! Уж кому-кому, но не мне звать его «мокрой курицей». Не мне, когда я уверена, что у него в жизни есть какие-то причины, сделавшие его таким… И зачем я тогда так резко обидела его у нас в передней! Я не могла найти себе места и в 8 часов вечера, под предлогом отчаянной головной боли, прилегла в спальне на маминой кровати. В спальню никто не заходил, и я не заметила, как заснула. Только что проснулась с новой мыслью: интересно, в какой обстановке живет Матильда, и что его сделало таким странным и замкнутым?
Не сходить ли мне к нему домой и посмотреть? Конечно, он может после этого очень много завоображать о себе. Но пускай, — я должна отбросить всякую личную гордость. Пусть он думает про меня, что хочет, но я должна увидеть, как он живет.
Теперь мне все понятно. Теперь я знаю, почему Матильда (надо отвыкнуть от этого дурацкого прозвища) такой забитый, нелюдимый. Я пошла к нему домой и увидела все своим глазами. Опишу все по порядку.
Вчера, когда я приняла решение сходить к Троицкому, я стала думать, как узнать его адрес и какой найти предлог. Вдруг я вспомнила, что как-то, просматривая в школьной библиотеке список не возвращенных книг, я наткнулась на фамилию Ю. Троицкого. Там же был указан его адрес. Я тогда заметила, что Юра уже второй месяц держит «Маугли» Киплинга. Значит, у меня есть теперь предлог потребовать эту книгу от имени бибактива.
Я быстро переоделась, повязала красный галстук и пошла. Я очень торопилась, так как боялась, что по дороге раздумаю и вернусь обратно.
Ход к Троицкому — по черной лестнице со двора. Дверь была немного приоткрыта, и я вошла в кухню. Что же я увидела!
Юра Троицкий стоял, подвязанный полотенцем, и мыл чайную посуду в жестяной ванночке, в которой проявляют негативы. Увидев меня, он ужасно смутился и так вытаращил глаза, точно увидел привидение. А я была готова провалиться сквозь землю и не знала, что сказать. Наконец я пробормотала:
— Я пришла за книжкой «Маугли» из нашей библиотеки. Это ходкая книжка, а ты ее держишь второй месяц.
Матильда сказал:
— Книжка цела, зайди в комнату, и я тебе отдам.
Я вошла за ним в комнату с хорошей мебелью и роялем. Всюду валялись ноты, какие-то картонки и чемоданы. Тут же на кровати под шелковым одеялом спала какая-то женщина, хотя было уже три часа дня. Юра начал рыться на полке, а я стояла и смотрела. Вдруг женщина проснулась (это была его мама) и сказала:
— Юра, ты приготовил завтрак? Поджарил картошку? Дай мне папиросу.
Юра подал ей папиросы, а она села на кровать и начала курить. У нее красивое, но неприятное лицо и рыжие крашеные волосы. Юра скоро нашел книгу и подал мне, не говоря ни слова.
Когда я выходила, его мама вдруг сказала:
— Юра, найди мои серые чулки… Да нет, не эти! Разве ты не видишь, что это стальные, а не серые…
Я вышла на лестницу и остановилась в раздумьи. Какой у Троицкого беспорядок в комнате! И почему его мама так поздно спит? Она, наверно, очень избалована. Все это, конечно, отражается на занятиях Юры.
Все-таки я хотела еще проверить свою догадку. Когда я вышла во двор, я разговорилась с одной девочкой, которая играла в классы. Оказывается, она живет в той же квартире, где Юра. Я узнала от нее вот что:
1. Юрина мама выступает на эстраде (кажется, поет).
2. Она спит до двух часов дня, а Юра бегает по лавкам и все делает.
3. Домработницы у них почему-то долго не уживаются.
4. Отец его, кажется, развелся с матерью.
5. Юра сам стирает свои носки.
6. Его любимая кошка Матильда сдохла в прошлом году, и он плакал.
7. Юрина мама не пускает его на занятия шахматного кружка.
Бедный Юра, как мне его жалко!
Когда я пришло домой, я была такая грустная, что папа несколько раз меня спросил:
— О чем ты призадумалась?
Но я, конечно, не могла ему сказать, что у меня из головы не выходит то, что я видела у Матильды. Он, наверно, так занят по хозяйству, что не остается времени для алгебры.
Мы с Варей тоже помогаем маме по хозяйству. Но мама не дает нам много работы, чтобы это не отразилось на занятиях.
Ура! Ура! Сегодня мы помирились. Дело было так: после звонка на урок география я шла в класс, как вдруг в коридоре меня нагнал Женька Штауф и, ухмыляясь, сунул в руку какую-то записку. Я побежала и класс. Вслед за мной вошел географ. Он начал показывать на карте реки и озера Западной Сибири, а я, прикрыв тетрадкой записку от Файки, прочитала:
«Лида, я долго думал, написать тебе или нет, и, в конце концов, решил написать. Пожалуйста, не сердись на меня, если можешь. Я теперь много занимаюсь (по физике мне помотает Беляев из нашего класса). И не думай плохо о моей маме. У нее вчера болела голова, поэтому она так поздно не вставала.
Юра.
А американку ты все-таки проиграла».
Когда я прочитала, мне хотелось запрыгать от радости и закричать на весь класс. Но шел урок географии, все сидели тихо и слушали объяснения Антона Григорьевича. У меня, наверное, было очень глупое лицо, потому что Файка тихонько спросила:
— Почему ты так сияешь?
Весь урок я сидела и думала вот о чем мне надо быть очень осторожной, чтобы опять как-нибудь не обидеть Юру. Например, он старается выгородить свою мамашу, сославшись на ее головную боль. Мне надо держать язык за зубами, чтобы опять не сказать что-нибудь лишнее. Постараюсь ближе подойти к Юре и как-нибудь помочь ему.
После звонка Файка начала было приставать ко мне с расспросами, но я выбежала вон из класса.
Мне хотелось скорей увидеть Юру, сказать ему что-то важное, сама не знаю что. Расталкивая всех по дороге, я мчалась в средний коридор, где занимается 8-й класс. На химической площадке я носом к носу столкнулась с Юрой.
Оказывается, он бежал мне навстречу. Мы оба остановились красные и запыхавшиеся. Наконец я выпалила:
— Я хотела тебе сказать… я хотела тебе сказать, пойдем сегодня из школы вместе…
Юра засмеялся и схватил меня за руку:
— Я тоже хотел тебе это сказать…
С Браславской я перестала разговаривать. Она держит себя возмутительно. На уроках подсказывает Рите и Астаховичу, которые, надеясь на ее подсказки, совсем перестали учить уроки. Попав под влияние Браславской, Колесникова тоже начала отлынивать от общественной работы. Прошлый раз они обе не явились на сбор звена из-за того, что ходили в цирк на «Черного пирата».
Я все думаю, как подействовать на Браславскую, и ничего не могу придумать. Если б только она поняла как можно интересно проводить время в отряде.
Видела Юру на переменке. Он стоял в коридоре у окошка, и у него было очень печальное лицо. Я подошла к нему и спросила:
— Юра, чем ты расстроен? Если не секрет, скажи…
Он сперва не хотел говорить, но потом признался, что вчера на сборе отряда у них обсуждался вопрос о его опозданиях.
— А почему же ты опаздываешь? Наверно, любишь поспать?
Юра ничего не ответил.
— Ну скажи же…
Юра рассердился:
— Вот пристала!
На следующей переменке меня позвал вожатый Ваня Кучеренко.
Поделиться книгой: