Помоги проекту - поделись книгой:
— Есть, — уверенно сказала Лида. — Приходи завтра и увидишь. Сможешь прийти? — с тревогой спросила она.
— Постараюсь, — ответил неуверенно Никита. — Времена изменились, сидим под запором.
— А как ты сегодня?
Он рассказал о разговоре с подполковником и побрякал в кармане медалями.
— Покажи, — попросила она. Рассматривая медали, спросила с удивлением: — И это всё не твои? Почему? Я же слыхала, что ты был выдающимся борцом?
Никита ответил смущённо:
— Иногда боролся удачно. Но Верзилин был куда известнее меня.
Желание быть справедливым к себе и не уронить себя в Лидиных глазах заставило его уточнить после некоторого молчания:
— Верзилин боролся десять лет, а я только-только начал. А тут... всякие неприятности, а потом — война...
— А ты не говори об этом своему подполковнику, — попросила Лида. — Пусть думает, что все твои, и отпускает тебя почаще ко мне. Ладно? — Заметив, что Никита покосился на часы, вздохнула: — Уже надо идти? Посиди ещё немного... Дай мне градусник. Ох ты какой? Кто тебя научил, что нужно отворачиваться?... Твой Коверзнев? Я часто ловлю себя на том, что не могу разобраться в тебе: с одной стороны, ты славный деревенский подросток...
— Подросток — в двадцать четыре года.
— Всё равно подросток, — упрямо сказала Лида. — Ты много читал?
— Нет, — вздохнул Никита.
— Так откуда же ты всё знаешь?
И вдруг — неожиданно для себя — Никита признался:
— Я всю энциклопедию прочитал, — и, чувствуя, что сказал глупость, начал краснеть.
— Всю энциклопедию! Ха-ха-ха! — рассмеялась Лида. — Всю! Ха-ха-ха!
Никита был готов провалиться сквозь землю, но Лида задохнулась, закашлялась.
В комнату вбежала испуганная хозяйка, захлопотала возле девушки.
Сквозь кашель Лида с трудом проговорила:
— Уходи, Никита... Очень унизительно... такая беспомощная в твоём присутствии...
Никита поднялся совсем испуганный и тихо вышел на цыпочках...
Лидин кашель преследовал его. «Доктор придёт только завтра, — думал он с тоской. — Любыми средствами я должен завтра вырваться к ней...»
Вернувшись в казарму, Никита нарочно старался попасться на глаза подполковнику. Отрапортовал ему с достоинством: так и так, всё в порядке, чемпионат состоится, начались тренировки.
Эта ложь позволила ему назавтра снова отправиться к Лиде.
В квартиру он стучался, замирая от страха, но улыбающееся лицо хозяйки опять успокоило его. Как и вчера, он вошёл в Лидину дверь на цыпочках и в нерешительности остановился, увидев подле её постели солдата.
— Вот и наш чемпион, — слабым голосом сказала Лида.
Солдат поднялся, и Никита сразу же узнал в нём Смурова.
— Здорово живём! — сказал тот шутливо. Пожимая руку, разглядывал Никиту. Похвалил: — Всё такой же! Богатырь! И что тебя только в запасном полку держат, а не берут в гвардию!
Никита успокоился: Лида весело улыбалась, молча слушала Смурова.
О Коверзневе Смуров ничего не знал. Сам он, после того как они с Никитой встретились в санитарном поезде, был арестован за большевистскую пропаганду, но бежал из заключения и сейчас служил рядовым в запасном полку. С Лидой у них старая дружба.
"— За спасение её тебе огромное спасибо, — продолжал говорить Смуров. — Сейчас ей нужно вылечиться — хорошо, что ты будешь около неё. Только бы тебя не отправили на фронт. Слышали, Керенский заявил: «Нет у нас русского фронта, есть единый союзный фронт»? Наступление 18 июня — это его приказ. Полки потеряли больше половины состава, а генерала Май-Маевского произвели в герои... — Смуров махнул рукой. Потом спохватился, что торопится, и ушёл, наказав Никите не забывать Лиду.
Странная жизнь началась у Никиты: вырвавшись из казармы, он мчался к Лиде; помогал хозяйке наколоть щепок для печурки, ходил за продуктами, даже мыл посуду.
Лида смотрела на него благодарными глазами. Иногда плакала от своей беспомощности. В такие минуты Никита терялся, не знал, что ему делать.
— Что ты нянчишься со мной? — говорила она, наматывая чёрную прядь на палец и кусая её.— Я же приношу тебе одни огорчения?
Он отрицательно качал головой. Возражал запальчиво:
— Да что ты? Да мне всё это только... Да я, Лидочка...
Лида постепенно успокаивалась, ласково гладила его руку, иногда, так и держась за неё, засыпала.
