Помоги проекту - поделись книгой:
3) Опухоли головного мозга;
4) Травмы мозга;
5) Нейродегенеративные заболевания;
6) Тяжелые соматические и инфекционные заболевания».
Практически все пункты я могу отвергнуть по двум причинам. Или «развивается медленно» или «я увидела бы следы поражения». Остаются «Хронические и острые интоксикации». Вхожу в это облачко. В разделе «Хронические интоксикации» нахожу нашего старого знакомого – этиловый спирт. В разделе «Острые» целый столбик названий «психоактивных веществ из группы высокого риска, не имеющих принятого медицинского использования в лечебной практике и имеющих высокий потенциал для злоупотребления». Пробегаюсь по списку. Все препараты синтезируются и распространяются нелегально. Все созданы после 2020 года, когда была разработана система транспортных «адресных» белков, с пространственной памятью на конфигурацию рецептора на уровне четвертичной структуры белка. Эти белки-транспортеры позволяли доставлять лекарственные вещества в конкретные ткани и органы, в частности, в конкретные структуры головного мозга, к конкретным синапсам (так называемые «умные» или «щадящие» лекарства).
Умельцы быстро научились перенастраивать транспортные белки, в результате чего действующие вещества начали попадать туда, где им вовсе не полагалось быть, вызывая интересные психотические эффекты: эйфорию или другие эмоции (быстро выявились группы любителей «химического страха», «химический агрессии» или, напротив, «химического умиротворения»), яркие галлюцинации (например, «генетическая память», она же «системное дежавю»), нарушения восприятия (например, ощущение множественности конечностей), эффект «божественного присутствия», эффект «одержимости», эффект «надмирного сознания» и прочее. Те переживания, которые раньше были доступны только больным с опухолями мозга, стало возможным получить по своей воле, вроде бы не жертвуя своим здоровьем.
На самом деле многие из этих веществ вызывали физиологическую зависимость, некоторые – чисто психологическую «зависимость от эффекта»: так, человек, переживший «возвращение генетической памяти», стремился вновь и вновь испытать те же галлюцинации. И практически все вызывали разрушения в коре при хроническом приеме, а при передозировке – и одномоментно.
Правда, такого тотального поражения, как у Лизы, нигде описано не было, но я впервые почувствовала «привкус правдоподобия». Университет – очень хорошее место для синтеза новых психоактивных веществ: там мощные лаборатории биохимии и молекулярной биологии, полно специалистов нужного профиля, и среди них всегда можно найти недовольных своими доходами. Лиза могла случайно что-то узнать, и ее могли отравить, чтобы заставить замолчать. Подобрать время активации вещества не так уж сложно – нужно только снабдить его соответствующей белковой оболочкой с соответствующими ферментами, которые расщепят ее в точно указанный срок, ориентируясь, к примеру, на циркадные ритмы организма. Лизу могли отравить в Университете, а ночью, когда она уснула, отрава сработала… Кажется, у меня есть теория заговора, которой не стыдно будет поделиться с Максимом.
Затерроризированная внутренней Ликой, спрашиваю себя: рада ли я, что у меня есть повод связаться с ним? И получаю честный ответ: больше всего я рада, что у меня появилась хоть какая-то версия того, что произошло с его женой. Впрочем, немудрено – ведь всё, что я о нем знаю, – это то, что он любит свою жену. Глубоко и искренне. Что, конечно, внушает надежды на прочный второй брак, но сейчас это явно неактуально. Недоумение – вот что больше всего мучило меня всё время. И если я окажусь права (а сейчас я не вижу причин не доверять своей новой версии), это будет значить, что мир снова устоял: все следствия нашли свои причины, сочетались с ними законным браком и жили долго и счастливо. Сводничество такого рода умиротворяет меня, как, наверное, умиротворяют Лику ее картины.
Глава 9
Тупость
Хоть я и не принимала нелегальных психоактивных веществ – у меня острый синдром дежавю. Мы снова сидим с Максимом в кафе, хотя на этот раз оно называется «Славяночка», а потому интерьер в отдельном кабинете соответствующий: летняя ночь, между темных и прямых стволов сосен мерцает озеро, светится костер, мелькают темные силуэты танцующих, слышны крики, взвизги, смех, плеск воды. Композиция называется «Ночь накануне Ивана Купалы». Максим снова ткнул в консоль не глядя. И настроение у нас снова, как и два месяца назад, похоронное.
