Сокровища Аттилы

— Мы заберем его, когда будем возвращаться от антов! — крикнул Чегелай Валарису и сказал Корсаку: — Иди и будь внимателен. Высмотри, сколько воинов в крепости, велики ли запасы еды, где берут воду. Найди среди них человека, который за щедрую плату согласится стать нашим осведомителем! Ты понял?

Лицо воина сильно вздулось, рука неподвижно висела в лубке из коры. Безносый подвел едва переставлявшего ноги Корсака к готам. Те накинули плащ на два копья, связали его снизу, уложили гунна на сооруженные носилки, потащили наверх.

2

Безносый выжидал. Убить легко, скрыться трудно. Джулат предупредил его, что аланы не смогут принять убийцу у себя. Если гунны дознаются, горе тому, кто укрыл злоумышленника.

— Привези мне его голову, — сказал Джулат, — и, клянусь верховным богом алан Папаем, я дам тебе двух рабынь и две повозки! Но после отправляйся, куда хочешь!

Хай, чтобы простому воину заиметь двух рабынь и две повозки, надо сходить в десять походов. И то если повезет. Мертвому жены ни к чему. Да и калеке тоже. Значит, Юргут должен стать изгоем. Его это не страшило. Сначала он решил прибиться к какому–нибудь кочевому племени, чтобы то усыновило его вместе с женами, но после он вспомнил, что его мать — римлянка, В дни молодости матери на ее родине, в городе Маргусе [21], распространилось христианство. Юргут до сих пор хранит в потайном кармашке золотой крестик родительницы. Почему бы ему не отправиться жить в Маргус? Иметь бы только побольше золота.

Чегелай никогда не оставался один. У ночных костров всегда дежурят не меньше трех караульных. Воины в охране Чегелая отборные, у каждого чутье, как у дикого человека–алмасты. Никто вроде ни за кем не наблюдает, но попробуй только как бы случайно обнажить кинжал! Десятки глаз безотчетно следят за тобой.

В пути гуннов два раза заставал холодный весенний ливень. Воины накидывали на головы непромокаемые кожаные капюшоны, прикрывающие плечи и грудь. У тысячника на капюшоне изображен леопард, поднявшийся на задние лапы, — родовой знак тархана. У Дзивулла — желтый круг. У остальных капюшоны одинаковые, не сразу и отличишь, кто возле тебя. В первый раз у Безносого мелькнуло желание подъехать к Чегелаю, вонзить кинжал в его широкую сутулую спину, мгновенно исчезнуть за водяной завесой, в поднявшейся суматохе незаметно пристроиться к отряду, вместе со всеми кричать и суетиться. Дальше — проще. По обычаю тысячника должны похоронить в тот же день, предварительно принеся жертву Тэнгри и устроив бой на мечах. На чужой земле курган над могилой не насыпают, наоборот, могилу стараются скрыть от грабителей. Но от своего не скроешь — Безносый отстанет от отряда, вернется, разроет могилу, отрежет голову мертвецу. План вроде бы неплох. Но только на первый взгляд. Безносый недаром считался самым сообразительным в десятке Тюргеша. Вслед за Чегелаем едет Тюргеш. Иногда он уступает место Юргуту, но это все видят. Значит, придется обогнать Тюргеша, Кто обогнал — сразу узнают по лошади.

Воспользовавшись вторым дождем, Чегелай. распорядился провести встречный бой. Чтобы не угас боевой дух воины должны упражняться и состязаться в любое удобное время. Так заповедал великий Тэнгри.

Полсотни охраны разделились на два отряда. Один еще с ночи во главе с Тюргешем ушел вперед. Дождь смыл следы. Оставшиеся должны засаду обнаружить. Победителем считался тот, кто незамеченным зайдет в тыл противника. Чегелай за действиями отрядов наблюдал с холма. Юргут, замещая Тюргеша, находился подле тысячника. Местность вокруг изобиловала оврагами и рощами. Тогда у Юргута и созрел новый план: в следующий раз, когда Чегелай затеет встречный бой, отправиться в первый отряд и из засады сбить Чегелая стрелой. У телохранителей луки настоящие, гуннские — в полтора локтя высотой, с костяными накладками на концах и в середине для большей упругости, с двойной тетивой, сплетенной из воловьих жил. Стрела из такого лука при полном натяжении тетивы за пятьсот шагов пробивает насквозь молодой тополек в бедро человека толщиной. Правда, многие гунны в войске ныне предпочитают богатырскому луку готский, тот мельче, из него легче стрелять. Но слабых в телохранители не берут. Из своего лука Безносый однажды попал за тысячу шагов в мишень величиной в ладонь. Этот план был гораздо лучше первого. Но наконечники стрел у Безносого ромбовидные, а оперение не из пера дрофы, как у всех, а из пера орла стервятника, которого он сбил, когда тот насыщался пойманной змеей. Кто убил, сразу узнают по стреле. Хай, а у Тюргеша трехлопастные и оперение дрофиное. Вот хорошо получится!

На следующем вечернем привале Безносый расстелил свой войлок возле войлока пожилого десятника. Их колчаны, набитые стрелами, оказались рядышком. В глухую полночь, когда вокруг раздавался дружный храп спящих воинов и среди многоголосья выделялись тонкие заливистые звуки, издаваемые Тюргешем, Безносый осторожно стащил из колчана десятника две стрелы. В полном колчане полсотни стрел. А Тюргеш дальше десяти считать не умеет.

Но утром, как бы случайно оказавшись рядом с Юргутом, Тюргеш вкрадчиво спросил:

— Зачем мои стрелы взял?

Безносый даже плюнул с досады, но тут же, хорошо или плохо, он придумал оправдание:

— Хай, Уар так нагадал. Велел: возьми две стрелы незаметно у Тюргеша, будет тебе большое везение! Что делать, так сказал, я не виноват. Жаль, ты заметил!

Уара Чегелай с собой не взял. Берег прорицателя. Седой Тюргеш туповато поморгал, раздумывая, почесался, с недоверчивым выражением на морщинистом лице посочувствовал:

— Хай, действительно не повезло, как раз я проснулся. А Уар не сказал, зачем красть, а?

Ах, как плохо получилось! Этот старый мерин, когда вернутся, обязательно спросит у прорицателя, гадал ли он Юргуту и зачем так гадал. Безносый мысленно распростился с золотыми монетами, спрятанными в потайном кармашке сапога, злобно ответил:

— Как не сказал! В ночь полной луны, как прокричит перепел, надо взять лук, встать спиной к луне, закрыть глаза, произнести заклинание: шалтай, мултай, не болтай — и пустить стрелу наугад, трижды повернувшись через правое плечо. Утром найти. Где она упала, там клад закопан.

— Поделишься? — обрадовался Тюргеш. — Стрела–то моя!

— Поделюсь, — пообещал Безносый.

— Какое, говоришь, заклинание?

— Шалтай, мултай, не болтай! Понял? Никто не должен знать. Даже Уар! Иначе колдовство потеряет силу.

Десятник пошевелил губами, запоминая сказанное телохранителем, вдруг спросил:

— Так, значит, ты с Дзивулдом в полнолуние уходил клад искать? Когда мы стояли заставой в низовьях Гипаниса.

Сотня Дзивулла в низовьях Гипаниса стояла два года назад. В той местности встречались скифские могилы. Три из них Безносый с сотником разрыли. Нашли только пять золотых монет. Две из них — доля Безносого — хранятся в потайном мешочке.

— Хай, конечно, клад искали! — угрюмо подтвердил телохранитель. — Все сделали тогда как нужно: и через правое плечо трижды поворачивались, и глаза закрывали, и заклинание произнесли. Чэрнэ, да поразят их боги, стрелу нашу украли!

— Все три раза?

— Да, чтоб они ослепли!

— Ва, а если сейчас украдут?

— Что делать…

— Я против чэрнэ заклинание знаю, — подумав, сообщил Тюргеш, — Очень сильное заклинание! Я за него кинжал отдал. Дамасский. Слушай, а если дождь или туча?

— В следующий раз можно.

— В любом месте?

Безносый чихнул от злости, многозначительно ответил:

— В твоем возрасте, Тюргеш, многие умными становятся!

Десятник обиделся и отъехал. Нет, надо выждать более удобного случая. Так глупо попасться — совсем ума не иметь.

