Марат Любимов пел в полный голос, как и прекрасная Анжела. Но в отличие от блистательной амазонки быстро выдыхался, терял вдохновение, начинал спотыкаться, ошибаться, капризничать, хамить. Обычно он винил во всем Миру, та не возражала, только усмехалась как-то особенно красноречиво и выразительно. От этих усмешек Марат зверел, с него мгновенно слетала интеллигентная маска и обнажалось истинное лицо мелкого склочника, сплетника и хама.
Анатолий Васильевич Сперанский пел quasi monumento, то есть монументально, добросовестно и добротно. Быстро выучил не только свою партию, но и партии партнеров, и подсказывал им, когда случались мелкие заминки.
Наконец, Извольская захлопнула папку с партитурой и громко объявила:
— Перерыв! Идемте пить чай!
Чай пили примерно в половине первого на лужайке позади особняка.
Это было любимое место отдыха артистов. На ровной бархатной траве разбросаны легкие плетеные кресла, расставлены столики с чайной посудой, блюдечки с нарезанным лимоном и тарелочки со сладостями. На отдельном столе отдувается паром расписной тульский самовар, два чайничка с черной и зеленой заваркой накрыты плотными ватными колпаками.
Шезлонг, в котором обычно отдыхала прима, стоял особняком в тени большого разноцветного зонтика. Рядом — столик с чашками и хрустальной вазочкой, наполненной прозрачным горным медом. Извольская пила чай только из собственного термоса.
Приму в театре не то что не любили — сторонились. В отличие от прекрасной амазонки, умирающей от любви и сгорающей от ненависти, Извольская держалась так, словно ходит по облакам: безучастно пережидала частые артистические перебранки, не замечала выходок прекрасной Анжелы, пропускала мимо ушей редкие шпильки Любимова. Но стоило ей запеть — и все преображалось. Извольская становилась нервной, собранной и ужасно требовательной. Цеплялась к партнерам, не прощала малейшей шероховатости и требовала совершенства в каждом такте.
— Что случилось с камерой в коридоре?
Алимов оглянулся.
Холодноватые серые глаза мецената мерцали чуть ярче обычного. Красовский вышел из театра последним, следом за советником по безопасности.
— Пока не знаю, — ответил Алимов тоже вполголоса. — Надеюсь, это просто техническая поломка. Вечером она будет на месте. Не волнуйтесь, Никита Сергеевич, я контролирую ситуацию.
— Надеюсь, — сухо обронил Красовский и, слегка раскачиваясь, двинулся к шезлонгу, на котором отдыхала Извольская. Глаза примы были закрыты, теплый майский ветерок мягко шевелил ее волосы.
Странные отношения, подумал Алимов, наблюдая, как Красовский садится в кресло возле шезлонга. Извольская держит мецената на расстоянии вытянутой руки, всегда называет по имени-отчеству, приезжает и уезжает одна. Хотя все в театре знают, кому принадлежит городской номер телефона, по которому патрона можно найти ночью. Артисты всё знают.
Извольская открыла глаза, что-то сказала или спросила. Красовский оглянулся на чайный столик и приподнялся. Но тут подоспел Марат Любимов, вертевшийся рядом, и быстрым шагом направился к входу.
Советник вошел следом за ним в небольшой холл и остановился, наблюдая.
Любимов сунул ключ в дверь гримерки Извольской, и дверь сразу распахнулась. Марат с удивлением посмотрел на ключ и вошел.
Обратно он вынырнул буквально через минуту со знакомым синим термосом в руках. Попытался запереть дверь, но ключ упорно не желал поворачиваться.
— Оставьте, Марат, я закрою! — громко сказал Вадим Александрович.
— Спасибо.
Марат упругим шагом пронесся мимо советника. Алимов подошел к двери, присел на корточки.
Ключ вошел в замок неплотно. Треугольная зазубрина отчетливо виднелась под круглой головкой.
Алимов попытался вставить ключ до конца, но не сумел. Вынул ключ, осмотрел сначала его, потом узкую щель замка и нахмурился. Поднялся на ноги и, ускоряя шаг, пошел к выходу.
Марат уже налил чай из термоса в чашку и протянул ее Извольской. Та поблагодарила, приподнялась с шезлонга. Красовский, ковырявший ложечкой кусок торта, вдруг закашлялся, побагровел, выронил блюдечко и схватился рукой за горло. Артисты начали оборачиваться. Извольская торопливо сунула меценату нетронутую чашку.
Ощущение опасности пробило советника насквозь, как копье.
— Нет! — отчаянно крикнул Алимов. — Стойте! Не пейте!
Но Красовский уже сделал большой глоток.
Над лужайкой повисла мертвая театральная тишина. Все застыло, и природа, и люди. Меценат выронил чашку и с каким-то странным достоинством опустился на одно колено. Застыл, покачиваясь, и медленно упал на бок, словно крестоносец, поверженный в бою. Тяжелая трость беззвучно легла рядом.
— Никита! — закричала Анжела и бросилась к нему.
Извольская зажала рот обеими ладонями. Ее лицо было совершенно белым, серо-зеленые глаза сверкали яростно и ярко.
Елизавета Прокофьевна сидела за столом, уставленным серебром, цветами, фарфором, и крошила хлеб в пустой тарелке. Горничная одно за другим уносила нетронутые блюда.
Не стоило зажигать свечи — это их зыбкий свет нагоняет на нее такую тоску. Александр недавно установил в подвале дома небольшую электрическую станцию, и теперь все комнаты освещают яркие лампионы. Муж любит новомодные штучки, а она все никак к ним не привыкнет. Какая разница? Все равно она ужинает одна.
Лили от ужина отказалась, сказала, «не голодна». Лили сейчас в опасном возрасте, может наделать глупостей. Надо посоветоваться с Александром, но муж, видимо, задержался на заседании совета Академии. Так он обычно объясняет свое отсутствие, Елизавета Прокофьевна старается верить. В самом деле, не к любовницам же ездит почтенный отец семейства с больным сердцем?
Александр никогда не был страстным супругом, однако спали они всегда вместе. Елизавета Прокофьевна растерялась и немного испугалась, когда муж объявил о решении перебраться в отдельную спальню. Однако возражать не стала. Пожала плечами и пошла отдавать распоряжения.
Грех жаловаться, ей достался не худший из мужей. Александр воспитан в крепких немецких традициях: «семья превыше всего, муж и жена едины плотью и духом, дети — утешение старости»… Он немного сентиментален — на свой, немецкий манер. Иногда Елизавета Прокофьевна находила под подушкой мужа слезливый немецкий роман, где невинная девушка, оказавшаяся жертвой подлого соблазнителя, непременно топилась в Рейне или Майне. Пожимала плечами, снисходительно усмехалась, удивляясь сентиментальному немецкому дурновкусию. В конце концов, все люди не без слабостей.
Одно время Елизавета Прокофьевна собиралась передать все дела в руки супруга, но потом передумала. Не потому, что не доверяла мужу, просто без работы она бы сошла с ума. Когда Елизавета Прокофьевна раскладывала перед собой финансовые отчеты, все проблемы отступали на второй план. А если ей удавалось обнаружить мелкие противоречия, которые говорили либо о небрежности, либо о нечестности управляющих, даже самое подавленное настроение делало резкий скачок вверх.
Елизавета Прокофьевна отодвинула бокал с вином, наполнила стопку до краев холодной водкой и выпила по-мужски, одним глотком, не закусывая. Приложила к губам салфетку, пережидая жжение в груди. Бросила льняную вышитую ткань на тарелку с раскрошенным хлебом.
Зачем она себя обманывает? Дело вовсе не в ней, а в небесном проклятии, упавшем на ее голову девять лет назад. Жизнь пошла вкривь и вкось с тех пор, как Александр буквально навязал ей эту девчонку.
— За какие грехи наказываешь, Господи? — пробормотала Елизавета Прокофьевна.
За шестнадцать лет генеральша устроила жизнь своей семьи самым удобным образом. Не обременяла Лили излишней ученостью, настояла на изучении самых необходимых предметов: французского языка, бальных танцев и безукоризненных манер.
Помнила Елизавета Прокофьевна и о больном сердце мужа. Заставляла его регулярно показываться врачу, следила за приемом лекарств, заботилась о режиме и правильном питании. Александр болел редко, и это тоже была ее заслуга.
Так же разумно собиралась генеральша устроить жизнь своей воспитанницы. У Кати хороший голос? Прекрасно. Может, Александр прав и музыка в будущем даст девочке средства к существованию. Но к чему скромной бесприданнице учиться французскому языку и бальным танцам?! Они что, собираются вывозить ее вместе с Лили?
Лили привязалась к Кате со странной, пугающей мать стремительностью. Елизавета Прокофьевна вела с дочерью долгие беседы наедине, тактично объясняла разницу в положении девочек. Лили слушала, опустив глаза, не противоречила, но в ее молчании генеральша улавливала отзвук упорного внутреннего сопротивления, которое так раздражало ее в воспитаннице. Со временем стало окончательно ясно: Лили переняла у Кати самые дурные стороны характера, вместо того, чтобы перенимать лучшие — прилежность и стремление во всем достичь совершенства.
— Елизавета Прокофьевна, к вам господин Дубов, — доложила горничная.
Елизавета Прокофьевна встала из-за стола, знаком показала — можно убирать — и направилась в гостиную, ускоряя шаг. Вошла, окинула посетителя быстрым встревоженным взглядом:
— Дмитрий Данилович! Какими судьбами? Что-то неладное с Александром?
— Нет-нет, — заверил ее гость. — Слава богу, Александр Карлович чувствует себя вполне прилично.
Профессор Дубов считался лучшим московским кардиологом и вот уже пять лет лечил больное сердце генерала Сиберта. Со временем отношения врача и пациента перешли в иную, личную плоскость.
Успокоившаяся генеральша протянула гостю руку и с тяжеловесной грацией опустилась на кушетку.
— Ну-ка, сядьте напротив и дайте на себя взглянуть, — велела она, не переставая улыбаться.
Гость послушно опустился в кресло. Генеральша сощурилась, разглядывая бледное лицо с аккуратной каштановой бородкой, ярко-синие глаза с длинными ресницами, которые украсили бы любую женщину, сочные вкусные губы. Красивый мужчина.
— Не балуете вы нас посещениями, — укоризненно заметила генеральша после короткой паузы. — Я уж и забыла, когда видела вас в последний раз.
— Разве Александр Карлович не предупредил о моем визите? — удивился гость.
Удивилась и генеральша. Однако будучи умной дамой, мгновенно скрыла удивление.
— Он говорил, что вы собираетесь быть, только не назвал время.
— А разве его нет дома?
Генеральша с сожалением развела руками, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Никогда раньше Александр не ставил жену в такое глупое положение.
— Очень жаль, — сказал гость. — Мне хотелось видеть вас обоих.
Елизавета Прокофьевна насторожилась, устроилась поудобнее и приготовилась ждать, когда посетитель объяснит цель своего визита.
Тот не торопился. Поднялся с кресла, отошел к камину, оперся локтем на мраморную полку. Постоял несколько секунд в неудобной картинной позе, сморщился и снял руку с холодной опоры. Зачем-то отряхнул локоть и вернулся на прежнее место. Хозяйка следила за ним с возрастающим удивлением.
— Перейду сразу к делу, — наконец начал гость. Он снова встал: — Елизавета Прокофьевна, я прошу руки вашей воспитанницы, Екатерины Петровны.
Стук часов оглушил генеральшу.
— Что вы сказали?
— Прошу руки Екатерины Петровны! — повторил гость, повысив голос. Наверное, подумал, что женщины в возрасте Елизаветы Прокофьевны несколько туги на ухо.
Минуту она с недоумением рассматривала визитера, затем нахмурилась и тихо попросила:
— Сядьте, Дмитрий Данилович.
Посетитель опустился в кресло. Беспокойные белые руки немного поискали себе место и, наконец, улеглись на коленях.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — начала генеральша. — Но мне кажется, что вы виделись всего один раз?
— Год назад, в день рождения Екатерины Петровны, — договорил гость. — Вы совершенно правы.
— И хватило всего одного раза… — генеральша сбилась, не зная, как закончить предложение. — Прошу прощения за свою бесцеремонность, но я просто не могу в это поверить!
— Во что? — криво усмехнулся гость. — В любовь с первого взгляда? Согласен, это выглядит очень странно… и даже немного смешно. Никогда не думал, что окажусь в таком положении, но что поделаешь? — Дубов с раздражением и насмешкой развел руками. — Оказался!
— Это очень романтично, — заметила генеральша, собираясь с мыслями. — Александр Карлович знает?
— Я говорил с ним два дня назад.
— И что же?
Посетитель задумчиво качнул головой.
— Трудно сказать. У меня сложилось впечатление, будто мое предложение пришлось… несколько не ко двору.
— Не ко двору? — не поверила Елизавета Прокофьевна. — Дмитрий Данилович, дорогой мой, вы что-то перепутали! Не ко двору предложение солидного, богатого, знаменитого человека? Да разве это возможно? Особенно если учесть…
Она деликатно замолчала.
— Я знаю семейные обстоятельства Екатерины Петровны, — откликнулся гость, глядя себе под ноги. — Меня не интересует ее приданое.
Среди потенциальных московских женихов Дмитрий Дубов слыл самым придирчивым и неуловимым. Богатство, не подкрепленное красотой, его не интересовало. Так же не интересовали доктора красивые бесприданницы. Он требовал невозможного — сочетания красоты, ума, и денег. Словно не знал, что такого не бывает!
— Ничего не понимаю, — сказала генеральша совершено искренне.
— Сам не понимаю, — откликнулся гость со злостью. — Целый год не могу избавиться от мыслей о… о вашей воспитаннице. Похоже, я ею болен.
Генеральша строго поджала губы. Конечно, она не маленькая, прекрасно понимает, о чем речь, но говорить о таких вещах — верх неприличия. Это вам не французский роман, где интимные откровения в порядке вещей.
— Наверное, мне нужно поговорить с Екатериной Петровной, — неуверенно предложил Дубов. — Спросить, согласна ли она… Конечно, если вы позволите.
— Будет лучше, если сначала это сделаю я. Катя очень молода и неопытна. Я должна убедиться, что она понимает, какое ответственное решение ей предстоит принять.
— Полностью полагаюсь на вас, — согласился гость. — Когда вы позволите приехать за ответом?
Генеральша ответила не сразу.
— Дмитрий Данилович, — начала она, тщательно подбирая слова. — Мы с вами взрослые люди и прекрасно понимаем, что вступление в брак — шаг в высшей степени ответственный. Во всяком случае, для людей нашего круга. Не так ли? — Гость утвердительно склонил голову. — Именно поэтому я должна вас предупредить… — Генеральша замялась. — Я знаю, что вы человек порядочный, и то, что я скажу, останется между нами… Одним словом, Катя…
— Выступает на сцене, — снова договорил гость и тяжело вздохнул. — Я все знаю, Елизавета Прокофьевна.
— Знаете? — не поверила генеральша. — Бог мой, откуда?
— Я иногда бываю в Большом театре, — объяснил посетитель. — Кажется, сегодня у нее спектакль?
Елизавета Прокофьевна молча закрыла лицо руками. Она знала, чувствовала, что рано или поздно такое случится!
Это была их постыдная семейная тайна. Несколько месяцев назад Катя заявила, что ей нужна сценическая практика. Сначала генеральша не поняла, о чем идет речь. А когда поняла, чуть первый раз в жизни не упала в обморок. Девушка, живущая под одной крышей с ее дочерью, собирается выступать на сцене!
Елизавета Прокофьевна опустила руки:
— Если бы вы знали, Дмитрий Данилович, каким кошмаром стала моя жизнь! — устало сказала она. — Я живу в непрерывном страхе: что, если эту упрямую барышню увидят наши знакомые? Что, если они ее узнают? Что будет тогда со всеми нами? С Лили?…
Дубов наклонился к ней.
— Не волнуйтесь, — сказал он, понизив голос. — Узнать Екатерину Петровну на сцене невозможно.
— Но вы же узнали!
— Я узнал не лицо, а ее голос.
— Голос? — переспросила генеральша. — Разве вы его слышали?…Ах, да! — спохватилась она. — На дне рождения!
Этот проклятый день!.. Год назад Александр настоял на скромном празднике в семейном кругу. Приглашать, разумеется, никого не стали, зато стол был роскошный. Александр подарил имениннице изумительное бальное платье.
В этот день генеральша открыла три пренеприятные вещи. Во-первых, Катя в бальном платье выглядит настоящей красавицей. Во-вторых, у нее действительно удивительный голос. В-третьих, это оружие огромной разрушительной силы.
Елизавета Прокофьевна вспомнила глаза доктора, застывшего в дверях музыкальной комнаты, и невольно вздохнула. Никогда ни один мужчина не смотрел на нее с таким… вожделением. Ужасное, греховное слово, но есть в нем тайная сладость запретного плода.
Помнится, тогда она постаралась сбить впечатление, произведенное на мужчин чудным пением новоявленной сирены. Нежно пригладила пушистые волосы воспитанницы, собранные в узел с античной простотой, и обратилась к гостю:
— Хороша, не правда ли? — Дубов ничего не ответил, только бросил на Катю быстрый взгляд из-под ресниц. — Кто бы мог подумать, что из гадкого утенка вырастет такая принцесса? — продолжала Елизавета Прокофьевна, усаживаясь на диван рядом с мужем. — Представьте, Дмитрий Данилович, босоногое существо с растрепанными волосами, длиннющей ссадиной на щеке и черными-пречерными от грязи пятками! А руки, боже мой, ее руки!.. Я чуть не приняла ее за негритенка! — Генеральша рассмеялась, но никто ее не поддержал.
Александр смотрел в сторону, гость себе под ноги.
Катя сидела очень прямо, сложив руки на пышной юбке. И хотя по ее спине можно было проверять линейку, поза казалась естественной и изящной, не то что у бедняжки Лили, которая вечно выглядит так, словно аршин проглотила.
Воспитанница смотрела благодетельнице прямо в глаза, на ее губах порхала легкая, едва уловимая усмешка.
У генеральши упало сердце. Она поняла: эта битва проиграна.
Машина летит навстречу…
Машина летит навстречу, как в замедленной съемке. Синий «Фиат», хрупкая иноземная птица, распластавшая крылья над серой дорогой. Солнце отсвечивает в лобовом стекле и слепит глаза. Справа автобус, который нельзя было обгонять. Слева — огромные камни, сваленные вдоль серой дорожной полосы.
Удар, ослепительная беззвучная вспышка. Из белого свечения вынырнул альбинос. Редкие светлые волосы, зачесанные назад, пятнистые руки, поросшие рыжими волосами.
— Как у тебя со здоровьем, парень?
— Нормально. Только хромаю, и все.
— Учти, страховку на тебя оформлять никто не будет!
— Я понимаю.
Хмыканье. Лоснящаяся розовая кожа с бледными пятнами, черные очки, прикрывающие красные кроличьи глаза. Пачка таблеток в плотной пластиковой упаковке.
— Вот. Принимай каждый день, особенно летом, а то загнешься.
Солевые пилюли — продолговатые, белые, отвратительные на вкус. Гул десяти стиральных машин в больничной прачечной. Хромоногий стол, на котором лежат учебники английского и маленький плеер. Гора узлов с грязным бельем.
Откуда черви?..
Из скатертей ближайшего ресторанчика. Летом туристы всегда просят принести устриц и омаров. Когда скатерти доходят до прачечной, они кишат червями и ужасно воняют. Почему люди едят так неаккуратно? Почему, черт побери, они такие свиньи?!
Город выплывает из-за туманной островной дымки — громадный корабль, несущийся сквозь время и пространство. Место, где нет изгоев и каждый может осуществить свою мечту. Место, где урод может чувствовать себя нормальным человеком. (Человек, который смеется?..)
Подземка. Бледные молчаливые люди, покачивающиеся в вагонах. Пластиковые стаканы с лапшой, которую всасывают на ходу. Взгляды — мрачные, изумленные, испуганные, любопытные… Если бы за каждый такой взгляд ему давали пять центов, к концу обучения он запросто мог купить один из Бермудских островов.
— Поздравляем!
Чья-то рука, стиснувшая его ладонь. Аплодисменты. Шутовская четырехугольная шапка с кисточками и отведенные в сторону глаза работодателей.
— У вас отличные данные! Мы вам обязательно позвоним!
Вздохи облегчения, которые чувствуешь спиной, закрывая дверь. Терпеливое бдение возле молчащего телефона в третьеразрядной гостиничной каморке.
— Будь таким, как мы, или умри! — сказала огромная каменная баба со странным украшением на голове, похожим на строгий собачий ошейник, и уплыла в океан.
Недоверчивый взгляд продавца в магазине оружия:
— Для чего вам пистолет?
— Для себя.
Не «для самообороны», «для себя». Согласный кивок продавца: пистолет с полной обоймой — единственное, что нужно такому уроду.
Гул в ушах от долгой бессонницы. Плавающие размытые звуки. Скатанные в узкий валик стодолларовые банкноты. Последняя тысяча.
Она не дала щелкнуть предохранителем. Потому что Александр Белл начинал с меньшего. И Сэмюэл Морзе. И Генри Форд. Все, кто осуществил свою мечту.
Яркие цветовые пятна в телевизоре. Крутящееся колесо рулетки, игровые автоматы в ковбойских шляпах. Женщины в блестках с приклеенными улыбками, звуки льющегося серебряного потока. Джек-пот, господа!
Пустыня осталась в овальном окошке иллюминатора, в зале шумно и празднично. Хлопает пробка от шампанского. Кто-то громко хохочет.
— Какой самый большой выигрыш?
— Ставь на зеро. Один к четырнадцати.
Рука, раскручивающая колесо. Стук шарика, скачущего по кругу.
— Да ты везучий, парень!
Стопка жетонов, придвинутая к нему лопаткой. Еще раз все на зеро. И еще раз. И еще раз.
Тишина вокруг. Руки, накрывающие зеленое поле белой тканью, как покойника.
— Смена стола!
— Зеро! — снова произносит он.
Гул голосов в отдалении. Зал стихает. Все собираются вокруг него. Какой-то мужчина с банкой пепси в руке отчаянно кусает губы. Гора жетонов, сваленная на квадратике с цифрой ноль. Больше ни одной ставки.
Крупье раскручивает колесо очень долго. Шарик прыгает против движения. Тишина. Замедляющийся ход, замедляющийся стук. Мужчина с банкой пепси зажмуривается. Банка издает громкий треск.
— Банк сорван!
Вымученные улыбки менеджеров в кассе. Рука управляющего на плече. Лопнувшие кровеносные сосудики в его колючих несмеющихся глазах.
— Простите, вам лучше подняться в мой кабинет. Шампанского!
Стальной кейс с плотно уложенными пачками зеленых купюр. Щелканье кодового замка, поворот ключа в сейфе. Бесстрастное лицо охранника.
— Вы закончили? Благодарю вас.
Смутное беспокойство. Очень много людей в залах, но нет кого-то одного. Главного. Шелест одежды. Дробящиеся звуки человеческих голосов. Не те, снова не те…
Единственный Голос зазвучал через шумы и помехи, как в приемнике. Зал погрузился в темноту с желтым кругом света. Голос зазвучал ближе, яснее. Он напрягся, пытаясь определить, куда идти.
Веки приоткрылись. Над ним склонились две головы. Одна — в белом крахмальном колпаке и вторая со светящимся нимбом вокруг макушки.
— Приходит в себя, — сказал раздробленный на тысячу осколков мужской голос.
— Я же вам говорила, — ответил ясный, женский.
Он потянулся к ней и вцепился в холодные пальцы, даже не поинтересовавшись, на каком они свете. Главное, что вместе.
Известие о том, что Красовский пришел в себя…
Известие о том, что Красовский пришел в себя, все восприняли по-разному.
Сперанский пробормотал: «Слава богу» и перекрестился. Марат поджал губы. Анжела крепко стиснула обеими ладонями сиденье стула, как делала всегда в минуты сильного волнения. А Мира подошла к Алимову и тихо спросила:
— Чем его отравили?
Состав наркотика, смешанного с амфетамином, Алимову сообщил по телефону знакомый эксперт, которому он отправил злосчастный термос сразу же после приезда «скорой помощи». Благодаря полученной информации интоксикацию удалось провести быстро и результативно.
— Скажи клиенту, чтобы свечку Николе-угоднику поставил, — посоветовал эксперт. — Концентрация в термосе — не приведи господь. Тут не попугать хотели, а убить, зуб даю. Повезло, что он чаек не допил.
Алимов внимательно вгляделся в маленькие непроницаемые глаза концертмейстера. Все время, которое они провели в больнице, Мира держалась в стороне от коллег. Даже Сперанского, который попытался с ней заговорить, оборвала на полуслове и снова сосредоточенно нахмурилась.
— Это был наркотик, смешанный с амфетамином, — ответил Алимов. — Почему вас это интересует, Мира Ивановна?
Брови Калитиной чуть приподнялись.
— Наркотик? Вы уверены?
— Я уверен. Мира Ивановна, если вам есть что мне сказать, лучше сделайте это.
Она посмотрела на него. Минутное колебание — и короткая вспышка недоумения в ее глазах потухла, словно опустился пятитонный пожарный занавес, отгораживающий сцену от партера.
Мира покачала головой.
— Я просто хотела знать.
Повернулась и поочередно оглядела артистов, сидевших на стульях возле стены. Анжела отвела глаза и еще крепче стиснула пальцами сиденье. Костяшки резко обозначились под кожей. Марат неожиданно взорвался.
— В чем дело? — завопил он, брызгая слюной. — Что вы уставились, будто прокурор? Я, что ли, его отравил? — Он с силой ударил себя по лбу — Идиот, какого черта я поперся за этим термосом?! Доказывай теперь, что не верблюд!..
— Не ори, Марат, — перебил Сперанский. — Не дома.
— Умолкни! — огрызнулся Марат. — Тебе хорошо, ты в стороне, а я в почетной роли главного подозреваемого!
— Марат, — позвал Алимов. Любимов неприязненно уставился на него. Выпуклые карие глаза нервно забегали из стороны в сторону. — Вам нечего волноваться, — сухо сказал Алимов. — Вы никак не могли отравить чай, и это очень легко доказать.
Марат тяжело задышал. Алимова вдруг ударила догадка. Он по-новому взглянул на лоб, покрытый капельками пота, расширенные застывшие зрачки, дрожащие пальцы и подумал: «Ах я кретин! Как же я раньше не додумался!»