Говорили, что новый главнокомандующий Юго-Западным фронтом Корнилов 9 июля расстрелял из пулемётов части, самовольно покинувшие окопы. А здесь, у них в дивизии, ещё продолжали заискивать перед солдатскими комитетами. Коверзнев считал, что командование расписалось в своём бессилии, пригласив на совещание его представителей. И всего трусливее ему казалось поведение командира корпуса. Коверзнев сам побывал в тылах у немцев и доложил ему, что операция может быть проведена блестяще, ибо участок почти оголён, нужно только не упускать момента и не дожидаться, когда они подтянут резервы,— а старик тянет, бубнит о том, что необходимо выяснить, согласятся ли пойти в наступление солдаты.
Хорошо ещё, что командир дивизии Мруз-Пельчинский держится героем — наступает на старика, доказывает, что надо сменить командование Люблинского полка и завтра же — по немцам...
Видя, что тот молчит, Мруз-Пельчинский поднялся из-за стола и, упёршись руками в столешницу, рассыпав на зелёное сукно пепел из погасшей трубки, горячо заговорил:
— Господин генерал-майор, я предупреждаю, что Люблинский полк сплошь состоит из большевиков. Зараза захватила даже многих офицеров. И сам командир полка продался большевикам.
Генерал, продолжая старчески сутулиться в глубоком кресле, прикрыл ладонью глаза и прошептал:
— Боже мой... Боже мой... Мы вместе кончали академию генерального штаба, сражались в Порт-Артуре... и большевик... Уму непостижимо...
— От фактов не скроешься, — неумолимым тоном сказал Мруз-Пельчинский. — Для вас это не новость, вы же дали согласие не приглашать его на совещание...
— Боже мой... Боже мой...
— Я же не говорю, что он член большевистской партии. Но факт остаётся фактом: он поддерживает во всём полк.
— Ну и что же вы хотите? — устало спросил командир корпуса.
— Только одно: заменить командование надёжными офицерами.
— Этого мы не разрешим, — тихо, но так, что это услыхали все, сказал председатель дивизионного комитета.
Коверзнев скрипнул зубами. «Солдат, а возражает генералу с полковником!» Не спрашивая разрешения, закурил свою любимую трубку.
Старик, не обратив внимания на эти слова, спросил, всё так же не отнимая руки от глаз:
— И кого вы предлагаете на должность командира полка?
Мруз-Пельчинский, сверкнув глазами на солдата, сказал:
— Штабс-капитана Бауэра, командира батальона.
— Не выйдет, — уже повышая голос, сказал солдат и, словно ища поддержки, оглядел членов комитета.
— Да, номер не пройдёт, — торопливо поддержал его один из них.
— Его никто всерьёз не принимает, — сказал другой. - Какой он строевик— без году неделя на фронте.
— Ваш Бауэр — капиталист, заводчик. Его не поддержит ни один солдат, — снова заговорил председатель комитета. Встав и так же, как Мруз-Пельчинский, упёршись кулаками в столешницу, приблизив к нему лицо, заявил угрожающе: — Предупреждаем: если командование полка будет заменено, солдаты в наступление не пойдут.
— Это мы ещё посмотрим, — прошипел Мруз-Пельчинский, почти касаясь его лбом. — На изменников родины можно найти пулемёты.
— Пулемёты в солдатских руках, не забывайте этого... А насчёт разговоров о родине я посоветовал бы вам воздержаться. Вам куда больше пристало выдвигать на пост командира полка остзейского барона.
— Господа! — взмолился генерал. — Перестаньте! Мы собрались, чтобы проконсультироваться. Господин полковник, не время устраивать свару. Что вы, в самом деле, в конце концов?..
Мруз-Пельчинский первым оттолкнулся от стола. Глядя исподлобья вслед председателю комитета, который неторопливо возвращался к своему стулу, бросил:
— Не храбритесь, господа комитетчики. И на вас управу найдём.
Председатель резко обернулся и крикнул:
— Вы нам не угрожайте! Мы выбраны всеми солдатами дивизии и представляем её волю... Господин генерал-майор! Комитет покидает совещание в знак протеста. Но учтите, что без воли солдатской массы вы не можете решать вопросы о смещении командования в дивизии. Пошли, товарищи!
Когда дверь за ними закрылась, генерал снова, прикрыв глаза рукой, прошептал: «Боже мой... Что стало с русской армией?.. Нет, погибнет Россия, погибнет...»
Коверзнев не знал, кого он сейчас больше ненавидел — наглого солдата или этого растерявшегося старика в генеральских погонах.
По взгляду Мруз-Пельчинского понял: тот во всём винит командира корпуса. Да, он прав — скорее развязать руки, избавиться от таких бездарных генералов. Расправляя тёмно-зелёный френч, на котором поблёскивал Георгиевский крест, полковник сказал, еле сдерживая злобу:
— Вы правы, господин генерал-лейтенант, — Россия погибнет, если мы вовремя не одёрнем распоясавшихся изменников.