– Поначалу всё шло хорошо, – рассказывает Максим. – Я решил: обойдусь без самодеятельности. Обратился в частное сыскное агентство. Все подробности не стал рассказывать, сообщил им только, что хочу знать, не продавал ли кто-то в Университете наркотики моей жене. Они сказали, что стесняться тут нечего – я не первый и даже не второй. Мгновенно открыли базы данных полиции, то есть всех, кого когда-то ловили на приеме наркотиков, на продаже, на изготовлении. Солидный такой список. Начали всех проверять.
– И ничего? – догадываюсь я.
– Как сказать… Наркотики там и впрямь циркулируют довольно весело. Но не вокруг Лизы. Никаких подозрительных контактов, никаких встреч. Всё чисто.
– Но ведь нельзя быть уверенными на сто процентов… – Я пытаюсь «спасти» свою идею.
Но Максим произносит: «Можно быть уверенными, что у нас нет ни доказательств, ни даже подозрений», – и я вынуждена согласиться:
– Кажется, теперь мы квиты. Простите, я ввела вас в заблуждение. Дурацкая мысль. Тупая. Из бульварного сериала, а не из жизни.
– Вы просто хотели чем-то помочь. Я это понимаю лучше, чем кто-либо. И вы помогли на самом деле – после неудачи я стал думать, что в том, что произошло с нами… с Лизой… просто не было никакого смысла. Случайность. Похоже на то, как умер мой отец: просто маленький сосудик в мозгу лопнул. Мог раньше, мог позже. Это так… тоскливо ощущать. Никто не желал нам зла, но оно просто случилось. Вы снова помогли мне поверить в то, что у нашей беды может быть какая-то внятная причина. Кто-то, кому можно предъявить счет, и хотя бы восстановить справедливость. Мне стало легче, спасибо. Я смогу верить, что просто пока не нашел доказательств.
Но эта благодарность пугает меня еще больше. Он уже готов был смириться со случившимся, а тут я подкинула дров. Словно в ответ моим мыслям кто-то на стене бросает охапку хвороста в костер. Пламя взвивается до небес, начинаются прыжки голышом через огонь – презентация достигла кульминации.
Я произношу как можно осторожнее:
– По крайней мере вы убедились, что Лиза от вас ничего не скрывала. Как она себя чувствует?
– Да не так, чтобы очень. Это, кстати, Лизино выражение, у нее подхватил. – Максим мимолетно улыбается, но тут же снова мрачнеет. – В начале болезни она была как младенец – глупый, но любопытный. Теперь всё больше лежит – даже не спит, просто лежит, смотрит в стенку. Или принимается бродить по комнате из конца в конец. Как маятник. Только шатается. Почти не говорит. И Маша жалуется, что она всё чаще мочится в постель, даже днем…
– Маша?
– Это ее младшая сестра. Я ее попросил с Лизой сидеть, у нее как раз работы не было. Но теперь она уже не справляется. Думаю о клинике. Хотя тяжело это, даже сейчас. От себя оторвать…
Как ни странно, но когда я услышала, что болезнь Лизы прогрессирует, я увидела хоть какой-то проблеск надежды. Вспомнила, что Юлия, когда сомневалась в диагнозе, говорила: «Давайте подождем немного. Может, само пройдет, а может, расцветет так, чтобы стало видно». Вот и я сейчас думаю: может, что-то расцвело?
– Можно мне еще раз ее осмотреть? – спрашиваю я и радуюсь, что Максим не может просканировать меня.
Но он, к сожалению, ловит мои интонации и отвечает, заметно приободрившись:
– Конечно, можно. Когда вам будет удобно? Я заеду.
Видимо, решил, что я хочу проверить что-то конкретное, а это поможет Лизе и ему.
Девицы на стенках тем временем вновь оказываются в сарафанах и вновь начинают с заунывными песнями ходить вокруг костра. Ролик завершен, всё начинается сначала.
Первое впечатление от Маши: она так похожа на Лизу, что я пугаюсь. Потом, присмотревшись, понимаю: нет, не похожа. Вернее, похожа анатомически: чертами лица (если бы я могла сравнить их черепа, они, вероятно, оказались бы одинаковыми), еще цветом волос и глаз. Но мясо на этих черепах наросло совсем разное. Во-первых, Маша зримо моложе. У нее нет ни Лизиной морщинки между бровями, ни Лизиных «гусиных лапок» в уголках глаз. Ее морщинки (совсем тонкие) – это «скобки» у уголков губ да тончайшие линии на лбу. Лиза на единственной записи, которую я видела, была хмурой. Маша, скорее всего, хохотушка и мастерица удивленно распахивать глаза. Впрочем, меня она стесняется и держится в сторонке. Кроме того, Лиза – худышка, а Маша не то чтобы толстушка, но крепкая и осанистая. Без труда справится с сестрой, если будет такая необходимость.
На этот раз у меня есть время осмотреть квартиру, и она мне нравится. Светлая, мебель без выкрутасов, широкий нежно-серый диван для двоих в гостиной, нежно-зеленый ковер на полу, камин, над камином большое зеркало, зрительно увеличивающее комнату. Рабочий стол в нише. И по-настоящему много бумажных книг. Все стены закрыты шкафами. Книги стоят прочно, корешок к корешку, словно армия, готовая к атаке. Армия, потрепанная в боях: большинство корешков темные, с облупившейся позолотой. Несмотря на кондиционеры по углам, всё-таки чувствуется слабый запах книжной пыли, но мне это, пожалуй, нравится, как, наверное, нравилось и Лизе. В окнах – пейзажи, снятые любительской камерой. В гостиной – пляж на каком-то северном море, осень, но небо ясное, высокие облака, плоский, утрамбованный прибоем светлый песок, спокойная вода. Волны широкие-широкие и тоже плоские, почти без гребешков – из конца в конец тонкой ниткой, как вышивка по серебру. Временами на песок, с гортанным криком планируя, спускается чайка, проходит, ковыляя несколько шагов, потом, взмахнув крыльями, взлетает. В комнате Лизы, наоборот, лето. Старый деревянный дом, утонувший в зарослях травы, куст чертополоха у темного крыльца. И две бабочки на фиолетовых цветках с трудом поднимают крылья, словно не в силах преодолеть давящий на них зной. Несмотря на то что на записях нет людей, они кажутся очень личными. Места, где двое были счастливы, настолько, что захотели сохранить это счастье навсегда.
Замечаю и изменения. На окнах появились цветы, прежде их не было. Догадываюсь, что это Маша захотела принести в квартиру что-то свое.
Лиза спит, и мне удается осмотреть ее, не разбудив. На этот раз, бегло «пробежавшись» по стволу, я сразу ухожу в лимбическую систему и замечаю там изменения к лучшему. Всем известно, что «нервные клетки не восстанавливаются», и это почти верно. Зато восстанавливаются их отростки: они теряют миелиновую оболочку, набухают, накапливают рибосомы, синтезирующие белок, и образуют на концах булавовидные расширения – колбы роста. Затем эти колбы вырастают в отрезок нерва. Это происходит очень медленно. Настолько медленно, что раньше считали, будто бы регенерируют только волокна периферической нервной системы (они как раз «спринтеры» – целых четыре миллиметра в сутки!). В начале XXI века открыли регенерацию отростков центральных нейронов и умеренный нейрогенез с гиппокампе взрослых. Казалось бы, это вступало в противоречие с тем хорошо задокументированным фактом, что мозг пластичен и может изменяться при тренировках. Физиологи предположили, что изменения происходят на более высоком уровне: нейромедиаторы выстраивают из нейронов различных отделов мозга всё более высокофункциональные системы.
Четверть века назад Тордис Бергсдоттир сумела отследить и показать, как при протезировании нейронов зрительного центра они под воздействием нейромедиаторов формируют новые связи, новые синапсы. Свою часть Нобелевской премии она вложила в дальнейшие исследования, и, когда я с ней встречалась, она уже была бывшей слепой – ей вырастили не только сетчатку, но и новенькую кору затылочных долей, ответственную за распознавание зрительных образов. Тордис рассказывала о том, как «учила себя видеть», заново увязывая те слуховые, вкусовые и осязательные образы предметов, которые сложились у нее за всю жизнь, с тем, что видели ее глаза. «Раньше я думала, что каждый из людей имеет уникальную фактуру поверхности, которая проступает у них под кожей при разговоре. Было большое разочарование, когда я поняла, что такого нет».
Возможно, именно с регенеративными изменениями связаны приступы двигательного возбуждения у Лизы, о которых говорил Максим. Но, скорее всего, нет – процесс только начался. И уж точно я ничем не могу объяснить явный регресс – то, что Лиза перестала говорить, стала менее любопытной. В коре нет никаких изменений: ни к лучшему, ни к худшему. Или, возможно, я не обладаю наблюдательностью и феноменальной памятью Тордис Бергсдоттир и просто чего-то не замечаю. Проще говоря, я слишком тупая и зашоренная, поэтому не могу помочь Максиму и Лизе. В зоопарке есть такой зверек: белка тупайя, вроде лемура. Если бы у меня был герб, я поместила бы туда эту белку. В полный рост. Ужасно обидно.
Пытаюсь залить обиду чаем. Чай заваривала Маша, он без всяких фруктовых «присадок», просто крепкий, хорошо настоянный, не слишком горячий и от этого удивительно вкусный. Мне нравится такая добротная основательность, а еще нравятся тарталетки с яблоками, которыми Маша нас угощает. В кои-то веки они не приторные, а со здоровой антоновской кислинкой.
«Неужто ты влюблен в старшу́ю?» – мысленно спрашиваю я Максима.
Лиза мне очень симпатична, но такие тарталетки в моем личном рейтинге побеждают знание творчества Шекспира с разгромным счетом.
И только я решаю, что будь мужчиной, то обязательно женилась бы на Маше, как начинаю подмечать в поведении моей «суженой» некоторые странности. Она разговаривает с Максимом на нейтральные, казалось бы, темы: о погоде, о новостях – но тем не менее часто сбивается, меняет тему разговора, даже не заканчивая фраз, словно соскальзывает с одной мысли на другую. Потом видит, что в чайнике кончилась вода, встает, подходит к двери спальни. Несколько секунд стоит, растерянно озираясь, уходит на кухню, возвращается, берет чайник, снова уходит. И только через пару минут я слышу, как она включает воду.
Однако осмыслить то, что я вижу, не удается – из спальни появляется Лиза в розовом махровом халатике. Подходит к стеллажу, начинает перебирать книги, потом идет к столу и просто стоит, скрестив руки на груди, немного покачиваясь. Максим прикусывает губу, опускает глаза. Я его понимаю: Лиза несколько мгновений казалась «нормальной», просто не до конца проснувшейся и погруженной в свои мысли. Наверное, когда она готовилась к лекциям, она часто так ходила, не замечая никого.
Поэтому я снова вру:
– Вы знаете, я заметила процессы регенерации у Лизы в мозгу. Им можно помочь. Есть технология протезирования нейронов. Их выращивают из клеток, возвращенных в состояние стволовых, и подсаживают. Довольно тонкая и сложная операция, но…
Лучшая ложь – это недоговоренность.
Про процессы регенерации – чистая правда, но я умолчала, насколько они незначительны при имеющихся масштабах разрушений. И про протезирование – тоже правда, с тем лишь дополнением, что никто еще не пытался восстановить настолько пострадавший мозг. Впрочем, назвать это восстановлением будет неверным. Придется, по сути, создавать кору заново. При этом память вплоть до условных рефлексов, скорее всего, будет утрачена.
Но Максим, разумеется, хватается за идею – теперь он не боится заговора и готов показывать Лизу врачам.
– В самом деле? Интересно. Можно подробнее?
– Давайте я пришлю вам статьи из медицинских журналов. И организую консультацию у нейрохирургов, которые этим занимаются. Ничего не обещаю, но попробовать можно.
– Конечно. Спасибо большое. Я подумаю об этом.
Я замечаю Машу: она уже некоторое время стоит в дверях и смотрит на сестру. Наконец Лиза делает шаг в сторону, ее шатает, она даже не пытается ухватиться за стол, только смешно переступает мелкими шагами, стараясь сохранить равновесие. Маша поспешно ставит чайник на подставку и, обняв Лизу за плечи, уводит ее в туалет, потом ведет в спальню. Выходит. Подходит к стеллажу, начинает рассеянно вытаскивать книги до половины, после засовывает их обратно. У меня начинает ныть желудок. Но Максим ничего не замечет.
– Кажется, она сегодня поживее… – говорит он.
– Да, – кивает Маша. – Я ей клубки дала, она любит ими играть.
А сама подходит к столу, достает карандаш из карандашницы и начинает рассеянно крутить в пальцах.
Максим наливает чай.
– Ты садись, отдохни. В ногах правды нет, – говорит он как ни в чем не бывало. – Что твои куклы? Сшила что-нибудь?
– А… да нет… – Маша послушно садится. – Нет настроения. И заказов негусто.
– Я видела вашу работу, – говорю я. – С удовольствием бы сделала заказ. Для сестры. Она у меня художница. Можно сделать куклу-художницу?
Сама тем временем быстро сканирую Машу.
Когда-то мы с Ликой много спорили о том, морально ли сканировать человека, не предупреждая его об этом. По мнению Лики (как и большинства «нормальных» людей), аморально. Я с ними, наверное, согласилась бы, если бы была «нормальной», но мне очень не хотелось отказываться от своих способностей, и я старательно придумывала аргументы. «Вот у тебя художественные способности, – говорила я Лике. – Ты смотришь на человека, видишь форму его лица, переходы цвета, видишь, как ложатся тени. И вдруг тебе говорят: так нельзя. Нельзя рассматривать человека, как будто он – предмет. Слепок в мастерской. Глупо, правда? Ну вот и я так же. У меня же нет эмпатии, я не «заражаюсь» чужим настроением. Я просто анализирую: человек ведет себя так или этак, у него активны те или иные центры, значит, он чувствует то-то, и с ним надо вести себя так-то. Не буду этого делать – стану грубиянкой и вообще социопатом. Ты же не запретишь инвалиду пользоваться костылем? И потом на таком расстоянии я могу увидеть только самые общие процессы».
Но сейчас я вижу вполне достаточно. Никакой патологии, похожей на Лизину, как я подумала сначала, у Маши нет. Ее мозг вполне здоров, если не считать одной особенности, которая хорошо знакома как невропатологам, так и чтецам, и называется «синдром дефицита внимания и гиперактивности». Обычно он встречается у маленьких детей. Но иногда сохраняется и до взрослого возраста. Я вижу его признаки: большее возбуждение в стволе, очаги торможения в лобных долях и в области хвостатого ядра. В ответ на мой вопрос в лобных долях возникает кратковременная вспышка возбуждения, но сразу гаснет, и Маша отвечает рассеянно:
– Художницу? Можно, наверное. А ваша сестра старше вас? Вы вместе живете?
В машине по дороге домой я спрашиваю Максима, в курсе ли он о состоянии Маши.
Тот улыбается.
– Машка-то? Да, мы все в курсе. Лиза говорила: в детстве это было вообще что-то с чем-то. Никого не слушала, а говорила, не переставая. Причем молола такую чушь, что учителя быстро стали намекать на спецшколу. Кстати, Лиза не дала. Поговорила с дедушкой, тот показал ее старому неврологу у них в городке. Тайком от родителей – те отказывались от обследований, боялись «ювенальной психиатрии», что Машку «зазомбируют» и она на них возведет напраслину. Слышали такую страшилку?
– Но это же страшилка из начала века!
– Ага, но бывают и некоторые уникумы. Рецидивы, как вы, медики, говорите. Люди старых традиций, как говорят они. Нет, я Лизиных родителей очень уважаю, и они вправе верить в те глупости, которые выбрали себе. Но Лиза предпочитала с ними не общаться. Говорила: «Может быть, лет через десять, когда я забуду мой подростковый возраст. А то боюсь слишком хорошо начну понимать Гонерилью и Регану». Я, понятное дело, не настаивал.
Заметив мой недоуменный взгляд, поясняет:
– Это из «Короля Лира». Пьеса такая, шекспировская. Две неблагодарные дочери, которые выгнали своего несчастного отца. Лиза мне читала какого-то английского юмориста. Якобы письмо, которое одна неблагодарная дочь написала другой. И она рассказывает, какой дурдом устроил в ее замке взбалмошный король-отец с сотней рыцарей, которые его сопровождали, и с придурочным шутом. Смешно и достаточно узнаваемо. Лиза как раз над статьей работала в последнее время…
– О Гонерилье и Регане?
– Нет, о самом короле. Тот еще был фрукт, судя по ее рассказам.
– Ладно. А что Маша?
– А с Машей всё просто. Промучилась до совершеннолетия, школу так и не закончила. А потом Лиза забрала ее к себе и стала давать препарат, который прописал врач. Машка выправилась. Через пару лет смогла жить одна и даже зарабатывать. Сейчас всё нормально. А вам что, это видно?
– Это до конца жизни будет видно.
– Интересная у вас профессия…
– А дайте-ка вы мне унипароль вашей Маши. Я про куклу-художницу всерьез думаю. Отличный выйдет подарок.
Я не стала говорить, что, по моему мнению, хотя Маша пьет лекарство, состояние ее совсем не скомпенсировано. Мне не хочется бить тревогу, ведь с повседневными делами она справляется. Скорее всего, от нагрузки она иногда забывает принимать лекарства, а может, пора поменять дозу. Кукла – хороший предлог, чтобы встретиться с Машей и жирно ей намекнуть о необходимости визита к врачу. Потом, забирая заказ, я смогу проверить динамику, и если всё будет нормально, то не придется лишний раз беспокоить Максима.
Глава 10
В зеркальном отражении 2
Через две недели мы пьем чай у Маши, со столь же восхитительными тарталетками, на этот раз творожными, и обсуждаем мой заказ. Просматриваем портреты художниц и останавливаемся на автопортрете Лауры Найт, где она в жизнерадостно-красном пиджаке, белом шейном платке, бежевой юбке и черной войлочной шляпке с короткими загнутыми полями на пастуший манер. Решаем, что наша кукла будет одета именно так.
Маша по-прежнему рассеянна, часто «ускользает», но в общем и целом беседу поддерживает. Я замечаю у нее на руке кольцо – в том же стиле, что сережки и кулон, которые мне передал Максим при первой встрече. Интересно, что в прошлый раз, когда Максим был здесь, кольца на Машином пальце не было.
Маша отключила видовые окна, и за стеклом возникла реальность: синее февральское небо с тонкими, но уже почти кучевыми облаками, розоватые, освещенные солнцем стены зданий, еще голые ветви берез, толстые, плачущие под солнечными лучами сосульки. Только что прошла оттепель, но сегодня опять приморозило, и по дороге я вдоволь налюбовалась на людей, пытающихся сохранить равновесие. Еще один мой тайный сад.
Лиза стоит у окна, покачиваясь. Время от времени она коротко вскрикивает, срываясь на визг. Но это не от страха и не от боли, просто случайные импульсы раздражают уцелевшее поле прецентральной извилины, управляющее мышцами гортани.
Маша хочет ее увести, но я подбрасываю в разговор новую идею, и она отвлекается. И, сама того не замечая, начинает раскачиваться в такт Лизе. Что вполне логично. В ее возбужденном состоянии она не может контролировать свои зеркальные нейроны. Благодаря этим нейронам млекопитающие научились передавать информацию не только на генетическом уровне, но и путем обучения. Однако сейчас они только помогают воспроизводить болезненные и бессмысленные движения старшей сестры.
Лиза босая, большой палец правой ноги заклеен лейкопластырем.
– Прищемила вчера дверью, – вздыхает Маша. – Кричала, а открыть дверь не сообразила. Вот дурочка.
– Мне так жаль. Вам, наверное, грустно всё это видеть, – говорю я.
Маша рада сочувствию:
– Да ладно, я уже привыкла. Страшно было, а потом… это всё-таки Лиза. Просто больная. А вы с сестрой вместе живете?
– Нет, она много путешествует. Но мы дружим. А вы дружили? – спрашиваю я.
Маша озадачена вопросом.
– Да, вроде того. Сначала – да. Потом не знаю…
– Потом, это когда Лиза вышла замуж?
– Да нет… не знаю. Мне кажется, позже. Да, точно позже. Она… вдруг стала какая-то грубая, назойливая. Нехорошо так говорить, но… всё время рассказывала, как у них с Максом в постели, расспрашивала меня о моих парнях…. Это кризис среднего возраста, да?
– Не знаю, может быть.
– Раньше я хотела, чтобы она была поласковее… ну как-то ближе, что ли… Чтобы не смотрела на меня сквозь свои книги… или сквозь меня в книги… Постойте, о чем я?
Поделиться книгой: