Сокровища Аттилы

Сорвал с запястья серебряный браслет, кинул через левое плечо, хотел снять правый сапог, где хранились монеты, но, заметив впереди огни костров и скачущих к нему всадников, пожалел.

А к нему уже подъезжал десятник заставы, удивленно спрашивая:

— За кем гнался? Или от кого убегал, а?

— За оленем гнался. За скалы убежал, — буркнул успокоившийся Юргут и плеткой почесал потный затылок.

Коренастый плосколицый десятник удивился еще больше.

— Ха, скалы–то где? Где скалы? И какая ночью охота?

— За подпругой торопился! Понял?! — взревел Безносый. — Подпруга лопнула, понял?! А запасную потерял!

— Как лопнула? У тебя ж целая! А где Дзивулл?

— Не у меня лопнула, у Дзивулла! Он там остался! — Юргут показал на чернеющий лес. — Подпругу ждет!

— В лесу остался? Один? — испугался простодушный десятник. Простодушие сродни глупости. Сгрудившиеся за его спиной воины насторожились, затаили дыхание, придвинулись ближе друг к другу. Хай, остаться одному ночью в глухом лесу — немыслимо! Многие суеверно сплюнули через плечо, коснулись ладонями заговоренных мечей.

Сейчас десятник сообразит спросить: зачем его одного оставил? И разве нельзя было доехать охлюпкой? [31] Тьфу! Быстро повернув жеребца назад, Безносый бросил через плечо:

— Поеду помогу. Со мной не ездите.

Когда Юргут скрылся в темноте, ошеломленный десятник спросил, ни к кому не обращаясь:

— Хай, как так? Разве нельзя охлюпкой доехать? Говорит, за оленем погнался! Разве товарища одного оставляют? Ва?

— Ва?! — дружно откликнулись воины, вложив в это односложное восклицание озабоченность и презрение.

Безносый шагом ехал к лесу, уныло чесал плеткой то затылок, то спину. Как быть? Ясно, что демоны ночи схватили Дзивулла. И скорей всего растерзали. Но если сотник мертв, на стан не вернешься. Чегелай сразу спросит, зачем оставил одного, а? Тогда не миновать аркана. Вот не везет! За измену — аркан, за стрелы — аркан, за нарушение клятвы — опять аркан! А тут еще Дзивулл… Возникло возмущение на сотника. Если погиб, сам виноват. Почему не крикнул: «Жертвую сто баранов!» Кто на это не польстится? Тогда бы Дзивулла не тронули. Ведь оставили в живых Юргута. Хай, в таком деле догадливым надо быть! Или пожадничал?

Приближался лес, темный, зловещий. Показалось, между кустов мелькнули чьи–то горящие глаза. Юргут вспомнил гигантский след ноги алмасты, остановил жеребца. Старые воины говорят, что встреча с диким человеком предвещает беду. Вот и случилась беда! Лесной дух оказался недоволен появлением гуннов в лесу.

Воздух заметно посветлел. Рысьи глаза воина уже хорошо различали в дорожной пыли следы копыт своего жеребца. Безносый досадливо поцокал языком, сплюнул. Они с Дзивуллом уже ограбили несколько могил за Прутом. Ничего же не случилось! Ха, может, оттого эту усыпальницу стерегут чэрнэ, что она — царская? Ясное дело, ее непременно заговорили самые сильные дакийские шаманы. Как он об этом не подумал?! Цх!

Соловый жеребец не хотел возвращаться, упрямился, тревожно всхрапывал. Приходилось его понукать. Воздух стал еще прозрачнее. Скоро взойдет солнце. Вдруг Безносый натянул поводья, замер.

На дороге лежал его браслет. Тот самый, который он пожертвовал духам. Покоился в углублении конского следа. Вокруг ни души. В утреннем свете блестели серебряные лепестки гнезд, а в гнездах — красные гранатовые камешки. Ва, его ли? Безносый потянул из ножен меч, склонился, ловко подхватил украшение на кончик стального жала, поднес к глазам. Сомнений не осталось. Его вещь. Хай, что такое? В растерянности воин уронил браслет. Вновь поднял. От напряжения зачесался лоб, потом вся голова.

А в лесу уже пели свои утренние песни беззаботные птахи. Лес теперь не казался таким угрюмым и страшным. Безносый ожесточенно чесал слипшиеся волосы, шевелил обрубками ноздрей, исподлобья всматриваясь в плотную завесу листвы. Духи не приняли его жертвы? Почему же в таком случае оставили в живых?