Глава 4

СМЕРТЬ КОРСАКА

1

Заставы ставки Огбая встретили отряд Чегелая далеко на равнине. Ставка темник–тархана размещалась возле степной речушки. Множество юрт, шорни, кузни, коновязи, походные алтари на повозках — привычная глазу картина. На лугу возле реки проходили конные состязания. Там было шумно и весело. То и дело проносились беспорядочной толпой всадники в кривых шапках, пригнувшись к гривам, нахлестывая своих скакунов. Зрители, а были среди них и женщины и дети, встречали победителей криками, шутками:

— Эй, Казанах, приделай своему жеребцу дрофиный хвост, тогда не будет шарахаться!

— Мой и без хвоста всех обогнал! — отшучивался усатый наездник, похлопывая широкой ладонью взмыленного скакуна.

Чегелая охватил привычный азарт. Как истый гунн, он был страстным любителем скачек. Но пришлось сдержаться. Недостойно тархану уподобляться простолюдину. Свернули к юрте Огбая, стоявшей в плотном окружении юрт обслуги и охраны. За рекой в обширной зеленой пойме паслись табуны резерва. Возле коновязи играли в кости, слышались выкрики:

— Хай, моя кость на кружок выпала! Я выиграл!

— Ты что, ослеп? Моя тоже! Мечем еще раз!

Игроков плотно обступила толпа. Телохранители Чегелая привставали на стременах, вытягивали шеи, стараясь увидеть, велик ли выигрыш. В тени ближней юрты молодые воины слушали пожилого сказителя. До тысячника донеслись слова, заставившие его приосаниться:

— Отправился однажды удалой Чегелай на охоту. Погнался за оленем. Отстала от него охрана. Проезжал он мимо двух гор. Вдруг смотрит: в том месте, где олень скрылся, дикий человек–алмасты стоит. Понял удалец, что олень был оборотнем…

Сказитель и увлеченные слушатели не заметили Чегелая, проезжающего мимо в окружении телохранителей.

Все было так, как рассказывал пожилой воин. Олень исчез. А вместо него на уступе горы вдруг возник алмасты, которого гунны считают демоном ночи. Огромный, заросший длинными рыжими волосами, он глухо зарычал на появившегося под горой Чегелая, ухватился неимоверно длинной мускулистой рукой за ветку дуба и бешено затряс дерево. С дуба посыпались листья и желуди. Глаза алмасты горели, в красной пасти сверкали белые клыки. В старинных сказаниях богатыри непременно сражаются с демонами ночи и побеждают. Чегелай тоже решил сразиться с оборотнем. Выхватил стрелу, наложил на тетиву, погнал жеребца вверх по пологому склону, заросшему мелким дубняком. Но вдруг алмасты исчез, как сквозь землю провалился. Поднявшись к выступу, на котором только что стояло странное существо, Чегелай обнаружил прикрытую скалой узкую расселину, ведущую в глубь хребта, въехал в нее. Вдруг из–за скалы на него кинулся пятнистый леопард. Тысячник выстрелил не целясь. Леопард с визгом отпрянул, скрылся в высоком кустарнике. И тотчас оттуда выскочил громадный черный вепрь, яростно хрюкнул, бросился на всадника. Чегелай убил вепря, вогнав ему в глотку копье почти по локоть.

Воины, охранявшие юрту Огбая, почтительно расступились перед знаменитым тысячником, склонились в приветствии. Чегелай раздул ноздри, свирепо покосился на раздобревших бездельников. Хай, хорошо живется Огбаю! Видно по его охране! Переложил заботу о коннице на тысячников, сам полеживает на теплой кошме, попивая кумыс, со старческим сладострастием оглаживая белотелых рабынь. От таких забот не почернеешь!

Похожий на жирную старуху, с волосами, распущенными по толстым плечам, как у керуленского гунна [22], темник–тархан лениво поднялся навстречу вошедшему Чегелаю. Каждый знал друг о друге столько, что впору стать врагами, но уважительно потерлись щеками в знак приязни, радостно всхлипнули, плюнули через правое плечо, отгоняя злых духов, могущих незаметно явиться вслед за гостем.

