По правилам корриды

И все же новая жизнь далась ему не так уж и легко, потому что после пятидесяти любые перемены чреваты, даже перемены к лучшему. И стала Шатохина тоска есть, ну просто поедом, и еще идеи какие-то странные в голове поселились. Дошел до того, что начал жалеть о дачном участке, от которого некогда отказался. Он тогда подумал: кто будет возделывать и облагораживать эти задрипанные сотки? А теперь вот они пришлись бы очень кстати, сляпал бы себе на них какую-нибудь сараюшку и имел вожделенное уединение. По крайней мере летом. Не потому, что плохо относился к своим домочадцам или был окончательно и бесповоротно одиноким волком, просто с некоторых пор обнаружил в себе острую необходимость хотя бы на время отстраниться от привычной рутины и взглянуть на свою жизнь со стороны.

Он по-прежнему приносил жене зарплату, всю до копейки, но домашними делами не интересовался. Жена разрывалась на два дома: свой и замужней дочери, семейная жизнь которой не ладилась, и почти всю шатохинскую зарплату отдавала ей, потому что молодым хронически не хватало, но Шатохину было все равно. Другой на его месте, может, на стенку бы полез от возмущения, что на его деньги вполне себе беззаботно жили два великовозрастных оболтуса, не отказывающие себе не то чтобы ни в чем, но уж по крайней мере в очень и очень многом. Шатохину же было наплевать.

Деньги ему если и требовались, то не сами по себе, а в виде завтраков, обедов и ужинов. На худой конец в виде бутылки пива и свежей газеты, а вот собственный гардероб волновал его очень и очень мало. Собственно говоря, ему и в лучшие-то времена в голову не приходило, что синие брюки нельзя носить с коричневым пиджаком.

Впрочем, несмотря на угрюмую и малоэстетичную внешность, и он был не чужд прекрасному, просто не выпячивал свои воззрения и убеждения без особой на то необходимости. А потому те, кому удавалось его разговорить, неизменно удивлялись его почти энциклопедическим знаниям. Что до жены, то ее удивляли не столько сами знания, сколько непонятное желание мужа зачем-то их иметь. Зачем, какой смысл, если даже похвастать ими не перед кем. И это при том, что она была женщиной неглупой и достаточно образованной, просто немного замордованной тем самым бытом, от которого Шатохин отстранялся все дальше и дальше. Он и в прежние времена ни одного гвоздя в квартире не вбил, а нынче вопрос о пресловутом гвозде даже не ставился. Можно считать, что хорошей зарплатой в охранном агентстве Шатохин выхлопотал себе пожизненную индульгенцию.

Как бы там ни было, а новая шатохинская жизнь шла себе и шла своим чередом, и, вероятнее всего, он бы к ней рано или поздно привык, не случись с ним еще одно странное происшествие. Он столкнулся с Ней в дверях УВД, с ней, девушкой с репродукции, она была точь-в-точь такая же, только очень печальная, отчего глаза ее казались еще больше. Шатохин так растерялся, что не сразу сообразил уступить ей дорогу, а стоял и смотрел, раззявив рот.

А она как-то потерянно проскользнула на ступеньки крыльца, выхватила из сумочки зонтик, попыталась его раскрыть, но это ей не удалось из-за резкого порыва ветра. Тогда она сунула зонтик под мышку и быстро пошла прочь, пересекла дорогу и стала ловить машину.

Буквально через минуту он увидел Степанова, тот куда-то несся на всех парах.

— А, Валерий Иваныч, в гости к нам? — поприветствовал он на ходу Шатохина.

Шатохин невольно отметил произошедшую в Степанове перемену: держится уверенно, почти развязно, а ведь когда-то робел. Впрочем, нынче Шатохин для этого молодца всего лишь пенсионер.

— Ну, и как оно на пенсии? — хмыкнул странно разговорчивый Степанов.

— Доживешь — узнаешь, — буркнул Шатохин и поинтересовался: — Куда летишь-то?

— Как куда? Труп у нас, Валерий Иваныч, семнадцать ножевых ранений, — радостно сообщил Степанов.

— Бог в помощь, — пожелал Шатохин, хотел было идти дальше, но вдруг замешкался, поймал за рукав ускользающего Степанова и спросил: — Там, на той стороне улицы дама машину ловит, она, случайно, не от вас вышла?

— Какая? — Степанов стрельнул глазами в ту сторону, куда указывал Шатохин. Как назло, там уже никого не было.

— Ну… такая высокая, серые глаза, волосы светлые… — Шатохин сбивчиво описал девушку с репродукции.

— А, эта, — махнул рукой Степанов, — точно, заходила к нам такая, недавно ушла. Со странностями дамочка, доложу я вам. Мне кажется, у нее с головой большие проблемы.

— И чего она хотела?

— Заявила, что на нее готовится покушение. Послушать ее, так все прямо спят и видят, как ее со свету сжить. Вот так, ни много ни мало, только глаза у нее такие, будто она только что вмазалась, заторможенная, речь замедленная. Встречал таких клиенток, по ним психушка плачет. Конюхов ее, конечно, завернул, зачем ему лишний геморрой?

Да, парень с тех пор, как Шатохин написал рапорт об увольнении, здорово подковался, что и говорить.

— Значит, не приняли у нее заявление?

— Не-а, — беззаботно отозвался Степанов.

— А имя, фамилию не запомнил?

— Какая фамилия? — искренне изумился Степанов. — Заявления-то нет!

— Молодец, Степанов, далеко пойдешь, — усмехнулся Шатохин.

— Ну ладно, мне пора, — махнул рукой Степанов и заспешил к пыхтящему на стоянке милицейскому «уазику».

А Шатохин еще немного постоял в вестибюле в каком-то странном оцепенении и побрел восвояси, напрочь позабыв, зачем он, собственно, и приходил, а приходил он в отдел кадров, кое-что уточнить. Свернул в ближайший сквер и присел на скамейку. На душе было тоскливо и бесприютно, совсем как после встречи со старухой в Иверском переулке. Конечно, эти два события ничего не связывало, кроме одного ощущения — ощущения вины, от которого он очень хотел бы избавиться. Избавиться поскорее. При условии, что это возможно.

Тот затрепанный «Огонек» попал к нему в руки совершенно случайно. Кажется, у кого-то на столе валялся. У Шатохина была свободная минутка, и он лениво полистал журнал, пробежал глазами заголовки, что-то такое даже почитал, а потом наткнулся на репродукцию с картины. Собственно, их там было четыре или пять, включая те, что на обложке, но внимание Шатохина привлекла только одна: девушка с фруктами. Ну да, девушка с фруктами, внизу стояла подпись: «Художник Ю. Андриевский. «Девушка с фруктами» из цикла «Гиперборейцы».

Шатохин никогда не пользовался у женщин головокружительным успехом да и не очень-то к нему стремился, если на то пошло. Что до сексапильных блондинок, то они казались ему пластмассовыми куклами, выставленными в витрине универмага, а посему скандинавская красавица с журнальной репродукции не должна была задеть его за живое. Не должна была, однако ж задела. Может, спокойным, не замутненным тенью печали взглядом серых глаз, может, еще чем, только Шатохин втихаря вырвал страницу из журнала. Сначала он держал ее на своем рабочем столе, под стеклом, но, замучившись отвечать на незамысловатые шуточки и объяснять, кто такие гипербореи, забрал домой. Прилепил скотчем на стене в своей комнате.

А однажды, вернувшись из отпуска, не нашел репродукцию на привычном месте и разорался на жену, прямо как с цепи сорвался. Та сбегала в прихожую, стукнула дверцей антресоли и демонстративно шваркнула перед ним страницу из «Огонька»:

— Вот она, твоя гиперборейка!

Оказалось, что в его отсутствие жена и дочь переклеили в квартире обои (а вот этого он, между прочим, не заметил!) и просто-напросто убрали шатохинскую картинку подальше, чтобы не запачкать. А ведь могли бы и выбросить, но не выбросили же!

Посрамленный Шатохин пробормотал невнятные извинения и упрятал «Девушку с фруктами» с глаз долой, но не из сердца вон. Мало того, он даже сподобился сходить на выставку художника Андриевского, чтобы лицезреть своего идола в подлиннике, хотя не так уж много понимал в живописи, точнее сказать, не понимал вовсе. Послонялся по выставочному залу, постоял у заветного портрета в задумчивости. Все бы ничего, да уж больно ему мешали мнения знатоков, которые перебрасывались за его спиной небрежными фразочками типа:

— Андриевскому изменил вкус. Это же настоящий лубок!

Или того хуже:

— Веселенькая мазня, ничего не скажешь… Да и тема спекулятивная. Гиперборейцы! Да если на то пошло, то правильно, по Геродоту, гипербореи!

А третьи цинично хмыкали:

— Искусство это или халтурка, денежки он с этого имеет такие, что нам и не снились.

Так или иначе, впечатление от картины было безнадежно испорчено, словно девушка с картины тоже знала, что ее первейшая обязанность обеспечить художнику солидный гонорар. А вовсе не дарить мечты одному пожилому сыщику, впавшему на старости лет в сентиментальность. Смешно сказать, но Шатохин почувствовал себя безнадежно обманутым, прекрасно осознавая, что этой девушки, вполне возможно, в действительности и не существует. Она всего лишь плод воображения художника Андриевского, которого кое-кто считает всего лишь модным и удачливым халтурщиком.

Шатохин почти совсем позабыл девушку с фруктами, и известие о смерти автора этой картины, которое он случайно прочел в одной из газет, его не опечалило. Ничего удивительного, поскольку художник Андриевский его не интересовал, просто он имел некоторое отношение к наваждению, которое несколько лет преследовало Шатохина, не причиняя ему, впрочем, особенного вреда и беспокойства. Вот и все.

Все да не все. Потому что теперь Шатохин знал, что девушка с картины существует. Он видел ее сегодня. В яви и плоти, только без фруктов. И еще ее взгляд стал другим — бесконечное, почти космическое спокойствие сменилось тревогой и… и затравленностью. Да, именно так Шатохин назвал бы то, что он успел разглядеть в ее глубоких серых глазах.

Степанов сказал, что она показалась ему ненормальной, говорила странные вещи о каком-то покушении, путалась и сбивалась, и Конюхов ее попросту отшил, даже не узнав ее имени. Идиот! Разве можно было ее так отпускать! Шатохин даже кулаки сжал в запале раздражения. Как теперь ее найдешь? А в том, что искать ее необходимо, у Шатохина не было ни малейшего сомнения. С чем было негусто, так это с возможностями, как-никак он теперь не сыщик, а скромный сотрудник охранного агентства.

Да и много ли он знал о ней? Чуть-чуть больше, чем ничего. «Девушка с фруктами» работы художника Андриевского, вот и все. От этого и нужно плясать. Завтра, завтра он этим займется, с утра, возьмет отгул на работе и… А если будет поздно? Нет, нельзя это откладывать, нельзя. Шатохин со вздохом достал из кармана мобильный телефон, которым он располагал в качестве служащего охранного агентства, позвонил на службу, сообщил, что задержится на часок-другой, и пошел ловить такси. Он знал, куда нужно отправиться в первую очередь, в тот самый выставочный зал, где он когда-то рассматривал картины художника Андриевского.

* * *

Выставочный зал был закрыт. «По техническим причинам» — извещала общественность бумажка, прилепленная на входной двери.

— Что такое не везет и как с ним бороться! — крякнул с досады Шатохин, приник к стеклу и, сощурившись, заглянул в сумрачное фойе, по которому без устали сновали технички с ведрами и швабрами. Уборка у них там генеральная, что ли? Но в таких случаях, если Шатохину не изменяет память, раньше вывешивали объявление «Санитарный день».

Шатохин толкнул от себя стеклянную дверь и сразу же напоролся на суровую отповедь со стороны желчной старушенции с пегим кукишем на затылке, этакой заслуженной стервы Российской Федерации:

— А вы что, читать не умеете, гражданин? Там же по-русски написано: закрыто!

И голосок такой вкрадчиво-дребезжащий, напоминающий лязганье заржавленной щеколды.

— У меня один-единственный вопрос… — не сдавался Шатохин.

— Какие еще вопросы? — заткнула ему рот «ржавая щеколда». — Не видите, у нас авария, трубу прорвало? А ему какие-то вопросы…

Можно подумать, это он, Шатохин, виноват в том, что трубы у них гнилые!

Шатохин вздохнул и полез в карман пиджака. Демонстрировать удостоверение в развернутом виде он не стал, показал красный уголок. Если бы въедливая служительница прекрасного оказалась более бдительной, он бы погорел, потому что «корки» были из охранного агентства и никого ни к чему не обязывали. Особенно таких грымз.

— В чем дело, товарищ? — Линзы толстых очков преданно блеснули. В «щеколде» проснулось чувство гражданского долга. — Что вас интересует?

— Мне бы кого-нибудь из начальства, — задумчиво отозвался Шатохин, изучая развешанные по стенам анонсы предстоящих выставок.

— Сейчас никого нет, начальство в префектуре вопросы решает. Видите, какой у нас потоп! Ночью подсобку затопило, несколько картин испорчено, такие неприятности… А что вам нужно? Может, я что-нибудь знаю? — Бабку мучило любопытство. Последнее обстоятельство было на руку Шатохину, потому что в противном случае он бы получил стандартный ответ: «Все вопросы к начальству».

— Хотел узнать насчет одного художника, когда-то здесь была его выставка… Андриевского…

— Точно, он у нас выставлялся, и не один раз. Публике его работы нравятся, а у искусствоведов отношение к нему очень неоднозначное, — забубнила старая служительница. — Только… Сам Андриевский скоропостижно умер два года назад, вы в курсе? — Она поправила старомодные очки. — Так что с этими выставками? — Уж не известий ли о злоупотреблениях она ждала?

— Да с выставками ничего особенного. Просто там был один портрет, я хотел бы узнать, с кого он писался.

— Портрет? Какой портрет? — Похоже, бабуся была разочарована.

— Ну… Был у него такой цикл, помните, «Гиперборейцы» назывался? Так вот, «Девушка с фруктами»…

— А, эта… Он писал ее со своей последней жены, молодой девчонки. А вот первая жена у него это да — актриса Татьяна Измайлова, тоже умерла, уже давно, такая красавица была, не чета этой соплячке. С нее он тоже портрет писал, так возле него очереди выстраивались, чтобы полюбоваться.

— Значит, девушка с фруктами — это его жена? — воскликнул Шатохин. — Это точно?

— Подумаешь, тайна, — дернула костлявыми плечами служительница, — да пол-Москвы тогда об этом судачило. Андриевский был уже очень известным художником, очень состоятельным, а женился на девчонке с улицы, чуть ли даже не на несовершеннолетней, у них еще скандал страшный разразился. У Измайловой ведь был сын от первого брака, так он стал требовать наследство материно. Что вы, это была история!

«Повезло же мне, — поздравил себя Шатохин, — она к тому же еще и сплетница. Как говорится, этим надо воспользоваться».

— Был вроде даже суд, — не иссякал источник информации, — но сын Измайловой ничего не отсудил, все осталось у Андриевского, а теперь, вероятно, у его вдовы, ну, той, что на портрете. Уж кто теперь не бедствует, так это она, — с завистью заключила бабуся. — Это вам не на пенсию жить, попробовала бы она покрутиться на четыреста в месяц, я бы на нее посмотрела…

Поскольку добровольная осведомительница все больше и больше отклонялась от темы, Шатохин прервал ее откровения:

— А где она живет, не знаете?

— Кто? — Старая служительница выставочного зала так углубилась в собственные проблемы, что, похоже, напрочь запамятовала, с чего, собственно, начался разговор.

— Ну, вдова Андриевского!

— Почем я знаю? Я за ней не слежу. Кажется, у Андриевского была шикарная квартира где-то на Кутузовском, но это опять же по слухам.

— Ну что ж, большое вам спасибо, вы нам очень помогли, — старательно выговорил Шатохин и попятился к двери. Задел ногой ведро, самым нелепым образом опрокинул его и чуть не поскользнулся в грязной луже, мгновенно образовавшейся на полу.

— Да чтоб тебе, ведь только собрала воду! — возмутилась одна из уборщиц.

Шатохин смутился и поспешил ретироваться, оставив старую служительницу в недоумении, а уборщицу в ярости. Завернул за угол и перевел дух.

— Ну ты и слон, Шатохин, — пробормотал он себе под нос и поймал изумленный взгляд проходящей мимо женщины с хозяйственной сумкой, которая заметно ускорила шаг и пару раз встревоженно оглянулась.

«Похоже, я произвел на нее впечатление», — усмехнулся про себя Шатохин, усаживаясь в старенькую бежевую «шестерку».

Остальное было делом техники, и к завтрашнему утру он уже имел на руках домашний адрес Андриевской Юлии Станиславовны, 1968 года рождения. Вот тут-то он и засомневался: а на каком, собственно, основании он собирался лезть в ее жизнь? Только потому, что однажды ему попался ее портрет в потрепанном «Огоньке»? Или потому, что вчера он случайно столкнулся с ней в дверях УВД и увидел в ее глазах то ли страх, то ли боль? Да мало ли чего случается на свете, так разве ж его, Шатохина, на всех хватит?

Глава 3

Саму себя она величала Машкой и только Машкой, уменьшительно-ласкательно, а заодно и презрительно-уничижительно. Взглянет на себя утречком в зеркало в ванной, плеснет в лицо холодной водой и скажет:

— Ну что, Машка, как дела, готова к труду и обороне?

Бледное уродливое отражение в ответ только подслеповато сощурится и захлопает мокрыми ресницами.

Правда, в последнее время Машка стала вести себя совсем по-другому, она плюет на свою неказистость и невыразительность, даже на некрасивый шрам, оставшийся после операции, сделанной хирургом, которого покойница-мать в сердцах обозвала сапожником. Хотя если плясать от печки, то вина хирурга не самая страшная и вообще вторичная, а главная и первичная лежит как раз на ней, на матери, нагулявшей ее, Машку, с каким-то подзаборным алкашом, как считала Машка долгое время.

Так что, это еще Машкино счастье, что она явилась на неласковый к ней конкретно свет с заячьей губой и едва заметным заиканием, усиливающимся в минуты волнения (последний дефект она, кстати, научилась использовать во благо себе, когда не знала, что ответить), а могла бы родиться полной дебилкой, например, а то и без руки или ноги. Говорят, и такое бывает.

Когда-то давно Машка закатывала скандалы, орала, что не просила себя рожать, и лучше бы мать вообще сделала аборт. И злая мать соглашалась — да, лучше бы ей от Машки своевременно избавиться, тогда никто бы ее не пилил с утра до вечера, она бы пришла с работы, попила чаю с печеньем, поглядела бы телик и на боковую, не жизнь была бы, а малина. Так они ругались до самой материной смерти. Уже когда мать не могла ни говорить, ни двигаться, Машка мыла ее, перестилала ей постель, а сама по-прежнему костерила на чем свет стоит: мол, где ее глаза были, разве не видела, от кого забеременела?! А мать только поджимала бескровные губы и пыталась оттолкнуть Машкины руки.

В то время Машка уже работала у Андриевского вместо матери, и он ее безропотно отпускал при малейшем намеке:

— Конечно, конечно, Маша, идите, о чем речь, разве я не понимаю…

А Машка думала, что ни хрена он не понимает, несмотря на то что его жена только за полгода перед тем умерла от той же самой болезни, от которой теперь медленно и утомительно угасала Машкина мать. Потому что болезни-то у них были одинаковые, а все остальное разное.

Говорят, смерть всех уравнивает, но актриса Татьяна Измайлова не чета Машкиной матери, потомственной домработнице и приживалке. Для первой тяжелая болезнь и мучительная смерть были нелепой и трагической ошибкой судьбы, для второй — вполне логичным завершением неудавшейся жизни. По крайней мере, Машка так считала. И страдали они по-разному. Татьяна Измайлова с максимальным комфортом, под сочувствующими взглядами родни, неусыпным наблюдением врачей, с дефицитными, привезенными из-за границы лекарствами, а Машкина мать большею частью в одиночестве или под недовольное Машкино брюзжание.

Одно их связало навек — в конце концов они обе умерли, Татьяна Измайлова осенью, в холодном и слякотном ноябре, а Машкина мать в конце мая, когда цвела сирень и вовсю светило солнышко. Андриевский исхитрился похоронить жену на Ваганьковском кладбище, а Машке пришлось везти мать на родину, в глухую Костромскую деревню, такова была воля покойной. Впрочем, поначалу Машка собиралась пренебречь этой самой волей, но потом здраво рассудила, что так даже лучше. По крайней мере, никто ее не упрекнет в том, что она не навещает могилу матери. Всегда можно сказать: я бы и рада, да ехать далеко.

