Фронтовое милосердие

Е. И. Смирнов

Фронтовое милосердие

Неожиданное назначение

В мае 1939 года меня вызвали в Главное управление кадров Наркомата обороны. Заместитель наркома обороны по кадрам армейский комиссар 1 ранга Е. А. Щаденко, который меня принял, поинтересовался моей работой, расспросил о главных заботах. Я доложил, что за год своей работы в должности начальника медицинской службы округа много внимания уделял состоянию мобилизационной работы, знакомился с ней в основных гарнизонах и одновременно тщательно изучал постановку и содержание лечебно-профилактической работы в частях и госпиталях.

— Хорошо, — сказал Ефим Афанасьевич, выслушав меня. — Будьте готовы к новому назначению. Зайдите завтра еще.

На следующий день кадровики мне сказали, что со мной хотят познакомиться в Центральном Комитете ВКП(б). Направился туда. Инструктор, который меня принял, сообщил, что я назначаюсь на должность начальника Военно-санитарного управления Красной Армии. Этого я совсем не ожидал, так как считал, что к исполнению такой ответственной работы не подготовлен. Окончив 7 лет назад Военно-медицинскую академию, я только три с небольшим года работал войсковым врачом в частях, а потом командовал курсом в Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова.

Когда я сказал об этом, тут же последовал звонок к Е. А. Щаденко, и тот передал мне приказание немедленно явиться к нему.

Вторая беседа с заместителем наркома обороны проходила не в таких спокойных тонах, как первая. В основном я только слушал его. Доводы о моей неподготовленности не были приняты во внимание. Выяснилось, что одновременно со мной в Москву были вызваны опытные военные врачи — Иван Александрович Клюсс и Петр Миронович Журавлев, а почему из трех кандидатов выбор пал на меня, Е. А. Щаденко мне разъяснил. Причина заключалась в том, что я окончил вечернее отделение Военной академии имени М. В. Фрунзе. Академия уже сыграла значительную роль в моей жизни, так как вскоре после ее окончания меня назначили начальником военно-санитарного отдела Ленинградского военного округа. Но если тогда в разговорах с начальством перед утверждением в новой должности академия не фигурировала, то сейчас это у Е. А. Щаденко было козырем более сильным, чем мои возражения.

Я просил заместителя наркома обороны обратить внимание на то, что один и тот же факт из моей биографии — окончание Военной академии имени М. В. Фрунзе — явился источником двух совершенно противоположных выводов, Наркомата обороны, с одной стороны, и моих собственных — с другой. Для руководства он послужил главным критерием оценки моей пригодности на предлагаемом посту. Для меня же полученные в академии знания не только расширили мой военный кругозор, но и заложили во мне убежденность в том, что ни по опыту врачебной деятельности, ни по военно-медицинским знаниям я не подготовлен к этой должности.

— Во всех войнах нашего прошлого, — пытался объяснить я Ефиму Афанасьевичу, — самым слабым узлом военного дела был военно-медицинский… Решить эту проблему может человек сильный, опытный, авторитетный.

— Решение о вашем назначении принято Маршалом Советского Союза Ворошиловым. — Щаденко встал, давая понять, что разговор закончен, и отрубил: — Мы не вправе обсуждать это. Так что возвращайтесь в Ленинград работать и ждите приказа… Все…

Из кабинета я вышел охваченный тревогой и сомнениями. Грядущая мировая война все яснее обозначалась на востоке и западе, близко от границ нашей страны. Японские милитаристы после неудавшейся в июле — августе 1938 года на озере Хасан военной провокации, направленной против нашей страны, часто нарушали границу Монгольской Народной Республики. На западе гитлеровская Германия в марте 1938 года присоединила к себе Австрию, затем оккупировала Судетскую часть Чехословакии, а через год, с молчаливого согласия западных держав, и всю страну. Она перестала существовать как самостоятельное государство.

Понимание того, что в случае войны на начальника медицинской службы РККА ляжет чрезвычайно большая ответственность за судьбы миллионов раненных в боях и больных, было главной причиной моего беспокойства. Я знал, что в первую мировую войну в русской армии санитарные потери составили 9 миллионов человек. Знал такие данные также по германской и французской армиям. Они тоже были потрясающими. Но к концу войны в армиях экономически развитых европейских стран и США резко возросло число танков и автотранспорта, позволявших осуществлять маневр сухопутными войсками, значительное развитие получили боевая авиация и автоматическое стрелковое оружие, легкая и тяжелая артиллерия. Однако мой опыт службы в войсках убедил меня в том, что многие командиры, которых я чтил и уважал за их героические подвиги в годы гражданской войны, смотрели на будущие задачи медицинского обеспечения боевых действий войск в лучшем случае глазами участников гражданской войны, а то и с позиций пациентов мирного времени.

Хочу в связи с этим рассказать о некоторых событиях первых лет моей службы в войсках.

В конце весны 1932 года, будучи младшим врачом 33-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии, я неожиданно получил предписание явиться на стажировку в войсковую часть, дислоцировавшуюся в Наро-Фоминске. Она оказалась механизированной бригадой имени К. Б. Калиновского. С группой военврачей я приступил к изучению танковых ьойск и их боевого применения. На меня и моих товарищей произвели ошеломляющее впечатление танкетки и танки, их маневренность, подвижность и огневая мощь. Это было такое усиление «царицы полей» — пехоты, о котором можно было только мечтать. Я знал кое-что о танках, принимавших участие в боях конца первой мировой войны, да и в гражданской войне, но те обладали малой скоростью. Увиденные же теперь боевые машины показались нам куда более выгодными во всех отношениях, чем «тачанки-ростовчанки», которые были грозным оружием в конце гражданской войны.

В бригаде были созданы все условия для того, чтобы мы как можно больше узнали о новом и могучем роде войск. По окончании стажировки я возвратился в Ленинград. Но стрелковый полк, в котором я служил младшим врачом, к моему удивлению, оказался в Детском Селе. Там я разыскал штаб, но никого из прежнего медицинского и строевого начальства не обнаружил. Мне предложили обратиться к начальнику штаба Н. Е. Алексееву, который временно исполнял и обязанности командира полка. Я был немедленно им принят. Он пожал мне руку, предложил сесть и, улыбаясь, сказал:

— Ну вот, как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… — Встретив мой недоуменный взгляд, начальник штаба полка спросил: — Разве вы меня не помните?

— Извините, пожалуйста, если запамятовал, — сказал я. — В тридцатом году в Урюпинских лагерях довелось мне встретиться с командиром кавполка, фамилия которого была Алексеев. Но встреча была настолько мимолетной, что лицо его не запомнилось. Единственное, что осталось в памяти, — это бритая голова, как у вас, и орден Красного Знамени на груди.

Мой собеседник рассмеялся:

— Так я же это и был, я…

Конфуз, конечно.

Тогда в его полку я проходил стажировку, бывал на учениях, часто заканчивавшихся кавалерийскими атаками, когда врачи-стажеры только за умение держаться в седле с готовностью принимались в среду командного состава полка как равноправные его члены. Там умение врача ездить верхом, как ни странно, ценилось куда выше, чем его медицинская подготовка. Поэтому новички, подобные мне, были в поле зрения командования полка и командиров эскадронов. Так что не случайно Никифор Ефремович Алексеев запомнил меня и узнал спустя два года.

Он сказал, что я назначен врачом 1-го танкового батальона, но должен исполнять обязанности начальника медицинской службы 32-й механизированной бригады 11-го механизированного корпуса, созданного в результате реорганизации 11-й стрелковой дивизии в период моей стажировки.

В скором времени прибыл комбриг Владимир Иванович Подшивалов. На петлицах у него был ромб. Человек плотного сложения, круглолицый, строевой командир и по внешности, и по своему внутреннему складу, он имел прямолинейный и открытый характер, был, как говорится, весь на ладони, В бригаде его побаивались, но и уважали за справедливость.

Вспоминается, как Владимир Иванович выступал с докладом о первой годовщине со дня создания корпуса. Корпус, как следовало из доклада, сформирован для развития тактического успеха в оперативный. Войдя в прорыв, он в состоянии предупредить занятие тылового рубежа не только отходящими войсками противника, но и его резервами, которые, не ожидая встретить сильного противника, окажутся застигнутыми врасплох и не в состоянии будут организованно сопротивляться. А внезапность, быстрота и решительность действий обеспечивают победу. Но для этого, продолжал Подшивалов, нужно обладать искусством вождения танковых соединений, которое должно основываться, с одной стороны, на большой проходимости, высокой подвижности, маневренности и огневой мощи танков, с другой — на умении выбрать важнейшие объекты разгрома и уничтожения, потеря которых подрывает оборону противника. Ввязываться частям и соединениям корпуса в бой для решения частных тактических задач недопустимо, за исключением тех случаев, когда объект хотя и не предусмотрен планом, но разгром его важен для решения главной задачи корпуса. «Мы этим искусством, — заключил докладчик, — пока что не владеем, но должны и будем владеть. Однако время не терпит, попусту его терять нельзя».

Я проникся к комбригу уважением, видел в нем человека, во многом не похожего на других людей, уравновешенных, спокойных, но не принимавших близко к сердцу ни человеческих радостей, ни их горестей. Нет, они не безразличны к окружающему, не эгоистичны. Ведь вопросы личных благополучия и успехов небезразличны многим людям. Суть в том, насколько они выражены и как отражаются на отношении к делу.

Не допустить ошибки в оценке человека, его деловых качеств, в частности умения взвешивать все «за» и «против», не так-то легко и просто. В военном и военно-медицинском деле эти качества имеют особое значение. Командиру и медицинскому начальнику вверяется жизнь людей, первому — здоровых, второму — пораженных в боях. Иногда здесь приходится рисковать во имя дела, подвергать свою жизнь опасности. Узнать, кто на это способен, очень трудно, потому часто человеческие и деловые качества не всегда бывают открыты для окружающих.

В одной из наших бесед В. И. Подшивалов сказал мне, что я, мол, проявляю интерес к танкам, их боевым свойствам, но не поделился до сих пор с ним знаниями о приемах и методах медицинского обеспечения танковых войск, полученными в бригаде имени К. Б. Калиновского.

— Видите ли, товарищ комбриг, — ответил я на его упрек, — знания, полученные мной, увы, не отличаются исчерпывающей полнотой и ограничиваются двумя сугубо специфическими и узкими вопросами: как вытаскивать раненого танкиста из подбитой машины и эвакуировать раненых из танковых частей и соединений, действующих в тылу противника, в отрыве от пехоты. Начальник медицинской службы бригады, главный наш наставник, добросовестно раскрывал нам эту нехитрую премудрость, но военно-медицинских теоретиков, которые смогли бы поделиться мыслями о том, какой переворот произведут танки и авиация в природе общевойскового боя и операциях, а следовательно, и в их медицинском обеспечении, там не было.

В ответ на это В. И. Подшивалов заметил, что в военном деле опережающее развитие имеют теория и практика поражения людей и только потом начинается изучение вопросов их предупреждения, в особенности множественных, а также смертельных исходов у искалеченных. С такой точкой зрения его я согласился лишь отчасти и напомнил ему из «Войны и мира» Л. Н. Толстого гневное письмо князя Багратиона Аракчееву, вызванное нежеланием Барклая удерживать Смоленск. В этом письме красной нитью проходит мысль, что Наполеон находился в мешке, что он потерял бы половину своей армии и не взял бы Смоленска. Потеря 4000 солдат и офицеров не может служить оправданием отказу биться за Смоленск. Говоря о потерях, Багратион писал: «…хотя бы и десять, как быть? Война! Но зато неприятель потерял бездну…» Нужно подчеркнуть, что автор романа не случайно вставил эти последние слова в текст письма Багратиона. Потери-то были в три раза больше, около 12000 человек, из них больше половины раненых и контуженых. Я не случайно говорю об Отечественной войне 1812 года. Средства вооруженной борьбы в ней по тем временам не представляли собой чего-либо качественно нового. Потери же, понесенные войсками Багратиона, оборонявшими Смоленск 16 и 17 августа, свидетельствовали о сложности военно-медицинского дела. За 35 часов оборонительного боя потери ранеными составили более 6000 из 15000 сражавшихся и были слишком велики. Их легко назвать, но очень трудно оказать раненым первую врачебную помощь, организовать их лечение. Сколько нужно было иметь подвод, чтобы вывезти раненых из Смоленска? 1500, если на каждую поместить по 4 человека! А сколько нужно было иметь временных военных госпиталей, чтобы оказать людям хирургическую и терапевтическую помощь? 30, если в каждом из них по 200 мест!

Это не хитрая, но и не такая уж простая арифметика. Зная ее, еще нельзя сказать, возможно ли вывезти всех раненых из Смоленска, имея в армии 1500 подвод и 30 двухсоткоечных временных госпиталей. Армия около двух месяцев отступала и. соединившись с 1-й армией в Смоленске, собиралась сражаться за город. Для ее командующего приказание на отход из Смоленска в ночь на 18 августа было не по душе. Багратион готовился дать бой неприятелю. А это уже имело непосредственное влияние на медицинское обеспечение. Ни полевой генерал-штаб-доктор армии, ни директор госпиталей, подчинявшиеся дежурному генералу при начальнике штаба армии, не имели оснований вести эвакуацию раненых во что бы то ни стало, не теряя ни одной минуты. Они не боялись риска, что могут оставить раненых на милость врага. За их спиной стоял командующий со своим штабом. Это значит, что отделить чисто военное дело от военно-медицинского в условиях боевых действий войск очень и очень трудно. Но это еще не все, что не позволяет отделить чисто военные дела от военно-медицинских. Напомнил и то место в романе «Война и мир», где Пьер Безухов, следуя утром 25 августа из Можайска в действующую армию, встретил знакомого доктора, одного из руководящих медиков действующей армии. Между ними произошел разговор. Я не мог тогда передать его В. И. Подшивалову дословно, но за суть его ручался. Пьера Безухова интересовало, где находилась позиция наших войск. Доктор ответил, что это не по его части. Вот каким было понятие военно-медицинского деятеля о военной медицине! Это ведь не что иное, как невежество. И это не художественный вымысел автора романа. Сославшись на свою некомпетентность в отношении позиций войск, доктор, однако, сказал Пьеру, что он их может увидеть с кургана у деревни Тутариново. На просьбу Пьера проводить его туда доктор ответил, что спешит к корпусному командиру, и тут же излил свою горечь по поводу того, что завтра, мол, сражение, ожидается 20 тысяч раненых и контуженых, а у них носилок, койко-мест, фельдшеров, лекарей не хватит и на 6 тысяч человек.

Цифры, приведенные в романе, основаны на документальных данных и как нельзя лучше свидетельствуют об организационной сложности военно-медицинского дела и о трудностях подготовки медицинского обеспечения боевых действий войск, даже если к ним готовилось и военное, и медицинское руководство. Я имею в виду не только гуманную сторону вопроса. Вовремя принять и во всех отношениях хорошо обслужить пострадавших солдат и офицеров само по себе слишком важно. Но, как показал опыт первой мировой войны, в русской армии раненые исчислялись миллионами. Были их миллионы и в немецкой, и во французской армиях. Первая мировая по организации медицинского обеспечения резко отличалась от войн мануфактурного периода. Важнейшей ее особенностью было сохранение людских ресурсов для пополнения действующих армий за счет восстановления боеспособности у пораженных в боях и больных.

Я напомнил тогда комбригу о потерях в русской армии периода первой мировой войны и о том, что учет их был далеко не точен. Общие потери без больных составили более 8 миллионов человек, если учесть и действовавший Кавказский фронт. Из них более 4 миллионов приходилось на раненых, контуженых, обожженных и отравленных боевыми химическими веществами. К числу безвозвратных потерь относятся и 200 тысяч человек, пропавших без вести, поскольку в своем абсолютном большинстве это, надо полагать, были тяжелораненые, которых не нашли санитары-носильщики.

Если учесть, сказал я, что в медицинских пунктах частей и лечебных учреждениях умерли от ран и от отравляющих веществ около 450 тысяч человек, то можно себе представить всю порочность организационной и чисто лечебной работы медицинской службы царской армии.

Исключительно высокой была и заболеваемость личного состава. Царская армия воевала три с половиной года. За это время заболевших и лечившихся в лечебных учреждениях было 5 миллионов человек. В целом же царская действующая армия лишалась в среднем за один год войны около 667 тысяч солдат и офицеров. Эта умопомрачительная цифра объяснялась многими причинами, о которых нужно помнить перед лицом новой войны. Главные из них: организация медицинской службы не отвечала характеру боевых действий; руководящий состав медицинской службы в мирное время не готовился к тому, что нужно уметь на войне; недооценивались значение подготовки медицинского персонала в мирное время к работе в условиях действующей армии и роль военно-медицинской службы и гражданского здравоохранения как важных источников пополнения действующей армии обстрелянными в боях солдатами и офицерами. Если эти причины начинают устраняться только в ходе войны, то это обходится слишком дорого.

С этими моими доводами В. И. Подшивалов согласился, однако попросил объяснить, почему я только частично согласен с его мнением, высказанным в начале беседы.

— Танки, их вооружение ничего нового в структуру боевых санитарных потерь не вносят, — ответил я. — Пушки и пулеметы находились на вооружении армии и до появления танков. Ранят ли солдата из пулемета, находящегося в танке или в окопе, средства и методы его лечения будут одними и теми же. Это же относится и к пушкам. Что же касается характера общевойскового боя и боевых операций, то применение танков его неизбежно меняет, что ведет к расширению и углублению пропасти между военно-медицинским делом в условиях боевых действий войск и военным и гражданским здравоохранением мирного времени…

— Пожалуй, вы правы, — сказал, прощаясь со мной, комбриг.

* * *

…Мне нужно было готовиться к сдаче дел начальника военно-санитарного отдела Ленинградского военного округа. С большой неохотой и ощущением горечи предстоящего расставания с городом, сыгравшим большую роль в моей жизни, собирался я в Москву.

Ленинграду и ленинградцам я обязан очень многим. Их благотворное влияние чувствовалось в течение всей моей жизни. В 1928 году меня приняли слушателем в Военно-медицинскую академию РККА. Годом позже я был переведен из кандидатов в члены партии, учась в академии, длительное время вел пропагандистскую работу на заводе «Красный выборжец». До академии мне удалось окончить рабфак с трехгодичным обучением, причем я не только учился, но и выполнял многочисленные общественные поручения: был секретарем игравшего большую роль в жизни рабфака исполнительного бюро студентов, при котором в числе многих комиссий была и экономическая, которую я возглавлял.

* * *

…И вот поздно вечером, в период белых ночей, зовущих ленинградцев на проспекты, улицы и набережные Невы, я сел в «Красную стрелу». Утром уже был в Москве, прибыл в Военно-санитарное управление и неуверенно сел в кресло начальника медицинской службы РККА (ВСУ).

Уже было сказано, что я не имел понятия об истории медицинского обеспечения боевых действий войск. Мне с этим разделом военной медицины нужно было незамедлительно знакомиться. Один из профессоров Военно-медицинской академии, начальник кафедры хирургии В. А. Оппель много писал о военно-полевой хирургии и печатался в хирургических журналах, а также выпускал разного объема монографии. В этих трудах Владимир Андреевич резко критиковал положения Н. И. Пирогова, которые он изложил в «Началах общей военно-полевой хирургии», увидевшей свет в 1865 году, то есть спустя 10 лет после обороны Севастополя, где Николай Иванович возглавлял главный перевязочный пункт, а также в двухтомном труде «Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии и в тылу действующей армии в 1877–1878 гг.», вышедшем в 1879 году.

Владимир Андреевич Оппель обладал прекрасной дикцией и был одаренным оратором. Его лекции слушались с большим вниманием. В аудиториях, в которых он выступал с докладами на хирургические темы, свободных мест, как правило, не было. В этом немалую роль играл полемический характер его выступлений. Это всегда вызывает повышенный интерес, особенно когда острие спора направлено не против простого врача, а против «чудесного доктора» и ученого с мировым именем, каким был Н. И. Пирогов. Лекции и выступления Оппеля подтолкнули меня к тщательному изучению трудов Пирогова. Я начал с военно-медицинских его работ. Меня поражала хватка Пирогова в изложении своих мыслей. Он, рассматривая деятельность медицинских работников в учреждениях войскового и армейского районов, утверждал, что они не могут ограничиваться в хирургических вмешательствах только медицинскими показаниями и противопоказаниями. На них резко влияет боевая обстановка, определяя объем этих вмешательств. Пирогов во время защиты Севастополя установил и другую закономерность, сводившуюся к тому, что не медицина, а администрация (санитары, санитары-носильщики, санитарный транспорт, полевые подвижные медицинские учреждения, временные и постоянные госпитали) играет главную роль в деле оказания медицинской помощи раненым на войне, во время боевых действий.

Говоря о влиянии боевой обстановки на хирургические вмешательства, он имел в виду, что потери возникают не одновременно и не равномерно в различных частях, соединениях и объединениях. Это-то он и называл травматической эпидемией. Положения, изложенные Н. И. Пироговым в «Началах общей военно-полевой хирургии», составляют основу не только военно-полевой хирургии, но и военной медицины целиком. Оспаривать, а тем более отвергать их, как это пытался мой учитель Владимир Андреевич Оппель, значит ставить знак равенства между военно-полевой и неотложной хирургией, между медициной вообще и военной медициной — в частности.

В самом деле, можно ли рассчитывать на высокий моральный дух тяжелораненого солдата, если сам он не в состоянии себе помочь, а ротный санитар появится неведомо когда. Можно ли мотивировать сокращение хотя бы на одного человека в роте санитаров только тем, что рот много?

Тоже нельзя: один процент смертности среди солдат и офицеров, умерших на поле боя от кровотечения, составлял в среднем более 140000 человек, а рот-то меньше в несколько раз. Это может делать только невежда в чисто военном деле, не говоря уже о военной медицине. Можно ли рассчитывать на большую результативность работы хирургов медико-санитарных батальонов и рот (в бригадах), если они оперируют раненых, поступивших к ним в своей основной массе к исходу суток после ранения? Нет, будет большая смертность и инвалидность! Можно ли было рассчитывать на хорошее медицинское обеспечение наступательных операций наших войск, в частности тех, которые несли большие боевые санитарные потери, в два и более раза превышавшие физические возможности личного состава медсанбатов, если начальник медицинской службы армии не располагает резервом сил и полевых подвижных госпиталей? Ответ однозначен.

Мы выиграли Великую Отечественную войну ранеными, из числа которых, а также других пораженных в боях было возвращено в строй 10 294 368 человек. Сообщаю читателям любопытный факт: у 25 солдат, принимавших участие в охране главных военных преступников на Нюрнбергском процессе, было 32 нашивки о ранениях!

Первые испытания. Г. К. Жуков говорит «спасибо!»

Изучение трудов Н. И. Пирогова сочеталось у меня с напряженной практической работой. Японская армия после неоднократного нарушения границ Монгольской Народной Республики 11 мая 1939 года начала без объявления войну. Ее пехота и кавалерия при поддержке артиллерии, танков и авиации открыли боевые действия против войск МНР, На помощь им в соответствии с Протоколом о взаимопомощи, подписанным правительствами МНР и СССР 12 марта 1936 года, пришли части Красной Армии.

В результате двухдневных боев противник был отброшен за реку Халхин-Гол. Пулями и осколками в схватках было ранено 198 человек. В то время медицинские подразделения и учреждения действовавшего там 57-го особого корпуса представляли только батальонные и полковые медицинские пункты. Ни медсанбатов, ни ППГ не было. Имелось два стационарных госпиталя на 200 коек по штату каждый — один в Улан-Баторе, другой в Баин-Тумени, но во втором фактически было только 80 коек. Хирургов не хватало. В баин-туменском госпитале, в сущности, был только один опытный хирург — военврач 2 ранга Ф. И. Исаков. Впоследствии он был активным участником Великой Отечественной войны и закончил ее армейским хирургом. В улан-баторском госпитале дело обстояло несколько лучше. Начальником медицинской части был хирург военврач 2 ранга З. Е. Смоляницкий, а начальником хирургического отделения — военврач 3 ранга М. И. Шрайбер, ученик профессора Н. А. Богораза, известного специалиста по восстановительной хирургии. Ординатором в отделении работал начинающий хирург П. Н. Иванов.

Кроме того, Улан-Батор был в тысяче километров от места боев, а Баин-Тумень — в пятистах. Поэтому 24 мая в Тамцаг-Булак, находившийся в 120 километрах, прибыла из улан-баторского госпиталя небольшая хирургическая группа во главе с военврачом 3 ранга П. Н. Ивановым и приступила к организации эвакогоспиталя на 100 коек на базе войсковых лазаретов 6-й кавалерийской дивизии МНРА и погранотряда. К госпиталю был прикомандирован военврач 3 ранга В. М. Лысак, работавший врачом в истребительном авиационном полку.

В этом важном пункте, куда поступали все раненые и больные, лечебно-эвакуационным обеспечением боевых действий войск руководил заместитель начальника медицинской службы 57-го особого корпуса военврач 2 ранга Г. И. Гаврилов.

Из тамцаг-булакского госпиталя раненых эвакуировали главным образом автотранспортом в баин-туменский госпиталь через Мотат-Сомон, где находился лазарет 8-й кавалерийской дивизии МНРА и был развернут питательный пункт.

Для оказания медицинской помощи непосредственно в районе боевых действий были развернуты медицинские пункты. Полковой пункт медицинской помощи (ППМП) 149-го стрелкового полка возглавлял хирург Ф. П. Нечипоренко. За время боев 28 и 29 мая пункт был вынужден менять свою дислокацию, чтобы избежать потерь от японской авиации. Но в то время полковая медслужба не имела в своем штате походной кухни, поэтому ППМП, перемещаясь, не мог отрываться от тыловых подразделений, имевших походные пищеблоки.

Командированный в Монголию из Куйбышевской военно-медицинской академии профессор бригадный врач М. Н.

Ахутин дал высокую оценку медицинской службе в целом, особо подчеркнув мужество и храбрость войсковых врачей, среднего и младшего медицинского персонала при оказании медицинской помощи непосредственно в районе боевых действий и самоотверженный труд хирургов, медицинских сестер, санитарок и жен начальствующего состава, работавших в госпиталях в Тамцаг-Булаке и Баин-Тумени. Однако незнание патологии боевой огнестрельной травмы, особенностей ее течения в условиях боевых действий войск привело к ошибкам. После хирургической обработки накладывались глухие швы на раны, которые почти во всех случаях гноились, швы частично расходились и заживления ран первичным натяжением не происходило. Правда, случаев инфекционных осложнений не было, что объяснялось тем, что в районе была песчаная, не тронутая человеком почва. Вторым серьезным недостатком являлась плохо заполнявшаяся медицинская документация на раненых, которые иногда эвакуировались без нее. Это затрудняло преемственное оказание медицинской помощи на этапах эвакуации.

В приказе по 57-му особому корпусу от 26 июня 1939 года работа медицинской службы была оценена положительно. Отмечались особо отличившиеся медики — врачи, сестры, санинструкторы, санитары, водители санитарных машин и жены начальствующего состава, принимавшие активное участие в работе госпиталей. Вместе с тем в приказе указывалось, что в одном из батальонов раненые в течение 16 часов не получали врачебной медицинской помощи. Обращалось внимание также на отсутствие правильно налаженной регистрации и медицинской документации как в передовом районе, так и в госпиталях. Для устранения недостатков командирам и комиссарам частей было приказано требовать от начальников медицинской службы разработки плана медицинского обеспечения и эвакуации раненых на каждую боевую операцию, не допуская промедления в оказании помощи раненым, а также ведения точного их учета и путей прохождения людей через все этапы эвакуации. Приказ подписали командир корпуса комкор Г. К. Жуков и военком дивизионный комиссар М. С. Никишев.

Для приема и организации лечения раненых на территории СССР по просьбе Военного совета Забайкальского военного округа Генеральный штаб разрешил держать 600 коек, в том числе 100 в Соловьевском эвакопункте.

С началом боевых действий резко увеличился объем хирургической работы. Стал разнообразным и сложным характер хирургических вмешательств, с которыми специалистам, работавшим в госпиталях на территории МНР, никогда не приходилось иметь дела. Сильно возросла потребность в хирургах, особенно в клиницистах-нейрохирургах, специалистах по челюстно-лицевой и глазной хирургии, которых в МНР не было.

Если необходимое усиление полевыми медицинскими учреждениями наших войск в Монголии проводилось одновременно с прибытием новых частей и соединений, то ликвидация недостатка в хирургах-специалистах требовала особого решения.

В это время на реке Халхин-Гол работала правительственная комиссия, которая ознакомилась с положением дел, в том числе с санитарно-гигиеническим состоянием войск и медицинским обеспечением их в период боевых действий. Было выявлено много недостатков. Я, как руководитель медицинской службы РККА, был предупрежден о неудовлетворительном состоянии медицинского обеспечения.

* * *

Ознакомившись с положением дел и учтя нехватку квалифицированных медицинских кадров, я доложил об этом наркому обороны Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову и просил его разрешения послать в МНР и в Забайкальский военный округ высококвалифицированных специалистов Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова — начальников кафедр, преподавателей, адъюнктов, ординаторов и даже слушателей и операционных сестер, снабдив их необходимым хирургическим инструментарием и медикаментами. Эта просьба обосновалась не только потребностью оказать помощь действовавшим в МНР войскам. Академия, ее профессорско-преподавательский состав нуждались в изучении характера современных боевых действий войск, структуры и тяжести боевых повреждений, организации и тактики их лечения. Разрешение наркома было получено.

В состав отряда из Военно-медицинской академии вошли начальник кафедры госпитальной хирургии профессор дивизионный врач С. С. Гирголав, ассистенты кафедры военврач 2 ранга Т. Я. Арьев и военврач 2 ранга С. Д. Локтионов, а также адъюнкт кафедры военврач 2 ранга В. В. Осипов, начальник кафедры стоматологии и челюстно-лицевой хирургии профессор бригадный врач Д. А. Энтин и адъюнкт кафедры В. В. Фиалковский, заместитель начальника кафедры ортопедии и травматологии профессор военврач 1 ранга С. А. Новотельнов, сотрудники кафедры Л. И. Крупко, Г. И. Гарибджанян и адъюнкт кафедры военврач 3 ранга А. В. Соснин, начальник кафедры общей хирургии профессор бригадный врач И. М. Тальман, начальник кафедры военно-полевой хирургии профессор бригадный врач Н. Н. Еланский, возглавивший группу в составе доцента кафедры военврача 2 ранга И. С. Колесникова, ассистентов кафедры военврачей 2 ранга М. А. Баренбаума, А. Я. Теребина и М. А. Момот, военврача 3 ранга В. М. Ситенко, адъюнкта кафедры отоларингологии С. М. Гордиенко. Кроме них в группу вошли 15 слушателей-старшекурсников. Выехали также доцент кафедры глазных болезней военврач 1 ранга Б. Л. Поляк, профессор кафедры нервных болезней военврач 1 ранга С. В. Гольман, профессор кафедры патологической анатомии военврач 1 ранга А. А. Васильев.

Военные события в МНР вызвали среди руководителей и научных работников клинических научно-исследовательских институтов большое желание принять участие в лечении раненых. Они обращались в ВСУ РККА с просьбой о командировании их сотрудников. В частности, в управлении лично побывали директор Всесоюзного института экспериментальной медицины Л. Н. Федоров и директор хирургической клиники профессор А. А. Вишневский. Они попросили командировать группу сотрудников клиники в составе профессоров А. А. Вишневского и В. А. Пшеничникова, научного сотрудника С. П. Протопопова и медицинской сестры П. Г. Косынковой. Эта просьба была удовлетворена. Кроме того, были командированы профессор Л. А. Корейша и научные сотрудники А. И. Арутюнов и С. К. Волков из Нейрохирургического института, профессор В. В. Гориневская, кандидат медицинских наук Скундина и ординатор А. В. Каплан из Института скорой помощи имени Н. В, Склифосовского, профессор Н. Н. Приоров из института травматологии и ортопедии Наркомздрава СССР, профессор П. П. Сельцовский из Института гематологии и переливания крови.

Так как от квалифицированного руководства хирургической помощью раненым во многом зависел успех медицинского обеспечения боевых действий войск, то в первой половине июня профессор М. Н. Ахутин был назначен в действовавшие в МНР войска в качестве хирурга-консультанта.

Учитывая особенности театра военных действий, время года, а также неразборчивость агрессора в средствах борьбы, ВСУ командировало в МНР и бригады специалистов эпидемиологов-бактериологов и токсикологов.

Прибытие в МНР и Забайкальский военный округ высоквалифицированных специалистов по всем разделам военно-полевой хирургии, а также по эпидемиологии, бактериологии и токсикологии весьма положительно сказалось на организации медицинского обеспечения боевых действий войск и научном уровне методической и лечебно-профилактической работы.

* * *

2 июля, сосредоточив значительные силы, японские войска вновь перешли в наступление и ночью форсировали реку Халхин-Гол. В районе горы Баин-Цаган развернулось трехсуточное встречное сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 400 танков и бронемашин. Ударная группировка японских захватчиков, прижатая к реке, была наголову разгромлена.

У нас имелись раненые в основном осколками артиллерийских снарядов, мин, гранат и авиабомб. В это время кроме батальонных и полковых медицинских пунктов были развернуты медико-санитарная рота 11-й танковой бригады и автохирургический отряд (АХО), превратившийся, по существу, в полевой подвижной госпиталь (ППГ). Бригадный медицинский пункт выполнял функции дивизионного. Туда эвакуировалась основная масса раненых. За 3 дня он принял 135 человек. Незначительную часть пострадавших эвакуировали из ППМ непосредственно в АХО.

Пустынная местность в районе боевых действий обусловливала неприменимость норм, определявших дислокацию медицинских подразделений частей и госпиталей. Все, что располагалось на поверхности земли или двигалось по дорогам в светлое время суток, видно было издалека, особенно с самолетов. Движение транспорта и его сосредоточение около медицинских учреждений становились объектом внимания вражеской авиации. Поэтому медпункты приходилось зарывать в землю и располагать на значительно большем расстоянии от передовой линии войск, чем это определялось уставами. Батальонные медицинские пункты, возглавлявшиеся в то время врачами, а не фельдшерами, основную свою работу проводили в «гнездах раненых», располагавшихся непосредственно за боевыми порядками.

После боев в районе горы Баин-Цаган японские войска предпринимали еще несколько попыток наступать, в частности 13 и 14, а также 25 и 26 июля, но все они заканчивались безуспешно.

С приездом в конце первой половины июля группы врачей-специалистов, операционных сестер и слушателей Военно-медицинской академии во главе с профессором бригадным врачом Н. Н. Еланским, а также специалистов, в частности группы профессора А. А. Вишневского, медицинское обеспечение боевых действий войск заметно улучшилось. Однако на территории Забайкальского военного округа все еще встречались трудности, обусловленные несвоевременной заявкой на формирование потребного количества госпиталей и коек в них. Кроме того, в ЗабВО недоставало врачей, особенно хирургов, и операционных сестер.

В июле санитарные потери составляли около 3500 человек, из них поступили в ЗабВО 2603. В это время в Чите и Улан-Удэ было дополнительно развернуто по 600 коек.

Во второй половине июля и первой половине августа велась подготовка к наступательной операции. Когда она начнется, мы не знали. Как подготовка, так и дата начала операции держались в строгом секрете. 29 августа я получил от начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова указание немедленно направить самолетом 11 хирургов в Иркутск, 11 — в Улан-Удэ и 9 — в Читу. Это неожиданное распоряжение вызвало у меня недоумение и разочарование. Нельзя было допустить даже на секунду мысль о том, что кто-то по незнанию боевой обстановки мог не учесть потребности в дополнительной коечной сети для обеспечения августовской наступательной операции. Для общей координации действий советских войск на Дальнем Востоке с Монгольской народно-революционной армией в Чите находилось фронтовое управление во главе с командармом 2 ранга Г. М. Штерном. В его составе был руководитель медицинской службы военврач 1 ранга С. В. Викторов. Если по какой-то причине была допущена ошибка, то ее можно было исправить. Это мог сделать только аппарат Генерального штаба, располагавший всеми необходимыми данными. 26 августа, на 7-й день наступательной операции, от Г. М. Штерна на имя Б. М. Шапошникова поступило донесение о том, что на 25 августа в госпиталях Забайкальского и Сибирского военных округов оставалось для раненых 1758 свободных коек. С начала наступления появилось более 5000 раненых, не менее 80 % которых были эвакуированы за пределы МНР. В связи с тем что бои продолжаются, хотя и с меньшими потерями, Г. М. Штерн считал необходимым немедленно развернуть в обоих округах госпитали на 3000 мест.

* * *

К сожалению, военное и медицинское руководство 57-го особого корпуса (в последующем 1-й армейской группы) рассмотрело только ту часть плана лечебно-эвакуационного обеспечения наступательной операции, которая касалась приема, эвакуации и лечения раненых на территории МНР, упустив из поля зрения территории ЗабВО и СибВО, являвшиеся с лечебно-эвакуационной точки зрения фронтовым тыловым районом армейской группы. В плане медицинского обеспечения операции не определялась потребность в коечной сети для приема раненых на территориях ЗабВО и СибВО до начала операции и не делалось заявок на дополнительное ее развертывание.

29 августа Г. М. Штерн обратился к Б. М. Шапошникову, прося распоряжения развернуть еще 1000 госпитальных коек. Вместе с тем было известно, что медицинская служба ЗабВО очень нуждалась во врачах-специалистах, особенно в хирургах-клиницистах: неоднократно поступали просьбы о присылке хирургов. И это понятно. В то время в Чите не было высшего медицинского учебного заведения. Среди врачей города клинически подготовленных хирургов было немного. Что же касается трудностей и сложностей, которые встречаются при лечении боевых ранений, то тогда я судил о них по результатам лечения больных в хирургической клинике. В связи с этим хочу несколько отвлечься от основного содержания главы.

