По правилам корриды

— Измайлов звонил… — доложилась Машка, поправляя фартук.

— А этому-то чего? — недовольно фыркнула Вика, открыла холодильник и достала оттуда пакет томатного сока, наполнила им стакан, как всегда неряшливо, залив чуть не полстола. Конечно, ей же не убирать!

— Так… Интересовался, — безразлично пожала плечами Машка.

— Уже пронюхал… Стервятник… — презрительно скривилась Вика. — Прикидывает, с какого боку подкатиться.

— Ну, я не знаю, дело, конечно, не мое, но он тебе все-таки брат, — прикинулась дурочкой Машка, хотя была прекрасно осведомлена, что отношения у отпрысков Татьяны Измайловой далеко не родственные. И испортились они сразу после смерти маменьки-актрисы. Впрочем, что до Вики, то у нее они просто так и не зародились. Ей ведь было всего четыре года, когда двадцатилетнего Игоря, сына Татьяны Измайловой, овдовевший Андриевский отвадил от дома. Из-за чего? Да из-за денег, конечно.

Молодой Измайлов уж очень прытко претендовал на матушкино наследство, на что Андриевский неизменно отвечал, что таковое отсутствует. Раздосадованный Игорь даже в суд подавал и шумиху в прессе поднять пытался, но ничего у него так и не вышло. Кстати, второй раз он подъезжал уже после смерти Андриевского к его молодой вдове, но и та, какая ни была дурочка, быстро его отшила, заявив твердое и решительное «нет». Впрочем, тогда ведь, кажется, на ее горизонте уже замаячил красавчик угодничек Филипп, а у того свои виды на наследство Андриевских-Измайловых имелись. Как говорится, кто бы сомневался. Кусок-то, поди, лакомый! Со временем, правда, Измайлов перестал надоедать вдовушке, и все подумали, что он успокоился, но Машка, Машка-то знала, что это не так, совсем не так!

— И чего же конкретно нужно было этому… братцу? — Вика медленно цедила сок из стакана. — Небось говорил, что хочет позаботиться обо мне, я ведь такая несовершеннолетняя и беззащитная?

— Говорил, что хочет увидеться.

— Хотеть не вредно, — Вика разразилась противным трескучим смехом. Тоже мне, лицеистка, посмотреть-то на нее со стороны, привокзальная шлюха, а не дочка известного художника и некогда знаменитой актрисы.

— Еще звонил этот… Доктор…

— Баев? — Вика отодвинула стакан и утерла рот тыльной стороной ладони. — Тоже справлялся о нашей заблудшей душе, надо полагать? Надо же, как быстро слухи распространяются!

Нашла чему удивляться!

— И чего сказал?

— Сказал, что хочет с кем-нибудь из вас поговорить. Перезвонит, наверное. — Чтобы имитировать бурную трудовую деятельность, Машка принялась драить стекло в кухонной двери.

— Понятно, понятно, — задумчиво пробормотала Вика и начала усердно тереть указательным пальцем переносицу.

Хорошо изучившая соплячку, Машка сразу догадалась: что-то замышляет.

— А наш молодой козлик еще не появлялся? — наконец выдала она на-гора.

Машка отрицательно покачала головой.

Молодым козликом Вика величала Филиппа, нового Юлькиного мужа. Филипп появился в доме через год после смерти Андриевского, и определенно сказать о нем можно было только, что он на семь лет моложе Юльки и хорош собою, остальное — сплошной туман, а может, и похуже. Машка, во всяком случае, была уверена, что он удачливый охотник за чужими денежками. В частности, за Юлькиными, а еще точнее, за денежками, оставленными Юльке Андриевским, а он оставил ей немало, это уж точно. Хотя Машка завещания не читала, в этом вопросе она была подкована. Не за воздух же в конце концов Измайлов уже столько лет судится, а уж он дока в таких делах.

— Может, он в больницу поехал? — высказала предположение Машка, имея в виду «молодого козлика».

— Щас… — скривилась Вика. — Очень она ему нужна, тоже мне, нашла любящего муженька…

— Ну не знаю, — закрыла тему Машка, у которой возникло подозрение, что Вика неспроста так долго торчит на кухне и поддерживает этот вроде бы ничего не значащий разговор.