Чегелай опустился на предложенную подушку. Огбай, кряхтя, уселся рядом, простодушно поделился:

— Хай, в дороге сильно растрясло. Три дня скакал от Ругилы, да будет он вечно в добром здравии… — Он выжидательно и многозначительно умолк.

Но Чегелай не спросил, зачем Верховный правитель вызывал темник–тархана, лишь ухмыльнулся про себя. Огбай нахмурился, спросил по обычаю, какие новости.

— Что может случиться на Пруте? Вандалы ушли, аланы с ними. Заброшенный угол! Зачем звал?

Истинный гунн терпелив, как птица на перелете, уклончив, как старая гюрза перед линькой. Не отвечая на бесцеремонный вопрос, Огбай задумчиво почесал пухлую грудь в распахнувшемся засаленном халате, уставившись на свой грузно обвисший между колен живот, озабоченно сказал:

— По ночам мертвецы снятся. Каждый меня душит или режет. Едва живой просыпаюсь. Не знаешь, отчего так?

— Ц–ц–ц, — деланно посочувствовал тысячник, — те снятся, которых ты убил?

Любой знает: если привиделось много мертвецов, быть большой войне, а если те, которых ты убил, значит, тебе кто–то собирается мстить. Но Огбай только вздохнул.

— Пхе, разве помню, кого убивал! Ходил в двадцать походов! Погулял мой меч!

Огбай сильно прихвастнул. Один раз только Чегелай видел, как рубит Огбай. Это когда Баламбер приказал убить три тысячи пленных готов, захваченных на реке Эрак. До похода в Месопотамию Огбай был в резерве, где мог остаться до старости, если бы его родной дядя, постельничий, не упросил Баламбера назначить племянника войсковым тысячником. Это всем известно.

Толстая рабыня внесла в юрту поднос с мисками, наполненными горячим вареным мясом, чашки с соленой водой, кувшин с вином.

Огбай любовно пощелкал ногтем по горлышку серебряного кувшина, похвастался:

— Взял за Варухом. Когда с Багатуром, отцом Крума, гонялся за таврами [23]. Хорошо быть молодым! Как рубились! Хай, хай, как рубились!

Оба, «склонившись на коленях, подобно тяжелоношным верблюдам, хватали мясо, макая куски в чаши с соленой водой, хлебали роговыми сосудами взвар… наполняя свои ненасытные чрева сверх всякой меры цельным вином и молоком кобыл». Огбай сказал, блаженно жмурясь:

— Нет еды слаще еды предков! Сейчас многие тарханы заводят у себя римские порядки. Конюшенный Читтар ест только за столом. Хай, к чему придем? Мой предок Аусобай, конюший самого шаньюя [24] Далобяна… — Огбай многозначительно промолчал, дабы Чегелай, тархан неродовитый, проникся почтением. Но эта новость, старая, как борода Огбая, внушала чувство, обратное почтению. Темник важно повторил: — Да, конюший самого Далобяна, много лет жил при дворе синского императора, но так и не привык к их обычаям. Он говорил: гунн должен остаться гунном, а не походить на шакала, подбирающего остатки еды, оставленной тигром. Ты привез византийца Каматиру?

— Нет, — отозвался Чегелай, предвкушая, какую сокрушительную новость обрушит он сейчас на плешь старика.

— Как? — испугался темник, мигая подслеповатыми глазами. — Как не привез? Где он? Что такое? Вуй!

— Каматира построил королю Витириху крепость. Называется Белый замок. Я видел ее. Крепость неприступна. Витирих отказался выдать Каматиру. Чтобы взять Белый замок, надо не меньше тридцати тысяч воинов, — с наслаждением произнес Чегелай.

Толстое лицо Огбая мгновенно опало, он поднялся на четвереньки, став похожим на беременную волчицу. Не сносить теперь Огбаю головы. Просмотреть у себя под носом, что творит Витирих!

— Византиец построил крепость и алану Джулату, — присовокупил Чегелай, мысленно представляя, как на жирной шее Огбая затягивается аркан.