Может, оттого не тронули, что он полуримлянин? В детстве мать повесила ему на шею христианский крестик, говорила, что он убережет Юргута от многих опасностей. Безносый долгое время не знал, к кому склониться — то ли к Тэнгри, то ли к Христу. Но мать умерла, а гунны всегда побеждали римлян и готов, которые тоже были христианами. Поэтому он стал приносить жертвы Тэнгри, а крестик на всякий случай спрятал.

А может, духи не осмелились напасть на него потому, что его меч заговорен? Что дакийские шаманы против гуннских! Один Уар чего стоит! Против гуннских никто не устоит! Но ведь и у Дзивулла меч заговорен. Вполне возможно, что и он жив. Но если сотник жив, он не простит Безносому позорного бегства. Ах, как плохо!

С тяжелым сердцем воин въехал в лес в том же месте, где и ночью. Вынул из сумки оставшийся кусочек жертвенного мяса, кинул под куст, привычно произнес заклинание, задабривающее лесного духа. Звериная тропа петляла по дубняку. Попадались мшистые валуны. Встречи с хищниками воин не боялся. Чуткий жеребец подаст тревожный знак. Лесная дорожка то и дело разветвлялась. Задумавшись, Безносый не заметил, как жеребец свернул не на ту тропку. И обнаружил это, только увидев перед собой глубокий овраг. Склоны оврага заросли кустарником, а также оказались оплетенными цепкой ожиной. Из глубины оврага торчали макушки деревьев и еще что–то серое, грузное. Приглядевшись, воин понял: каменная башня. Вон и бойницы чернеют. Странно: от кого защищаться в таком глухом овраге? Пастухи–даки, рассказывая о заброшенном дворце, упоминали и о подземном, ходе. Возможно, подземный ход выводит к башне. Следует запомнить. Безносый повернул жеребца направо.

Ему еще долго пришлось пробираться по мелколесью к скале–останцу. Наконец он разыскал ее. Слез с лошади, вскарабкался на вершину. Солнце взошло над лесом, озарило поминальный храм в лощине. Первое, что увидел Юргут: вороной жеребец Дзивулла спокойно пасется в ограде храма, привязанный на длинной веревке. А ведь они, перед тем как войти в храм, лошадей не привязывали!

Каркая, пронеслась над лесом стая серых ворон–карг. В их криках слышалось что–то зловещее. Безносый терпеливо ждал, присев за кустом, что рос во впадине вершины скалы. И дождался.

Из храма вышел заросший волосами человек в звериной шкуре. Опираясь на дубинку, зорко огляделся вокруг.

Юргут перестал дышать, обрубок его носа потемнел от прихлынувшей крови. Это был не алмасты и не чэрнэ, а самый обыкновенный человек. Издали трудно разглядеть — сармат или дак. Но не гунн. Сарматы, как и вандалы, носят одежду из облегченного меха и не расстаются с копьем. У каждого народа свои привычки. Не знаешь чужих обычаев — не станешь другом. Поэтому крайне важно было узнать — кто это? Из храма вышли еще трое. Двое в шкурах. Сарматы? Третий по одежде гунн. Приглядевшись, Юргут узнал Дзивулла. Руки сотника были свободны, но голова низко опущена. Меч его висел в ножнах на боевом поясе. Ха, это удивительно! Значит, никаких демонов ночи в храме не было?

Все четверо уселись в кружок на корточки, принялись

о чем–то беседовать. Юргута распирало любопытство. Он высовывал ухо из–за куста, прикладывал к нему ладонь, но расстояние было слишком велико. Наконец люди в ограде поднялись. Дзивулл вдруг вынул меч, подал его самому лохматому из тех, кто вышел из храма. Тот принял меч. Сотник подошел к своему вороному, отвязал его, вскочил в седло и поехал к воротам ограды. Безносый стремглав слетел со скалы. Хай, хоть одно хорошо!

Глава 7

ЗАБРОШЕННЫЙ ДВОРЕЦ

1

Он встретил задумчиво едущего сотника, когда тот появился из леса. Увидев друга, Дзивулл гневно засопел, но промолчал. Поехали рядом. Безносый осторожно сказал:

— Эта черная рука! Ха! Никогда такой не видел. Палец как дротик. Все помутилось, себя не помнил. Кто это был?

— Чэрнэ, кто еще, — неохотно проворчал похудевший за ночь сотник. — Ты слышал мой крик?

— Слышал. Думал, в живых не оставили. А ты живой! Как так?

— Пощупали, мясо жесткое. Велели подкормиться!

Если бы Юргут не видел сам, наверное, бы поверил. Он спросил:

— А где твое оружие?

Дзивулл промолчал. Видя, что сотник не расположен отвечать и говорить правду, Безносый примирительно произнес:

— Чэрнэ гнались за мной до первой заставы. Отстали, когда кинул им браслет и пять монет. Вот смотри! — Он засучил рукав кафтана, на смуглом мускулистом запястье браслета не было. Безносый на всякий случай его спрятал.

— Ты глуп, — отозвался сотник.

— Ха, будешь глупым, когда все только и обманывают! Я нашел потайную башню!

Сотник словно не расслышал. Он выглядел задумчивым и подавленным. Что–то случилось с ним в эту ночь. Безносый очень хотел узнать — что, но не решался спрашивать. Правда унизила бы их обоих.

Когда подъезжали к стану, Безносый нарушил молчание:

— Сегодня рубка лозы. Я наточу твой запасной меч.

Стан давно уже проснулся и по–утреннему бодро шумел.

Воины занимались будничными делами: кто разводил погасший костер, кто варил похлебку, кто чинил одежду или правил на камне меч. Точильные камни были в каждой сотне.

Не успел Дзивулл дойти до своего шалаша, как подбежавший Тюргеш объявил, что его требует Чегелай.

Тысячник уже поджидал Дзивулла, сразу спросил:

— Нашел?

— Искали допоздна, не нашел.

— Где ночь пропадал?

— Заблудился в лесу.

— Ц–ц–ц, — деланно посочувствовал Чегелай, сверля взглядом сотника. — Оба дорогу потеряли?

— Хай, только что приехали.

— А застава встретила утром Безносого в степи. Скакал, словно от кого–то удирал. Сказал, что у тебя подпруга лопнула. Кому верить?

— Да, лопнула, — медленно проговорил Дзивулл, соображая, как выкрутиться, и одновременно испытывая отвращение от того, что приходится лгать. — Лопнула, когда стемнело. Вот и заблудился.

— А Безносого почему отпустил?

— Он поехал дорогу искать.

— Десятник заставы сказал: Безносый, мол, за оленем гнался. — Лицо Чегелая все больше темнело. — Так кто из вас врет?

— Ва, кто врет? Никто не врет! — обиженно вскричал сотник. — Он и на самом деле за оленем гнался. Зачем не веришь?

— Тьфу, значит, ничего не нашел?

— Я же говорю!

— Поклянись, тогда поверю! На священном камне поклянись! — прохрипел Чегелай. — Тюргеш, ва, Тюргеш!

Вошедшему Тюргешу он велел принести «камень клятв». Плоский, бурый от крови священного черного козла, тот хранился у шамана. К клятве на нем прибегали в исключительных случаях, принуждая к обряду тех, чей обман мог нанести большой вред. Были случаи, когда при произнесении священных слов на глазах множества людей падали замертво храбрейшие из воинов, не выдержав собственной лжи.

Тюргеш с трудом приволок плоскую плиту. С ним явился и шаман для совершения магического обряда. Он удивился, увидев Дзивулла. На его памяти не было случая, чтобы к клятве на камне приводили сотника. Да какого! Того, к кому тысячник питает полное доверие! Что случилось? Чегелай спохватился. Придется объяснять шаману, в чем подозревается Дзивулл. А как объяснить? Мол, ищу сокровища дакийских царей, чтобы подарить золотой трон Аттиле? Ругила, узнав, не посмотрит на заслуги удальца, велит привязать Чегелая к вершинам берез. И взлетит тысячник в Небо, отдавать отчет Тэнгри. Чегелай объявил шаману, что передумал. Камень унесли.

Дзивулл вернулся в сотню, широко шагая, яростно сбивая на ходу плетью головки рослых одуванчиков. Позвал в свой шатер Безносого. Когда тот явился, занес для удара тяжелую плеть. Безносый молниеносно пригнулся, схватился за рукоять меча. Они некоторое время мерили друг друга свирепыми взглядами. Сотник опустил плеть, выругался:

— Тас—Таракай! [32] Почему не сказал, что встретил заставу?

— Забыл.

— На стане ты не был. Где шлялся?

— Тебя искал!

Дзивулл скривился. Ведь врет! Вот бы кого подвергнуть испытанию на «камне клятв». Но вспомнив, как сам только что извивался, подобно лисе в петле, промолчал, вышел из шатра. Услышал за спиной сопение Безносого, передернулся от отвращения, сказал:

— Иди, завтра не поедем.

Что за жизнь, право! Поистине все только тем и занимаются, что хитрят, лгут, клевещут друга на друга, дабы обманом урвать для себя побольше счастья. И в то же время — ну не смешно ли! — никто не хочет быть ни обделенным, ни обманутым!

Эти мысли приходили к нему много раз. С раннего детства Дзивулл видел, что он не похож на других — менее алчен, не столь жесток, а ум его более глубок. Всю жизнь он стремился быть как все, но единственно, в чем преуспел — научился притворяться и скрывать мысли. С возрастом это делать все тяжелее.

Вокруг беспокойно шумел воинский стан. По штурмовым лестницам лазала ретивая молодежь. Стреляли из дальнобойных луков по мишеням. Метали дротики. Скакали по кругу всадники. Там то и дело сверкали мечи: шла рубка лозы — любимое состязание удальцов. И каждый из воинов стремился выделиться в силе, храбрости, ловкости, меткости. Слышались свирепые голоса пожилых наставников:

— Повернись левым плечом, отскочи на шаг! Живо!

— Эй, сын осла, что ползешь, как беременная верблюдица!

— Руби! Прикройся щитом! Эх, я в твои годы…

— Действуй, как богатырь Зорба!

— Метни дротик, как герой Бурхан!

Истинный гунн с молоком матери впитывает в себя память о подвигах героев. Придет время, поведают и о его подвигах. Об этом мечтает каждый и готовится к подвигу всю жизнь. Когда–то подобное желание воспламеняло и кровь Дзивулла. Но однажды он понял, что подвиги тогда достойны славы, когда герой защищает свою родину, свой народ и очаг. А где родина Дзивулла и других? «Никто из гуннов не может ответить, где его родина: он зачат в одном месте, рожден далеко отсюда, вскормлен еще дальше». И никто на них не нападает. Они всегда нападают сами. Зачем нужна такая слава? Будучи наблюдательным, Дзивулл видел: все убеждены, что их жизнь самая правильная, лучшей нет и не может быть. Но прошлой ночью в поминальном храме Дзивулл встретил людей, которые называли друг друга не «эй, сын ослицы», а «брат». У тех людей дружелюбные лица и нелживые разговоры. Среди них, что особенно удивительно, есть и гунны.

Дзивулл зашел в свой шатер и не вышел из него до вечера. Ночью сотник Дзивулл исчез.

2

Прождали день. Сотник не появился. Обыскали окрестности. Трупа не нашли. Тогда доложили Чегелаю. Чегелай спросил, где вещи Дзивулла. Оказалось, вещи и обе его лошади тоже исчезли. Сбежал? Но заставы не видели проезжавшего сотника.

Безносый был вызван к тысячнику. Он хоть и в десятке телохранителей, но чтобы тысячник вызывал лично его — такое случается не каждый день. Собираясь, Безносый надел новый кафтан и смазал жиром сапоги.

Возле шатра Чегелая закреплен на длинном шесте бунчук. У коновязи греются на солнышке дежурные гонцы. Оседланные лошади с хрустом жуют ячмень в торбах.

Чегелай сидел у входа в шатер на походном стульчике из козьей шкурки. Возил он его с тех пор, как стал тысячником, отбив у готов. Дежурный телохранитель заплетал ему волосы в косицу. Когда у Чегелая хорошее настроение, он велит распустить ему волосы по плечам, как у сармата, когда плохое — велит заплести в косицы, как у угра. Шапка тысячника с голубой вкруговую лентой лежала рядом. У сотника на шапке лента черная.

Лицо тысячника казалось равнодушным, но когда он мрачно глянул на Юргута, тот упал на колени, покорно склонил голову. Чегелай спросил осипшим от команд голосом:

— Где Дзивулл?

Безносый ответил незамедлительно, так как все обдумал:

— Сбежал Дзивулл. Взял своих лошадей и остальное. Не вернется. Иначе зачем брал? Я так думаю. Но я не знал!

— Встань, — милостиво разрешил Чегелай, приглядываясь к сметливому воину. — Значит, он тебе не сказал?

— Ха, если бы сказал, я б тотчас доложил кому следует! — решительно объявил воин, выпятив широкую грудь и всячески выражая преданность. Подобный разговор случается не каждый день. Возможно, это начало везения.

— Я помню, как ты догадался снять сапог с Корсака. Тебя недаром прозвали Сообразительным. Воинов расспрашивал?

— Все отнекиваются.