— Слушайте, полковник! — неожиданно взорвался старик.— Как вы не понимаете, что сила на стороне комитетов и ваши угрозы насчёт пулемётов выглядят просто мальчишескими? Без помощи комитетов мы не сможем защищать Россию от её исконного врага.
Мруз-Пельчинский сжал трубку в кулаке так, что побелели костяшки пальцев, и прошипел в лицо генералу:
— Ещё трудно сказать, кто более опасный враг у России — немцы или большевики!
Старик вскочил и закричал яростно:
— Я требую прекратить препирательства, полковник! Я русский человек и не потерплю таких разговоров!
Мруз-Пельчинский вытянулся и опустил сверкающие ненавистью глаза. А Коверзнев подумал тоскливо: «А ведь генерал прав: мы русские люди, и у нас один исконный враг — немцы... Да, но как же быть с большевиками? Ведь прав и Мруз-Пельчинский: куда мы придём, если развяжем руки людям вроде Татаурова, с их разнузданностью и анархией? Это они при попустительстве Милюковых и Тучковых толкают страну в бездну...»
Ему больше, чем обычно, казалось, что он сойдёт с ума от этих мыслей. Как ни странно, но Коверзнев сейчас боялся, что Мруз-Пельчинский, у которого была рука в Ставке, возьмёт верх и сменит командование полка; тогда — прости-прощай наступление, ибо дивизионный комитет сдержит слово и не пустит солдат в бой.
К счастью, Мруз-Пельчинский отступил, и ночью дивизия двинулась на передовые позиции. Утром началась артподготовка. Она длилась двое суток, то затихая, то разгораясь. Немецкие окопы были превращены в сплошное крошево. Дым заволакивал всё небо. По ночам круглая луна сверкала через его завесу тускло, как через закопчённое стекло. Оглохшие люди охрипли от крика. Артиллеристы еле держались на ногах, но пушки выходили из строя раньше, чем люди, они раскалялись от беспрерывной стрельбы и грозили взрывом.
На третьи сутки разведчики Люблинского полка ворвались в первую линию немецких укреплений. Коверзнев, прижавшись к узкой бойнице одинокого брандмауэра, видел в бинокль мечущиеся в траншее серые силуэты. Клочья дыма мешали рассмотреть происходящее.
И вдруг наступила тишина. Она ударила по ушным перепонкам сильнее, чем канонада. Коверзнев ждал. Прошла минута, другая... Он решил, что время остановилось. Однако минутная стрелка бесстрастно двигалась по циферблату. Это было невероятно. Орудия молчали! Артиллеристы и не думали переносить огонь на вторую линию укреплений.
Коверзнев с трудом дозвонился до командного пункта полка. Голос полковника Яркова хрипел в телефонной трубке:
— Это похоже на измену, капитан! Телефон Пельчинского молчит!
— Дозвонитесь! Дозвонитесь, полковник! — закричал Коверзнев в мембрану. — Пошлите связного! Иначе всё пойдёт прахом!
— Послал уже двух! — и Ярков грубо выругался.
Коверзнев бросил трубку и снова припал к биноклю. Растерянный и поражённый, он пытался определить истинные размеры несчастья. Серые фигурки разведчиков, отрезанные от всего мира, метались в ходе сообщения, швыряли гранаты и отстреливались, но рядом с ними взметнулась земля, и вслед за этим снаряды немецких пушек — один за другим — разворотили ход сообщения, превратили его в месиво.
— Сволочи! — закричал Коверзнев и, спрыгнув с деревянного настила, укреплённого на сваях подле брандмауэра, побежал к командному пункту.
Снаряды рвались уже рядом, один раз его швырнуло взрывной волной, но он вскочил и, не обращая внимания на разрывы, продолжал бежать.
Когда он ворвался в землянку Мруз-Пельчинского, Ярков уже был там.
Бледные, взволнованные офицеры стояли вдоль стен, а Ярков, сжимая палаш с чёрно-жёлтым темляком, кричал на Мруз-Пельчинского:
— Это предательство! Вы погубили людей!
— Прекратить истерику! Прекратить! — шипел Мруз-Пельчинский.
— Вы изменник! Вы сорвали наступление!
— Молчать! Марш на командный пункт! Наступление только начинается!.. Я отстраняю вас от полка!
Коверзнев видел, что Ярков сейчас ударит командира дивизии, но в это время снаряд грохнул в землянку, бревенчатые накаты зловеще зашевелились, пыль обдала всех с ног до головы...
Мруз-Пельчинский отряхнул тёмно-зелёный френч и закричал в телефон:
— Огонь! Огонь!
Тогда Ярков повернулся и пошёл к выходу; покачнулся. Кто-то подхватил его под руку, помог подняться по ступенькам.
Мруз-Пельчинский, вытирая белоснежным платком руки, бросил вслед:
— Истерик! Баба!
Поделиться книгой: