Чемпионы

— Я немножко отдохну... Ты посиди так.

— Хорошо, — согласился он, не отнимая руки, и подумал: «Ещё совсем недавно она была никто для меня. А теперь нет никого ближе её. А ведь мы могли и не встретиться. Стоило мне не прийти на фронтовой съезд, и я бы больше её никогда не увидел. Так бы и не узнал, кого отправлял тогда в больницу. Я даже имени её в тот раз не спросил. Это просто чудо, что мы нынче встретились...»

В углах комнаты сгущались сумерки, постепенно заполняя всю комнату; резко вырисовывался квадрат окна; над крышей соседнего дома высыпали звёзды; город притих, — казалось, его обложили ватой. Никита осторожно откинулся на пол, но не спал — думал о неожиданно выпавшем на его долю счастье.

— Никита, — позвала из темноты Лида.

— Я здесь, — отозвался он еле внятно.

Она опустила руку с кровати и отыскала его лицо. Заговорила вполголоса:

— Существует миф Платона, будто мужчина и женщина были когда-то единым существом... Потом они оказались разделёнными, одна половина стала женщиной, другая — мужчиной, и каждый из них был обречён искать потерянную половину... Так они и живут, и ищут друг друга в большом враждебном и злом мире... Как хорошо, что мы нашли друг друга именно тогда, когда враждебный нам мир расползается по швам.

— Да, — сказал он, удивляясь, что думал почти о том же. А она продолжила совсем его словами:

— Ещё недавно мне было всё равно, есть ты на свете или нет, а сейчас для меня самое важное — о чём ты думаешь, чего ты хочешь, что ты делаешь... И разве не чудо, что я думаю, делаю и хочу именно то же?.. И какое счастье, что другие девушки не разглядели и не перехватили тебя у меня... А вдруг перехватили? Ведь я же ничего не знаю!..

Лида ужаснулась своему предположению и торопливо склонилась, вглядываясь в его лицо, освещённое тусклым светом улицы.

— Ты что? — спросил он полусонно.

— Никита... — сказала она нерешительно. — Скажи... — Она застенчиво замолчала. — Никита... Скажи, ты любил кого-нибудь до меня?

Не открывая глаз, он покачал головой.

— Нет.

— Но ведь... — начала она так же застенчиво. — Но ведь... борцы... Они, как моряки, ездят... Говорят, у матроса в каждом порту жена...

— У меня не было, — сказал он, счастливо улыбнувшись.

— Ну а ты целовался до меня? — спросила она нерешительно и судорожно вздохнула.

Ему стало стыдно, и он многое бы дал, чтобы не признаваться.

— Зачем тебе? — спросил он.

— Скажи, это очень важно.

— Да...

Раскаяние раздирало Никиту, но Лида неожиданно произнесла:

— Ну и пусть, — и тихо засмеялась, коснулась нежно губами его лба. — А теперь спи, вот тебе подушка.

Он затих. Самые разные мысли кружились в его голове. Как всё сразу изменилось в его жизни!..

Днём, с направлением гарнизонного солдатского комитета, он попал в Охтенскую пехотную команду. Команда несла охрану порохового, мелинитового и капсульного заводов и полностью была революционной. После ежедневных споров в запасном полку, после напряжения и хлопот Никите показалось здесь до неправдоподобности мирно и спокойно, и он даже обиделся, что его оторвали от борьбы. Лиде стоило больших трудов доказать ему, что охрана заводов и складов со взрывчатыми веществами чрезвычайно важна, так как скоро наступят такие времена, когда Корнилов попытается их забрать в свои руки или, в крайнем случае, взорвать. Никита не был уверен, что всё это так, но не стал спорить, тем более что свободное время, а иногда и поручение забрать газеты и листовки у Лиды, куда их приносил солдат-самокатчик, позволяли ему часто с ней видеться.

Он терпеливо шагал по шпалам Ириновской железной дороги и поворачивал через Охтенское кладбище к Неве, где у впадения в неё речки Охты, напротив верфи, дежурил мальчишка- лодочник, и, причалив у Калашниковской набережной, направлялся мимо бумагопрядильной фабрики на Большую Болотную к Лиде. Днём у неё всегда кто-нибудь был. Лидины друзья встречали Никиту как своего и ничего от него не скрывали. Больше всего теперь говорили о заговоре Корнилова. Готовясь к его отпору, создавали рабочие дружины. Обучение одной из них поручили Никите.

Однажды в комнату стремительно ворвался молодой человек, совсем ещё мальчик, в кожаной потёртой тужурке и, протягивая Никите руку, заговорил шумно и звонко:

— Здравствуйте, Никита Иванович! Как я рад, что меня не обманули! Говорят, поезжайте к Зарубиной, там встретите Уланова! Вы нам вот так нужны! — он провёл ладонью по хрупкому, почти девичьему горлу.

Никита не удивился — он теперь всегда был кому-нибудь нужен,— только подумал: «Откуда этот мальчик знает моё отчество?»

А юноша уже тряс Лидину руку, приговаривая:

— Здравствуйте, фурия революции! Как всегда, лезешь в самое пекло? Хватит валяться, поправляйся скорее! Он тут же обернулся к Никите: — Не узнаёте меня?

Никита нерешительно развёл руками, гадая, на кого был бы похож этот юноша, если сбрить чёрный пушок с его лица. Девушка, настоящая девушка, только щёки по-мужски ввалились от голода и недосыпания.

— Художника Безака помните? Вы ещё приходили к нему с Коверзневым...

— Да как же! — обрадовался Никита. — Мы с вами в Испании вместе были. Он меня там по музеям таскал...

— Ну, так я его сын. Помните, вы ещё сказали, что французская борьба — дело серьёзное, и намекнули, что она мне не по плечу.

Никита смутился, но, видя открытую улыбку, рассмеялся:

— Так вы, значит... Стасик?

— Вот именно, Стасик, или, как меня сейчас все называют, Стас. — Он хитро подмигнул: — А я всё-таки не послушался тогда вас и тренировался. К чемпионатам не готовился, но здоровье закалил. А это в нашей, далеко не спортивной борьбе — ох, как нужно!

— Ну, а где Леонид Арнольдович?

Лицо Стаса помрачнело:

— Погиб смертью храбрых. Два года назад.

— Как жаль, — сказал Никита. — Хороший был человек.

Стас нахмурился:

— Что ж делать — война. Вот только мать жалко и сестрёнок.

Никита подождал и после паузы спросил:

— Вот вы Коверзнева вспомнили. Не знаете, что с ним?

— Ну, как же. Он на фронте. Заработал полную грудь орденов. Я могу вам дать адрес его жены.

— Он женился? — недоверчиво спросил Никита, удивляясь, как Коверзнев мог забыть Нину. — А она кто?

— Да что вы, разве не знаете? Помните знаменитую укротительницу львов Нину Джимухадзе? Потом она ещё с братом...

— Коверзнев женился на Нине? — задумчиво покачал головой Никита. Подумал почему-то грустно, а не обрадованно: «Этого хотел Ефим Николаевич». Сказал: — Я разыскивал Нину Джимухадзе, но не отыскал.

— Боже мой! Да она же носит фамилию Коверзнева. — Стас полистал записную книжку. — Вот, записывайте её адрес... А теперь в двух словах: где вы сейчас?

— Охтенская пехотная команда.

— Рядом с Выборгской стороной? Это замечательно! Выборгская сторона — это Сент-Антуанское предместье революционного Петрограда! А сейчас, товарищи, личные дела побоку. Вы никогда не догадаетесь, Никита Иванович, зачем вы нам понадобились.

— Предполагаю, — сказал Никита. — И сразу отвечаю: рабочие капсульного завода выступят на защиту Петрограда с винтовками в руках.

— Эх! — воскликнул Стас. — Да в руках нашей партии есть не менее действенное оружие, чем винтовки. Это — большевистское слово. Мы должны выехать навстречу солдатам и раскрыть им глаза на то, зачем их бросают на Петроград. Корнилов — этот Кавеньяк русской революции — понимает, что одними георгиевскими кавалерами и женскими батальонами не возьмёшь революционного города. И на русских солдат, которые откажутся стрелять в своих братьев, он не надеется. Он рассчитывает взять нас руками казаков и горцев. Именно для этого он снял с фронта конный корпус генерала Крымова. Корнилов мечтает задушить пролетарский Петроград руками черкесов, осетин, ингушей. Наша задача — объяснить им, что их снова, как при царе, бросают на расправу с революционным народом. Киров — в Москве, а мы здесь готовим делегации. В них должны войти представители всех национальностей.

— Но я-то русский, — развёл руками Никита.

— А вы что? Думали, что мы вас будем гримировать и обучать осетинскому языку? — подмигнул Стас и шутливо ткнул его пальцем. — Нет, дорогой Никита Иванович, в Петроградском Совете более умные люди, чем вы предполагаете. За прошедшую ночь уже сформировано несколько делегаций, сегодня они выезжают навстречу Крымову. Но нам нужны осетины. Десятки Лидиных подруг, — он кивнул на девушку, которая полулежала на постели, внимательно слушая его, — всю ночь изучали адреса горцев, проживающих в Петрограде. Ну-ка, вспомните, кого вы знали из осетин по довоенному цирку?

Никита лихорадочно вспоминал. Перед его глазами проходили французы, немцы, итальянцы...

— Ну, ну! — торопил его Стас. — Напрягите память. Я вам могу подсказать, но мне интересно знать, нет ли у вас среди них близких друзей?

— Робине Хасаев? — нерешительно сказал Никита. —По- моему, он осетин, только выдавал себя за француза.

— Такого сейчас нет в Питере, — покачал головой Стас.

— Казбек-Гора, его настоящее имя Темир Булат...

— Такого тоже нет. Ну а жокея Хаджи Мурата вы не знали?— с надеждой спросил Стас.

— Хаджи Мурат? Был такой борец...

— Его фамилия Гагиев. И не борец, а наездник... Только его адрес мы смогли найти.

— Не знаю, — виновато ответил Никита.

— Ну и чёрт с ним, что не знаете! — воскликнул Стас. — Вот вам партийное поручение: сейчас же отыскать этого Гагиева и уговорить его завтра утром выехать в «дикую дивизию» в составе делегации. Вы поедете вместе с нами и будете нашим посредником. Без осетина мы не обойдёмся. Известно, что многие из них не знают русского языка и не поймут ни одного нашего слова. Вот вам примерный текст обращения к горцам.

Не дожидаясь, когда Никита запишет адрес, Лида сказала с улыбкой Стасу:

— Надеюсь, в этом выступлении не будет никаких кавеньяков и сент-антуанских предместий?

— Не будет! — весело пообещал Стас. — Всё будет доходчиво и даже в восточном духе... Ну а в своей-то квартире ты разрешишь называть тебя фурией революции?

— Что ж с тобой делать? Называй, — улыбнулась она. А когда Стас, обо всём договорившись с Никитой, ушёл, объяснила, оправдывая его: — Помешан на французской революции, — и добавила: — Ему будет очень интересно послушать твои рассказы о Франции.

— Он, наверное, от отца о многом наслышан, — скромно сказал Никита.

Не ответив, она поманила его рукой и, когда он присел на краешек кровати, попросила:

— Ты зайдёшь вечером? Расскажешь обо всём? Сделай всё, чтобы уговорить наездника, — это очень важно. Не смущайся, что ты его не помнишь, — уж он-то знаменитого борца знает наверняка. Не забывай, что у тебя среди циркачей был огромный авторитет. Воспользуйся им.

«Только бы мне застать его дома», — подумал Никита. Лишь эта мысль и тревожила его, когда он ехал в трамвае через весь город и позже, когда поднимался на пятый этаж красного кирпичного дома по 14-й линии Васильевского острова.

Увидев желтолицего горбоносого человека, открывшего ему дверь, сразу успокоился. Прихрамывая по коридору впереди Никиты, тот говорил:

— Захады в комнат к старому джагыт. Я тэбя сразу узнал, дарагой чэмпион. Хочешь арганызават цыркавой труппа? Толка полза невелик от старого джыгыт: бэз коня и бэз ноги.

— - Польза может быть большая, — сказал Никита, присаживаясь на стул и оглядывая пустую комнату. — Я за этой пользой и пришёл к тебе.

— Ой, нэвэлик, нэвэлик полза, — вздохнул наездник, сидя на железной кровати и поглаживая вытянутую ногу. — Нога нэт, конь нэт, — повторил он. — Всё проклятый война погубил.

«Согласится», — окончательно успокоился Никита и сказал:

— Многое война погубила у нас с тобой, Хаджи Мурат...

— Ой, многое, многое, — поддержал тот. — Зачэм джыгыту деревяшка вместо нога? — он поддёрнул штанину и показал деревяшку.— Зачэм, я спрашиваю? Рады чьих интэрэсов я её отдал? Не рады наших с тобой, дарагой чэмпион.

— Вот именно, — сказал Никита. — И ты, и я, и все простые люди не хотят войны.

— Не хотят, не хотят, дарагой чэмпион.

— А генерал-палач Корнилов двинул на Питер «дикую дивизию», чтобы её руками задушить людей, которые выступают против войны.

— Ты дай минэ гэнерал-палач, я сам ему буду горыло пароть! — Хаджи Мурат вскочил на койку коленом и выхватил из ножен, висящих на голой стене, длинный кинжал.

— Ты правильный человек, Хаджи Мурат, и большевики не ошиблись в тебе. Они надеются, что ты им поможешь.

Хаджи Мурат подозрительно посмотрел на Никиту и спросил:

— А как цырковой труппа? Хаджи Мурат давно не джыгыт, Хаджи Мурат — тапёр.

— Тапёр?

— Да. В кино «Колизей». Играю на пыаныно, когда показывают картына. Зарабатываю на жызнь. Буду тапёр у тебя в труппа.

— Труппа у нас другая, Хаджи Мурат... У нас составляется делегация, которая должна выехать в «дикую дивизию» и объяснить твоим братьям-осетинам, что их бросают на междоусобную войну; объяснить им, что генерал Корнилов хочет, как и царь, чтобы все народы враждовали между собой. Вот тебе обращение, оно написано по-русски, а ты перепиши его по-своему и зачитай завтра.

— Ха-ха-ха! — гортанно засмеялся Хаджи Мурат.— Пэрэпыши на свой язык? У осетин нэт свой письменный язык! Как я его пэрэпышу?

Никита растерялся: «Невероятно! Целый народ неграмотен, не умеет читать и писать?».

Но Хаджи Мурат вскочил на ногу и резким взмахом кисти запустил кинжал в стену. Глядя, как он раскачивается, потребовал:

— Читай вслух. Я буду запомынат! — и, слушая, прерывал его восклицаниями: — Харашо! Правильные слова говорышь! Умный чэловэк сочиныл этот бумага!

Словно на крыльях, возвращался к Лиде Никита. Взбежав по лестнице, запыхавшись, он заговорил возбуждённо:

— Всё устроилось отлично, Лидочка! Хаджи Мурат собственными руками готов задушить Корнилова.

Любуясь им, она проговорила:

— Как бы я хотела быть завтра вместе с тобой...