В общем, мать теперь в костромской глуши под кривой березой, Татьяна Измайлова на Ваганьковском неподалеку от Есенина, да и сам Андриевский уже два года с ней по соседству, а Машка по-прежнему скромная труженица тряпки и веника, она по-прежнему моет, чистит и скребет. Но это на первый взгляд, потому что за последнее время в Машкиной жизни произошло много изменений, о которых никто, никто не догадывается.

У Машки теперь есть красивые дорогие платья, туфли, о каких она раньше и не мечтала (жалко, надевать всю эту роскошь некуда, а ей так хочется, так хочется)… В такие моменты перед Машкиными глазами встает картинка: еще живой Андриевский собирается на какой-нибудь прием. Например, в испанское посольство. С женой, разумеется. Кто другой, а Татьяна Измайлова умела принарядиться и пустить пыль в глаза хоть испанскому послу, хоть и вовсе французскому. Что до второй жены Андриевского, Юльки, той, похоже, все было до фени. Непонятно, что Андриевский в ней нашел? Кажется, она ему только и нужна была для того, чтобы портреты с нее писать. Он ее называл идеальной моделью и то и дело обряжал в какие-то несусветные туалеты из разных эпох.

Машка хорошо помнит, как Андриевский привел ее, эту сопливую провинциальную девчонку, ровно через десять месяцев после смерти сожранной раком жены, а ведь был такой безутешный!

— Познакомься, Юленька, это Маша, наш добрый ангел, — сказал он, открыв дверь на кухню.

Юлька испуганно пролепетала: «Очень приятно» — и стала потерянно озираться.

«Ну и дела, — подумала тогда Машка. — Где он подобрал эту соплячку, она хоть совершеннолетняя?»

Потом выяснилось, что ей девятнадцать, хотя выглядела она на семнадцать от силы, что учится она в пединституте, почти что сирота. Вообще-то мать у нее имелась, но такая… Машка видела ее на свадьбе и сразу все про нее поняла: прожженная бабенка, занятая только собой, когда-то была очень даже недурна, быстро истрепалась, но все не могла с этим смириться. Как старая цирковая кобыла, привыкшая носить на голове султан из крашеных перьев и беспрерывно раскланиваться, не понимает, что ее везут на живодерню, так и новоявленная теща Андриевского, эта вышедшая в тираж провинциальная красотка, все еще пыталась кого-то обольстить. Даже Андриевскому заманчивые предложения делала, Машка сама слышала, и он тысячу раз пожалел, что пустил ее на порог. В конце концов он от нее избавился проверенным способом — дал денег и взял с нее обещание, что она к ним больше не сунется. До сей поры эта стерва держала слово. Да жива ли она, кстати сказать? Может, уже убралась, тем более что дочка ею совсем не интересовалась.

…Г-грюк! Это Вика. Вернулась невесть откуда, никто не знает, где она шляется целыми днями. Ну точно она, потому что только она может так оглушительно хлопать дверью. Это даже не залп, а целая канонада. Явилась не запылилась. Будет теперь расхаживать по квартире в одном белье, курить и стряхивать пепел на ковры. Конечно, ей же не убираться. Да ладно, все равно это маленькое дерьмо с громкой папиной фамилией и смазливой физиономией от мамы-примадонны кончит плохо, очень плохо.

А вот и она. Опять покрасилась, и когда успела, ведь вчера еще блондинкой была, а сегодня какая-то лиловая. Куда, спрашивается, в этих школах-лицеях смотрят? А все Юлька! Распустила соплячку, а еще прежде ее папочка, покойник, избаловал. Вот вам и результаты, не девица, а оторви и выбрось. Ишь, уставилась своими зелеными гляделками, думает, очень страшно.

— Ну что?

Это у нее манера такая, ни здрасьте вам, ни до свиданья, а это небрежно-снисходительное: «Ну что?» А ты ей, значит, докладывай. Она и с Юлькой в последнее время так же разговаривала, а ведь та ее вырастила и любила как родную, тут уж не поспоришь. Впрочем, Машке это, конечно, по фигу, они все для нее вроде тех пауков в банке, у них своя выгода, а у Машки своя. И Машка свою выгоду не упустит.

— Ну так что? — Эта самоуверенная нахалка продолжала буравить Машку придирчивым взглядом. Подумаешь, какая хозяйка выискалась.