Темник–тархан уселся на корточки, почесал свою оплывшую шею, видимо тоже подумав об аркане, вдруг всхлипнул, раскачиваясь, как глиняная синская кукла, прикрыл толстыми ладонями глаза, горестно запричитал:

— Я очень–очень старый, очень–очень больной! Не могу за всем уследить. Кому я поручил присматривать за аланом Джулатом? Уж не тебе ли? — Из–за растопыренных пальцев на Чегелая вдруг зорко глянул глаз Огбая.

— Не за Джулатом, а за аланами и вандалами. Я вытеснил их за хребет. Ругила об этом знает, — равнодушно ответил Чегелай и беспощадно добавил: — Больные и старые уходят в обоз.

Будь Огбай при силе, тысячник так грубо с ним бы не разговаривал. Но темник уже обречен. Старых вожаков волчья стая убивает.

— Ты тоже будешь старым, Чегелай, — жалобно проныл Огбай.

Тысячник промолчал. Ему до старости далеко. Успеет еще насладиться властью.

Огбай внезапно успокоился, уселся поудобнее, принял величественную позу. Чегелай только крякнул. Старик сухо сказал:

— Я был у Ругилы. Он подарил мне золотой браслет и сказал: «Огбай, ты мой лучший темник!» — Огбай многозначительно поднял палец вверх, закричал: — Очень сильно ценит! Я знал, что Джулат построил себе крепость, и сообщил об этом Ругиле, да воссияет над вселенной его слава! Он очень обрадовался! Джулат его тесть! Хай, поэтому Ругила дал мне поручение, никому не дал, только мне! Надо взять Дакию! Пришло время завоевания вселенной! Так повелел мне великий вождь, да осенит его своим крылом священная птица Хурри!

— Да осенит его крылом священная птица Хурри! — озадаченно повторил Чегелай.

Ох, пройдоха этот Огбай, непременно выкрутится. Главное, не разберешь, где в его словах ложь, где правда. Вдруг и на самом деле Ругила ценит Огбая? Ха, надо первым сообщить вождю о Белом замке.

Темник принял еще более величественную позу, пронзительно завопил, так что у Чегелая зазвенело в ушах:

— Ха, что мне жалкая крепость Витириха! Я раздавлю ее, как медведь раздавливает лапой орех! Есть дела поважнее! Ругила сказал мне: прежде чем всем южным крылом идти в Дакию, вышли сильную разведку! Пусть она достигнет границ Паннонии, чтобы тамошние народы преисполнились ужасом. Так повелел великий вождь! Теперь слушай, что решил старый, мудрый Огбай: в глубокую разведку пойдешь ты со своей тысячей!

Огбай, кряхтя, начал подниматься, для чего ему вновь пришлось встать на четвереньки. Отдышавшись, он сказал поднявшемуся вслед за ним Чегелаю:

— Так уж устроен человек: пока молод, думаешь, что не постареешь, когда болен, не веришь, что выздоровеешь. Сам Ругила будет следить за твоим походом. Гонцов шли через каждые десять дней. Мы будем с нетерпением ждать новостей. Отправляйся немедленно! Хай, пусть будет твой путь счастливым!

Хитрец Огбай отсылал строптивого тысячника подальше. Видимо, только что принял решение, кого послать в разведку. Но приказ не оспоришь. Не надо было пугать его крепостями. Хай, разве знаешь, где найдешь, а где потеряешь?

Они потерлись щеками, всхлипнули на прощанье, изображая горесть предстоящей долгой разлуки, Чегелай еще раз мысленно затянул петлю аркана на шее Огбая и вышел вон.

2

Возле Белого замка Чегелай оказался утром, когда по времени можно было уже вернуться и от антов.

Выздоровевший, хорошо отдохнувший Корсак спустился к отряду. Отъехав от крепости, Чегелай остановил своего жеребца, велел Корсаку:

— Говори!

— Лечили хорошо. В замке три лекаря. Один из них византиец. Расспрашивал о наших обычаях. Каматира третьего дня уехал из крепости вместе с Витирихом. Куда — не знаю. В крепости есть христианский священник. Никто из готов не согласился быть осведомителем.

— Ты предлагал плату?

— Конечно! Они преданы Витириху.

— Тебя крестили? — неожиданно спросил Чегелай.

Корсак замялся, перевел разговор на другое: