Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Хроника времён Василия Сталина - Станислав Викентьевич Грибанов на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

— Вот один. Знаком, надеюсь? Остальных надо подбирать.

Шинкаренко понял, кто поднял переполох в академии телефонным звонком, и тут же приступил к делу:

— Разрешите взять несколько инструкторов из Качи? В прошлом начальник штаба этой старой летной школы, Жигарев согласился:

— Пришлем позже. А сейчас подбирай штаб из слушателей академии. Завтра же вы должны быть в Орле…

Вместе с заместителем начальника академии генералом Колесовым за полдня подобрали весь руководящий состав полка. Начальником штаба назначили майора Николая Севастьяновича Вышинского, комиссаром — старшего политрука Николая Васильевича Лысенко, помощником командира полка по летной части — капитана Георгия Васильевича Зимина, инженером полка — военинженера 3-го ранга Ивана Афанасьевича Добрина.

Шинкаренко предлагал кандидатуры, Колесов сопротивлялся:

— Этак вы у меня целый курс растащите! — А Василий по ходу дела записывал имена пилотов, с кем предстояло идти в бой…

Маршал авиации Зимин вспоминал потом тот день:

— Поймал меня Вася в какой-то аудитории между лекциями и спрашивает: «Согласен помощником командира полка?» Я, конечно, согласился.

Но перед отправкой в Орел Зимина вызвали в штаб Управления, где от генерала Жигарева он получил строгий наказ:

— Пропустишь Василия за линию фронта — головой отвечаешь!..

Василий об этом разговоре не знал — он настойчиво звонил куда-то, добивался транспорта, чтобы к утру отправить летчиков на аэродром, просил связаться и с аэродромом в Орле. В тот день он успел съездить с Шинкаренко и на дачу в Кунцево.

— Захватим Светлану. Просила отвезти ее в Кремль — с отцом попрощаться. Эвакуируют девку! — пояснил он теперь уже не однокурснику, а командиру полка.

Только Федор Иванович, вполне понимая Василия как летчик, невольно подумал о своем: «А все же лучше бы иметь в расчете полка другого комэска. От греха подальше…»

Но не знали ни Шинкаренко, ни Зимин еще одного соображения по этому поводу. Много лет спустя о нем мне рассказал генерал А.Ф. Сергеев, приемный сын И.В. Сталина:

— В первый же день войны Сталин позвонил, чтобы нас, его сыновей, взяли на фронт, немедленно. И это была единственная от него привилегия как от отца. Дальше известно. Яков в бою стоял до последнего, но попал в плен: В плену держался достойно. Сталин не стал выручать его. Он сказал тогда: «Там все мои сыновья»…

Полевой аэродром под Орлом встретил транспортный Си-47 с группой летчиков Шинкаренко обычной для тех дней обстановкой: повсюду клубились дымы — горели боевые самолеты, а вокруг метались люди: ликвидировали последствия налета противника. Словом, Орел, как бы нынче сказали, был горячей точкой среди огромного пожара Великой войны, и Федор Шинкаренко понял это. с первых минут знакомства с аэродромом. Положение формируемого им полка осложнялось еще и тем, что на три его эскадрильи выделили пока всего лишь пять боевых машин — МиГ-3. Ими предполагалось вооружить две эскадрильи, а третью — Василия Сталина — планировали посадить на истребители Як-1, которых предстояло еще дождаться, если их отправят железной дорогой, или же самим перегонять на аэродром прямо с завода.

Только вот время-то не ждало. Командующий ВВС Орловского военного округа уже в день прибытия поставил Шинкаренко задачу: формирование полка совмещать с боевой работой — прикрывать железнодорожные узлы Орла и Брянска, бороться с воздушной разведкой противника и самим вести разведку в интересах наземных войск.

В полк прибывали качинцы — Федор Шинкаренко знал, на кого рассчитывать. Летчики-инструкторы Николай Власов, Борис Морозов, Евгений Судробин, Валентин Лобанов — все были хорошо знакомы по Каче и Василию. Когда же случайно он встретил на аэродроме еще одного качинца, Александра Котова, радости его, казалось, не будет конца.

— Котик! Давай к нам! Знаешь, какие бойцы собрались у Феди Шинкаренко!..

Котов усомнился:

— Да как же? Я ведь в другом полку числюсь.

— Это не твоя забота!..

Через несколько дней качинцы уже перегоняли с подмосковного аэродрома под Орел полтора десятка только что собранных на заводе «мигов». Первая группа долетела благополучно, а вторая блуданула. Из пяти пилотов доместа долетел лишь один, остальные в сгустившихся сумерках отклонились от маршрута и вынуждены были приземлиться в поле, в районе Понырей.

— Формируемые полки комплектовались летчиками, среди которых было много прошедших лишь ускоренную подготовку, — вспоминал Шинкаренко. — Им бы еще учиться да учиться, но враг-то наступал…

Вскоре после неудачной перегонки пяти новых боевых машин, которые вел Борис Морозов, случилась еще одна беда — поломка самолета при посадке. Шасси на истребителе Морозова вышли не полностью — вот и «ЧП».

Засуетились специалисты по части революционной бдительности. Мало что у комэска Морозова было самое что ни на есть пролетарское прошлое — отец из Тверской губернии, учился в Петербурге на сапожника, работал на пороховом заводе. Но ведь поломал самолет — стало быть, тайный враг, на руку немцам работаешь!

Прикатила военная прокуратура. Начали выведывать — как да что. Но сорвалось дело Морозова. В полк одновременно с явлением суровых посланников Фемиды пришел Указ о награждении Бориса Арсентьевича орденом Ленина. Награда и вражья деятельность комэска как-то не увязывались. Простили Морозову. А вот награждать-то его действительно было за что.

К тому времени Орел по сообщениям хроники уже захватили немцы. ТАСС бодро сообщило, мол, советские войска взяли в плен два мотоцикла и сдали город Орел. Спустя годы с солдатской откровенностью рассказал мне о тех днях маршал Зимин:

— Тогда тылы наши затерялись. Мы перехватили где-то цистерну горючего и в воздухе кое-как еще могли держаться. Но вот есть было нечего. Три дня один сыр ели — уже в горло не лез. А как голодным воевать? Перед очередным вылетом наш комиссар Коля Лысенко решил поддержать меня и прямо в кабине самолета протягивает стакан водки. Я выпил, закусил тем сыром. Тут и ракета — вылетать надо.

По данным разведки, под Орлом, на оставленном нами аэродроме, немцы сосредоточили более 100 самолетов. С нашей стороны предстояло нанести по ним удар двумя полками — 42-м истребительным и 74-м штурмовым. Но это только звучало так — удар. На самом же деле у штурмовиков было всего лишь шесть исправных «илов», а у истребителей — двенадцать «мигов». И все же Борис Морозов слетал на разведку. Данные ее мы нанесли на свои карты и взлетели, едва забрезжил рассвет…

Одну тройку истребителей тогда вел Морозов, другую — Зимин. Штурмовики следовали за ними. Как докладывал потом командир 42-го истребительного авиаполка, наша группа застала противника врасплох.

Четыре «мессершмитта» начали было выруливать на взлет, но подняться в воздух не успели: Борис Морозов и Николай Власов подожгли одну пару, вторую уничтожили штурмовики. Немцы после этого взлетать и не пытались.

Георгию Васильевичу Зимину тот памятный вылет на орловский аэродром запомнился более детально:

— Подошли мы к аэродрому. Гляжу, по кругу — а орловский аэродром круглый — стоят около двухсот бомбардировщиков и истребителей. Думаю, ну совсем пьяный!.. Головой тряхнул — нет, все те же двести машин на кругу. Смотрю, на взлет пошли несколько «мессеров». Четверых мы сбили — больше никто не взлетал. Продолжаем работать. Штурмовики атакуют, мы по зениткам ударили — те замолчали. А потом еще пять транспортных самолетов показались — мы их тоже завалили. Так получилось: шестьдесят — на земле и девять — в воздухе. Утром партизаны уточнили: семьдесят!..

70 самолетов за один боевой вылет — неплохое алиби и доказательство преданности красного командира революционным идеалам. Так что суд над Борисом Морозовым не состоялся.

А в эскадрилье Василия Сталина в те дни на задания летали лишь несколько человек: новые машины Як-1 поступали в полк в разобранном виде. Их собирали, облетывали, опробовали оружие. А тут еще неувязка: пилотов, которые раньше не летали на «яке», следовало потренировать на таком же самолете, но со спаренным управлением, а спарки в полку не было.

— Василию, конечно, не терпелось освоить «як». И вот однажды утром, работая в штабе, я услышал гул самолета, — припоминал потом генерал Шинкаренко. — Погода была облачная, заявок на боевые вылеты не поступило, учебно-тренировочные полеты не планировались. «Кто же самовольничает?» — встревожился я. Подошел к окну и вижу «як», выруливающий на взлетную полосу. Звоню на стоянку. Докладывают: «Командир эскадрильи решил выполнить тренировочный полет».

Только этого не хватало! Без единого провозного — и сразу самостоятельный?..

Тот полет заставил крепко поволноваться командира и комиссара полка. И любого-то пилота не всякий отважится выпустить на новой машине без подготовки, без провозных, а тут — сын Сталина…

Василий взлетел уверенно. Набрал высоту до нижней кромки облаков, выполнил, как принято, круг — маршрут с четырьмя разворотами в районе аэродрома — и запросил по радио: «Я — Сокол. Разрешите посадку?»

Скорость на «яке», как в воздухе, так и посадочная, была значительно больше, чем на «ишачке». Летчик сообразил, что будет перелет, и принял грамотное решение — уйти на второй круг, чтобы не промазать, и приземлить машину в безопасных пределах летного поля. Но только с третьего захода колеса «яка» коснулись земли. Василий справился с посадкой, хотя пробег самолета оказался больше рассчитанного. Многие на аэродроме тогда видели, как истребитель вырвался за посадочную полосу, а затем стремительно понесся на линию железной дороги…

Кто-то сказал, что у пьяных и влюбленных есть свой ангел-хранитель. Василий был трезв. Но то, что произошло дальше, другому хватило бы на полжизни — вспоминать да описывать в ярких красках. Самолет на большой скорости ударился о железнодорожное полотно, вздыбился, перескочил через рельсы, чудом не зацепив их колесами шасси, и остановился в нескольких метрах от глубокого оврага…

— Конечно, я отчитал тогда Василия, — заметил Шинкаренко, — пытался образумить его, но он беспечно отмахнулся, мол, что шуметь — машина-то цела. А потом откровенно заявил: «Надоело сидеть, когда другие летают. Я все-таки комэск. Сколько, в конце концов, ту спарку ждать!..» И тут Василий вдруг предложил: «Отпусти в Москву. Даю слово: будут у нас те машины!»

Шинкаренко согласился. Но едва комэск улетел пробивать «яки» с двойным управлением, он вызвал комиссара Лысенко и завел разговор о том, как бы половчее избавиться от бесшабашного пилота.

— С таким командиром эскадрильи, чего доброго, под трибунал угодишь, — высказал свою тревогу Шинкаренко, и комиссар согласился:

— Да, придется докладывать члену Военного совета. Иного выхода не вижу.

Так и сделали. Тот в свою очередь передал соображения начальнику политуправления Красной Армии Л.З. Мехлису. А уж Лев Захарович знал, что делать. Когда Василий вернулся в полк, пригнав обещанные машины, и доложил Шинкаренко о своем назначении в инспекцию ВВС, да теперь не просто летчиком, а начальником инспекции, все поняли — работа Льва Захаровича.

Сколько таких захарычей будет еще увиваться вокруг Василия, сына Сталина, холуйничать, лебезить, выбивая себе чины, награды, высокие звания, и с какой легкостью вся эта придворная свора отвернется от него при первой же возможности. Да что отвернется — предаст!..

* * *

С приближением немцев к Москве жители города все спокойнее реагировали на их воздушные налеты: многие привыкли к голосу диктора, сообщавшего о тревоге, редко уже кто торопился в укрытия бомбоубежищ и в. метрополитен. Но территориальная близость противника не тревожить не могла. Москвичи, жившие на западных и северо-западных окраинах города, днем и ночью все отчетливее улавливали раскаты артиллерийской стрельбы. Все теснее становилось на подмосковных аэродромах. С начала октября некоторые части боевую работу вели уже с осоавиахимовского аэродрома в Тушино, мало пригодного для эксплуатации боевой техники, и с Центрального — на Ходынском поле.

— Нам необходимы еще хотя бы два аэродрома на окраине Москвы, — обратился как-то к летчикам-инспекторам генерал А.А. Никитин, оставшийся во главе не-большой группы Управления ВВС: весь штаб уже эвакуировался в Куйбышев.

И Борис Смирнов, герой Испании, высказал тогда смелое предложение использовать как взлетно-посадочные полосы наиболее широкие московские магистрали.

Генерал Никитин сомневался в возможности реализовать такую идею, но согласился рассмотреть точный расчет предлагаемого варианта.

— Весь следующий день, — вспоминал Борис Александрович, — я путешествовал по Москве в поисках уличных аэродромов. Ширина и длина некоторых улиц Садового кольца вполне соответствовали, на мой взгляд, требованиям, предъявляемым к такого рода сооружениям. В районе Земляного вала я вышел из машины в центре магистрали и мысленно приступил к своему полету. Со стороны Курского вокзала начал взлет. Прикинул, где бы самолет мог оторваться от асфальта, где бы набирал высоту. Заход на посадку предположительно мог быть через Комсомольскую площадь. Ну а приземление и заруливание на стоянки — «вдоль по Питерской»…

Еще одна взлетная полоса предполагалась в те дни в первопрестольной — прямо с Красной площади. Правда, не для боевой работы, а для вывоза из Москвы Иосифа Сталина. Верховный, как рассказывал генерал Сбытов, ответил на такое предложение решительным отказом:

— Пусть Жигарев и улетает в любую сторону! — сказал Сталин. — Я останусь здесь до последнего…

Слава Богу, площади и улицы столицы под аэродромы использовать не пришлось.

Вскоре был составлен и план сооружения оборонительных рубежей. Кроме радиальных полос укреплений предусматривались опорные пункты вдоль всех сквозных улиц с размещением огневых средств в полуподвалах, цокольных этажах, на балконах и чердаках зданий.

По свидетельству маршала А.М. Василевского, Ставка в те дни стратегическими резервами, способными прикрыть столицу, не располагала. Все было израсходовано еще раньше — на усиление войск Западного, Брянского и Резервного фронтов. Обстановку на московском направлении в значительной степени осложнило и неправильное построение обороны, произведенное

Ставкой и Генеральным штабом. Бывший командующий Западным фронтом маршал И.С. Конев основную причину поражения войск фронта видел в превосходстве сил и средств противника. Наши войска вынуждены были растягивать свой фронт, не имея глубины обороны, резервов. Передний край в полосе Резервного фронта, занимаемый 43-й армией, оказался очень слабым. В оперативной глубине обороны на гжатском рубеже войск вообще не было.

Словом, на подступах к столице сплошной стратегический фронт обороны перестал существовать.

В эти дни один из командиров дальнебомбардировочных дивизий генерал А.Е. Голованов был вызван в Ставку. «Я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно. На столе стояла нетронутая, остывшая еда, — вспоминал Евгений Александрович. — Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошёл, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

— Что будем делать? Что будем делать? Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда — ни прежде, ни после этого — мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?..

Вошел помощник, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников. Сталин встал, сказал, чтобы он входил. На лице его не осталось и следа от только что переживаемых чувств. Начались доклады.

Получив задание, я вскоре уехал.

…Прошло несколько дней. На аэродромы нашей дивизии начали садиться и в одиночку и группами самолеты других дивизий. Это были машины, уходившие из-под вражеских ударов с фронтовых аэродромов. Скоро набралось три полка: пикировщики, штурмовики, бомбардировщики ТБ-3, и я получил распоряжение включать их «пока что» в состав нашей дивизии. Всего вместе с нашими боевыми машинами у нас оказалось более четырехсот самолетов. Большая часть из них была неисправна, а между тем к полетам по глубоким тылам противника прибавились боевые задачи по взаимодействию с наземными войсками. Штаб дивизии, по сути дела, стал работать круглые сутки: днем поднимались в воздух и шли выполнять боевые задания пикировщики, штурмовики и бомбардировщики, ночью — снова бомбардировщики. Задачи нам ставили то непосредственно Ставка, то командование ВВС. Нередко эти задачи противоречили одна другой. Я решил доложить генералу Угарову и просить его внести ясность — чьи указания мне выполнять?

Вскоре меня снова вызвали в Ставку. Там ставились задачи фронтовой авиации. Нужно было прикрыть выгрузку стрелковой дивизии на одной из фронтовых станций.

— Вы можете это выполнить? — обратился Сталин к Жигареву.

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Жигарев.

— А хватит ли у вас на все истребителей? — последовал опять вопрос.

— Хватит, товарищ Сталин.

— Ну, хорошо. Мы об этом сообщим фронту, — сказал Сталин.

Получив задание для своей дивизии, я попросил Жигарева принять меня для уточнения постановки боевых задач для дивизии в дальнейшем.

— Хорошо, поедемте со мной. Действительно, мне на вас жаловались: вы не всегда выполняете поставленные нашим штабом задачи…

По приезде в штаб ВВС Жигарев вызвал оперативных работников и дал указание, чтобы перед тем, как ставить те или иные задачи моей дивизии, уточнять, есть ли задания от Ставки.

— Задания Ставки выполнять немедленно, без предварительных докладов штабу ВВС, — заметил командующий.

Вопрос, тревоживший меня, был решен».

А что же происходило в те дни в столице? В своей тетради 11 октября дивизионный комиссар К.Ф. Телегин записал: «В Москве по-прежнему царило спокойствие, сосредоточенность во всех звеньях государственного и местного управления, на производстве, среди населения. Ни нервозности, ни сутолоки».

Но спустя четыре дня вот что вспоминает бывший нарком авиапромышленности А.И. Шахурин:

«4–5 октября 1941 г. в 11 часов утра наркомы были вызваны в Кремль. Из приемной всех пригласили пройти в зал заседаний Совнаркома. Обычных шуток, сопутствовавших довоенным встречам наркомов, не было и в помине. Все сосредоточены, угрюмо-суровы, спокойны. Через минуту вошел В.М. Молотов и, не садясь в председательское кресло, с ходу объявил: “Наркомы сегодня должны выехать из Москвы в места, указанные для перебазирования их наркоматов…”»

Зампред СНК СССР А. Микоян рассказывал, как наркомы были буквально ошарашены фактом их отправки в эвакуацию, а также тем, что осуществить ее предстояло за один день!..

«Было решено выдать рабочим на заводах вперед двухнедельный заработок, фабрично-заводскую молодежь и учащихся техникумов эвакуировать из Москвы на восток утром пешим ходом, — писал Микоян об обстановке, которая сложилась тогда на автозаводе имени И.В. Сталина. — Директор завода И.А. Лихачев и его заместитель В.И. Крестьянинов звонили мне еще вече-

ром и сообщили о том, что Госбанк отказывается выдать полностью деньги для выплаты вперед зарплаты рабочим, и просили меня вмешаться в это дело. Я сразу же позвонил в Госбанк и распорядился, чтобы немедленно выдали деньги. Мне ответили, что наличие денежных знаков уменьшается, но решение СНК СССР они, конечно, выполнят.

Подъезжая к заводу, вижу: около заводских ворот стоят толпы рабочих. Похоже, что идет неорганизованный митинг. У самого входа на территорию завода стоит Лихачев, рядом Крестьянинов, оба ругаются. Я спросил, что происходит, почему собралось столько народу. Лихачев ответил, что рабочие хотят пройти в цехи работать, а он не может их туда пустить, так как завод заминирован.

Рабочие узнали меня. Кто-то выступил вперед и спросил, почему их не пускают на завод. Послышались выкрики:

— Что происходит в Москве?

— Почему правительство удрало?

— Где секретарь парткома завода и секретарь комитета комсомола?

— Почему никто ничего не объясняет?

— Почему не пускают на завод?

Я выслушал спокойно, потом сказал:

— Товарищи, зачем возмущаться? Война идет. Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это провокационные слухи. Правительство не убежало. Кому надо быть в Москве, находятся здесь. Сталин в Москве, и все, кому необходимо быть здесь, находятся в столице. А уехали наркоматы, потому что им нечего делать в Москве, когда фронт подошел к стенам города. Они должны руководить промышленностью, хозяйством страны. Это удобнее делать не из фронтового города. Нас можно упрекнуть только в том, что не сделали этого раньше. Сейчас это делается вполне продуманно, по указанию ЦК партии, ГКО и Совнаркома. А вы почему шумите? — спросил я. — Вам же выдано жалованье за две недели вперед. Сейчас от вас требуется полное спокойствие, неукоснительное подчинение распоряжениям властей, высокая организованность. Я прошу вас разойтись по домам и не нападать на директора, он не решает этого вопроса, а только выполняет указания правительства.

Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться. В полдень в Кремль на квартиру Сталина вызвали Шахурина. Туда прибыли и члены Политбюро. Поздоровавшись со всеми, Сталин спросил:

— Как дела в Москве?

Заслушав информацию, обратился к Щербакову:



Поделиться книгой:

На главную
Назад