Так оно и оказалось, потому что после непродолжительной паузы Вика задала новый вопрос:

— А что вообще говорят?

— Насчет чего? — упорно не понимала Машка.

— Насчет вчерашнего! — зыркнула злыми глазами Вика.

— По… понятия не имею, — Машка отступила назад и придирчиво осмотрела результаты своего показного усердия: стекло блестело. — Мне болтать некогда. Во дворе, конечно, языками треплют, что им еще делать…

— Да? — недоверчиво переспросила Вика. Все-таки странная она сегодня какая-то, что, конечно же, вполне объяснимо. — А вчера… Как все было?

Ага, вот к чему она подбиралась, так бы сразу и сказала.

— Да что было… — вздохнула Машка. — М…много чего. Я, правда, не с самого начала видела, уже когда лестницу выдвинули. М…можно сказать, к шапочному разбору поспела. Зрителей было больше, чем в театре. Лучше Филиппа расспроси, он раньше подъехал. По крайней мере, когда я пришла, он уже был…

— А что она говорила? Ну… она как-нибудь объясняла, почему на крышу полезла?

— Лично я ничего не слышала, ничего, — отрезала Машка. — Потом ей быстро укол сделали, и она успокоилась.

— Да уж, успокоилась… — многозначительно произнесла Вика, выдержала паузу и добавила: — А ты не находишь, что она уже давно была какая-то странная?

Рука с тряпкой на мгновение замерла. Машка прекрасно понимала, куда клонит Вика, но облегчать ей задачу не собиралась:

— Ой, а я почем знаю… Я в таких тонкостях не разбираюсь… За… за хозяевами следить. Да оно мне на что, голову всяким-разным забивать… Мое дело — тряпка да веник, а уж вы сами тут…

— Ну да, разумеется, твоя хата с краю, — с презрением выдавила из себя Вика.

— Вот именно, — с готовностью подхватила Машка, довольная тем, как ловко она отшила въедливую соплячку.

Глава 4

Она сказала: «И это все?», выскользнула из-под простыни и буквально впрыгнула в черные трикотажные брючки. Баев понял, что он влип по самые уши. С этой маленькой дрянью он еще намучается. Из молодых, да ранних штучка.

— Пос-слушай… м-м-м, Вика, — предпринял он попытку как-то объясниться. — Ты уже большая, разумная девушка и, конечно же, понимаешь…

— He-а, я не понимаю, — капризно вытянула она губки трубочкой. — Как я могу понять, я же несовершеннолетняя!

Это было еще при жизни Андриевского, и Баев тогда каждую ночь просыпался в холодном поту: вдруг она все выложит отцу? Стал позорно избегать Андриевского, как будто это что-то могло изменить, а на звонки секретарша заученно отвечала:

— Анатолий Петрович только что вышел, когда будет, не сказал…

Или:

— Анатолий Петрович на обходе, перезвоните попозже…

Иногда, впрочем, он выходил-таки из подполья, понимая, что подобная хроническая занятость кого угодно заставит задуматься, и, превозмогая страх, звонил сам. Спрашивал, как дела, как самочувствие. Андриевский отвечал, что все нормально, конкретных жалоб у него не было. Тогда Баев дежурно напоминал ему, мол, хорошо бы сделать кардиограмму и вообще мало-мальски обследоваться.

— Выберусь как-нибудь, — обещал Андриевский и переключался на работу. Рассказывал, что на носу выставка, что дел невпроворот, а Баев интересовался житьем-бытьем Юлии, а заодно и Вики, о которой он знал много больше, чем Андриевский, хотя предпочел бы не знать ничего. Потом они обменивались взаимными пожеланиями о скорейшей встрече и прощались. Баев клал трубку с тяжелым вздохом и замирал, уткнувшись лицом в ладони. «Сколько это может продолжаться, — думал он, — и чем кончится?»

Кончилось тем, что умер Андриевский, от сердечного приступа, прямо за рулем, и его машина, уже неуправляемая, долго катилась по проспекту, преследуемая милицией, пока не уткнулась капотом в мачту освещения. Так что гнева Андриевского Баев мог теперь не опасаться, но сама проблема этим обстоятельством не разрешилась. Вика-то существовала, с ней ничего не случилось, и она по-прежнему являлась к нему когда вздумается. Порочная девчонка, ну что из такой получится? Впрочем, сие не его забота и, кажется, уже ничья. Юлия, добрейшая незлобивая Юлия, еще пыталась привести падчерицу к какому-то знаменателю, но ей и раньше это не удавалось, что уж говорить о нынешних раскладах?

Сегодня у Баева было особенно скверное настроение, потому что до него дошла гнусная сплетня о Юлии. Да, гнусная сплетня, по-другому он и думать не хотел. Не могло с ней такого случиться, просто не могло. Он сразу позвонил к ним на Кутузовский. Трубку взяла эта безобразная гарпия Машка — редкий случай, когда внутреннее содержание полностью соответствует форме, — притворилась, что не узнала его по голосу, а на просьбу позвать к телефону Юлию стала нести какую-то околесицу. С большим трудом он от нее добился, что Юлия заболела и уже два дня как в больнице, а в какой — она не в курсе. Кроме Машки, дома никого не оказалось, если, конечно, она не соврала, что, по мнению Баева, было вполне в ее репертуаре. Тогда он попросил, чтобы кто-нибудь из домашних с ним связался, и оборвал разговор, даже не попрощавшись, а потом с хрустом сломал карандаш, который сжимал в руках, пока выпытывал у Машки, что же случилось.

— Допрыгался, старый козел… — простонал он и прикрыл глаза ладонями в тщетной надежде спрятаться от всего белого света.

В дверь заглянула медсестра, пышнотелая Любаша, повела своими серыми, чуть навыкате очами:

— Анатолий Петрович, к вам пациент.

— Пусть подождет, — глухо отозвался Баев, не отнимая рук от лица.

— Хорошо, — Любаша безропотно затворила дверь.

И, главное, чего ему не хватало, спрашивается? Ведь женщин у него было, что называется, складывать некуда, самые разнообразные, блондинки, брюнетки, аппетитные и субтильные. Что они в нем находили, один бог ведает, но они его просто обожали, легко соглашались на флирт, окутывали его своими влекущими духами и одаривали пьянящими поцелуями. При том, что он не обладал утонченной красотой киногероя и экстремальными возможностями мачо, был вполне себе среднестатистическим мужичком. Конечно, денежки у него водились, но ему почему-то не хотелось думать, будто все дело в этих дрянных бумажках, а хотелось верить, что в нем самом есть нечто особенное. Да если на то пошло, кто сказал, что всемирно известные сердцееды все поголовно были красавцами. Скорее уж наоборот, и потом, представления о красоте, как известно, у каждого времени свои.

Ага, вот такие-то мысли и довели его «до добра», меньше бы брал в голову, лучше было бы. А то, когда эта маленькая стервочка стала строить ему глазки, он вместо того, чтобы быстро поставить ее на место, вздумал умиляться и искать в себе эту пресловутую «особинку». Как же, как же, если такое юное эфемерное существо смотрит на него как на бога, значит, он по меньшей мере его (бога!) наместник на земле. Это было что-то новенькое — время от времени наблюдать этого полуребенка (так он думал, идиот!) рядом с собой, ловить его мечтательные вздохи, наставлять, давать советы, выслушивать забавные истории из школьной жизни. У нее тогда как раз обнаружились небольшие проблемы с сердцем, возрастные — тахикардия, быстрая утомляемость и вялость, — ничего серьезного, и она использовала их в качестве предлога, а он не возражал. Обхватывал пальцами ее тонкое запястье, чтобы посчитать пульс, интересовался, нет ли у нее бессонницы, и выписывал направление на кардиограмму. В общем, все как обычно, если не считать мимолетных взглядов и внезапных пауз, над которыми он неизменно подшучивал про себя.

А потом она явилась с очередной кардиограммой, присела на кушетке, смешно, по-птичьи, нахохлившись и обхватив руками острые коленки, странный симбиоз трогательного подростка и почти сформировавшейся женщины. Он это вдруг понял, когда оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на нее. И еще он понял, что она тоже все поняла, может быть, даже раньше его. Его бросило в жар, но он еще что-то лепетал прерывающимся голосом о витаминах, о щадящем режиме нагрузок и прочей ерунде. Как он оказался на этой проклятой кушетке, теперь и не вспомнить. Да-а, некоторые оптимисты рода человеческого называют такие эпизоды минутной слабостью, другие, попроще, говорят «бес попутал», но сути это не меняет. А она сказала: «И это все?» Со знанием дела сказала, так, словно намеревалась уколоть его побольнее, и милый детский образ сразу подернулся туманом.

Главное, сколько бы он ее ни упрекал, все его доводы были заранее обречены. Кто бы ему поверил, что его соблазнила пятнадцатилетняя девочка, намеренно, из желания развлечься, посмеяться, унизить, растоптать.

Он много раз спрашивал ее потом:

— Чего ты хочешь?

А она доводила его до исступления своим деланым удивлением:

— А чем ты, собственно, недоволен?

Держать его на крючке, постоянно держать его на крючке, в подвешенном состоянии — вот чего она добивалась. И в конечном итоге добилась. Каждую минуту он ждал, что-то случится, что-то случится…

И таблетки… Нужно было как-нибудь от этого отвертеться, например, подсунуть ей что-нибудь безвредное вроде аскорбинки, но он, старый дурак, нелепо надеялся, что это последняя из ее «невинных» просьб. И потом, оставалось не так долго терпеть, а там она станет совершеннолетней и он прогонит ее из своей жизни пинками. Кажется, это было его единственное желание, по силе страсти не уступающее любовному. Да что там любовное! С тех пор как с ним приключилась такая проруха, он и думать забыл о женщинах, а намеки и авансы со стороны последних воспринимал в штыки. Маленькая дрянь с громким именем Виктория его совсем доконала.

— Анатолий Петрович?.. — В кабинет снова заглянула предельно вежливая Любаша.

— Ах да, пациент, — вспомнил он, — хорошо, пригласите его.

* * *

Звонка из квартиры Андриевских он так и не дождался, зато к концу рабочего дня, когда у него от усталости голова раскалывалась, нагрянула Вика, выглядевшая все тем же угловатым подростком в странном свитере-размахайке непонятного бурого цвета. Впрочем, Баева это больше не трогало и не удивляло, он уже успел понять, что у них, теперешних, у всех такая своеобразная манера подавать себя. Под стать растениям, которые долго держали в темноте, а потом, спохватившись, вынесли на свет. Поколение пепси, одним словом.

Она проскользнула в дверь с лукавым видом шкодливого ребенка и привычно устроилась на кушетке, бросив на пол свою сумку-рюкзак. Она всегда так делала. Повела зелеными кошачьими глазами:

— Что случилось? Что за странные звонки?

— Это я… — Голос вконец издергавшегося за день Баева дрогнул. — Это я должен спрашивать, что случилось.

Вика пожала острыми плечами, угловатость которых любовно подчеркивал вытянутый вдоль и поперек свитер:

— А что? Лично у меня все в порядке. Я даже французский подтянула, училка сказала, что пятерка мне на экзамене обеспечена…

— Перестань паясничать! — Баев забегал по комнате, сунув руки в карманы белого халата. Чтобы Вика не заметила, как от нервного перенапряжения дрожат его руки. — Немедленно, немедленно прекрати!..

— А, вы, видно, о Юлии, — вспомнила она. — Но что тут сделаешь, вы же доктор и лучше всех прочих понимаете, никто из нас от такого не застрахован. Человеческая психика — субстанция чрезвычайно хрупкая и подверженная неблагоприятным воздействиям… — Она шпарила, точно по заранее подготовленной шпаргалке, при том что это был несомненный экспромт. Язык-то у нее подвешенный, она излагает живо и убедительно, а в душе — смеется.

— Хватит трепа, — взмолился Баев, — я и так знаю, ты это умеешь, как и многое другое. Но вот о вредных воздействиях… — Он запнулся. — Скажи честно, ты приложила к этому руку?

— К чему? — Она обратила к нему по-детски невинный лик, и это тоже было одним из ее несомненных умений. И вот представьте себе, что будет, если ей, предположим, придется свидетельствовать в суде, не дай бог, против него, Баева. Он станет запинаться, жестикулировать дрожащими руками и нещадно потеть, а она выйдет на трибуну, ясная и неколебимая, и заведет свою ровную, льющуюся ручейком речь. Бр-р…

— К тому, что случилось с Юлией! — Баев был близок к тому, чтобы сорваться на позорный бабий визг.

— А я-то тут при чем?

— А таблетки? — Баев против своей воли перешел на шепот.

— Какие таблетки? — Личико по-прежнему оставалось незамутненно-чистым. — Те витамины, которые вы мне назначали?

— Витамины, витамины… — Баев сжал кулаки — опять же в карманах халата. — Эти «витамины» могут быть очень опасными!

— Да-а? — Только неподдельное удивление на лице, господа присяжные непременно прослезились бы. — А что же вы мне их назначили и даже не предупредили?

И Баев не выдержал, скатился-таки на визг:

— Что ты ломаешь комедию, все ты знала!

— Я-а? — Она ткнула себя пальцем в тщедушную грудь. — Да откуда же? Я понятия не имела о том, что препарат не безвреден, он стоял у меня в комнате в пузырьке, и любой мог взять таблеточку-другую без моего ведома. Там же было написано — ви-та-ми-ны.

Баев потерял дар речи. Выходит, он ее недооценивал, она еще хуже, чем он думал. Какой дьявольски изворотливый ум, какая непрошибаемая логика. Вот, значит, как она повернет в случае чего. Я, мол, глупая маленькая девочка, которой взрослый дядя-врач вручил лекарство. Я думала, обычные витамины, а оказалось — во флаконе это… не помню, как называется… а, кажется, психотропный препарат. А флакон стоял на виду, так что, сами понимаете… И с ней уже не поспоришь, потому что эти проклятые таблетки он и в самом деле положил в пузырек из-под витаминов, потому что они — списочные, их можно получить только по рецепту и то не в каждой аптеке.

— Ну что, что вы на меня смотрите? — Теперь она одарила его ангельской улыбкой. — По-моему, все так и было, разве нет?

Баев, совершенно обессилевший, рухнул на стул. По существу, ему нечего было сказать.

Вика же «поспешила ему на помощь» в свойственной ей инквизиторской манере:

— Да что вы волнуетесь? Ну перепутали вы таблетки, и что с того? Лично я не собираюсь поднимать по этому поводу шума. Так что живите себе спокойно, принимайте пациентов и не беспокойтесь. Вы уважаемый врач, руководите известной частной клиникой, и ваше будущее полно светлых перспектив. Лучше придите домой, примите ванну… Да, советую выпить что-нибудь успокаивающее, а то вон как у вас руки дрожат, бог знает что можно подумать…

У, ведьма, она заметила, что его колотит, хоть он и прятал руки в карманах халата. Да, такая далеко пойдет, даже очень далеко. Не девчонка, а дорожный каток.

Собственно, он так и сказал:

— Ты далеко пойдешь.

Она усмехнулась, и взгляд ее на одно короткое мгновение стал понимающе-холодным:

— Да я и не против. Сами знаете, какая нынче жизнь, — работы локтям хватает.

А потом встала с кушетки, непринужденно и сладко потянулась и повесила на плечо свой рюкзачок:

— Ну, раз уж мы все обсудили, я, пожалуй, пойду. Желаю успехов. И… самое главное, думаю, увидимся мы не скоро, так что не скучайте.

Он и глазом не успел моргнуть, а она уже выскользнула из кабинета, оставив его сидеть с открытым ртом. Что она там сказала: отправляйся домой и прими ванну? Только и осталось. Эта маленькая подленькая дрянь может над ним издеваться с полным на то правом. Дал он таблетки? Дал. На что рассчитывал, спрашивается? Ведь ясно же было, что не для благих целей они ей понадобились. Правда, он думал, что она наркоманка или приятели у нее наркоманы, а они этот препарат используют, чтобы легче выйти из ломки.

Ах, сколько теперь ни ищи себе оправданий, уже ничего не изменишь, только головная боль усиливается, видимо, спазм. Баев поднялся из-за стола и шаткой походкой направился к двери, чтобы позвать медсестру. Пусть укол ему сделает, что ли…