В бытность слушателем академии мне выпала большая честь проходить специализацию в хирургической клинике, руководимой С. П. Федоровым. Это был знаменитый хирург и блестящий клиницист. Такое счастливое сочетание встречается не так часто. С. П. Федорову принадлежит заслуга в разработке хирургии желчевыводящих путей и урологии. На него, как «короля почек», была возложена задача оперировать С. Орджоникидзе, страдавшего туберкулезом почки. Для этой цели С. П. Федоров со своими ближайшими помощниками по кафедре и своим хирургическим инструментарием приехал из Ленинграда в Москву. Однако и у него в клинике иногда происходили ошибки в диагностике и лечении больных. Приведу два случая. Первый произошел с молодой женщиной. На амбулаторном приеме заместитель начальника кафедры профессор В. И. Добротворский поставил ей диагноз: «хронический аппендицит». С ним она и поступила в клинику. Мне было поручено вести эту больную. После необходимой подготовки я приступил к операции, но, не найдя червеобразного отростка, по приказанию профессора В. И. Добротворского поменялся местами со своим ассистентом, опытным хирургом. Больной был дан общий наркоз, и мой бывший ассистент продолжал операцию, но отростка тоже не нашел, несмотря на произведенное им расширение операционной раны. Операцию был вынужден продолжить сам В. И. Добротворский. Он установил, что у больной не было ни червеобразного отростка, ни нормальной слепой кишки. Установив, что у нее аномалия развития, он приказал нам зашить брюшную полость. Больную через 8–10 дней выписали. Этот случай настолько выбил меня из колеи, что я начал сомневаться в том, смогу ли вообще быть хирургом.

Второй случай был связан с одним из преподавателей кафедры акушерства и гинекологии академии. Больной третий раз находился в больнице с язвой желудка. Лечили его консервативно. Однажды воскресным вечером, работая в больнице имени К. Маркса вместе с Н. Н. Еланским, непосредственно отвечавшим за мою подготовку, я получил вызов из «гнойного» хирургического отделения и вместе с руководителем пошел в клинику. По дороге Еланский рассказал мне о больном. У него был нитевидный пульс вследствие обильного кровотечения. Н. Н. Еланский вызвал донора, взял у него кровь, перелил пациенту и приступил к операции. Еще один хирург и я ему ассистировали. Н. Н. Еланский вскрыл больному под местной анестезией брюшную полость и, сделав регионарную анестезию солнечного сплетения, удалил три четверти желудка. Но язвы в этой его части не оказалось. После этого он приступил к соединению остатка желудка с пищеводом. Во время наложения швов второму ассистенту показалось, что при проколе иглой кардиальной части желудка перед его глазами мелькнула темная точка. Н. Н. Еланский убрал наложенные швы, вывернул оставшуюся часть желудка и обнаружил у самого выхода пищевода язву размером с гривенник с зияющим посередине кровеносным сосудом.

После этого случая закончилась моя карьера будущего хирурга. Я пришел к убеждению, что это не моя профессия. Однако в душе у меня навсегда осталось чувство глубокого уважения к клинической медицине, к клиническому мышлению врача…

Но теперь перед моим воображением стояли не два сложных случая, а события на реке Халхин-Гол с сотнями случаев, да еще в таком разделе клинической медицины, каким является патология боевой огнестрельной травмы, ожогов, контузий и их комбинаций, с чем большинству врачей никогда не приходилось иметь дела. В то же время было ясно, что успех лечения, сведение к минимуму инвалидности и смертельных исходов среди раненых будут прежде всего зависеть от количества хорошо подготовленных и эрудированных хирургов, от их правильной расстановки и сработанности личного состава госпиталей.

* * *

На совещании руководителей медицинской службы ЗабВО, на котором присутствовали заместитель наркома здравоохранения РСФСР Л. Г. Вебер и дивизионный врач С. С. Гирголав, были приняты рекомендации, сводившиеся к тому, что читинские госпитали необходимо использовать для лечения тяжелораненых всех категорий с инфекционными осложнениями, а эвакуационные госпитали в Улан-Удэ — главным образом для лечения легкораненых, которые по окончании лечения возвратятся в строй, а в Иркутске — для всех категорий раненых без инфекционных осложнений. В ЭГ, расположенные на территории СибВО, рекомендовалось направлять раненых в челюсти, которым в последующем потребуются пластические операции, с ампутированными конечностями, кому потребуется протезирование, — в Томск, а военнослужащих с проникающими ранениями черепа, требующих дополнительного лечения, а также нуждающихся в восстановительных и пластических операциях, — в Новосибирск. Эти рекомендации были приняты после ознакомления с личным составом, действительными возможностями эвакогоспиталей, развернутых до начала августовской наступательной операции. Однако, как показал ход боев, эти медучреждения составляли меньше половины всех госпиталей, обеспечивавших лечение раненых в августе. После начала операции в ЗабВО и СибВО были дополнительно развернуты госпитали более чем на 6000 коек. В связи с этим направляемые из Читы военно-санитарные поезда нередко переадресовывались в другие города.

Судя по указанию начальника Генерального штаба о немедленном направлении хирургов в Иркутск, Улан-Удэ и Читу, можно было допустить, что он считал такой подход к решению медицинских вопросов нормальным. Но меня, как руководителя ВСУ, беспокоило то, что я не был поставлен в известность о подготовке к операции и не получил приказания представить предложения о мероприятиях по медицинскому обеспечению боевых действий. Прежде всего я в этом усматривал отсутствие достаточного внимания к медицинской службе и должностного понимания трудностей, связанных с формированием госпиталей, их обеспечением врачами-специалистами, хирургическим инструментом, медикаментами, не говоря уже о времени, необходимом для того, чтобы сработался личный состав, собранный из разных мест.

Хирургический госпиталь оправдает свое название, если он будет работать слаженно и четко, подобно часовому механизму, где раненые получают вовремя и на достаточно высоком уровне хирургическое лечение и надлежащий уход, особенно послеоперационный. Но для этого, кроме квалифицированных кадров, требуется время. Глубокая убежденность в том, что забота о раненых является делом и долгом не только медиков, но и командиров и штабов всех степеней, а также горячее желание предупредить упрощенное представление о медицинском обеспечении боевых действий войск побудили меня написать ответное письмо в Генеральный штаб, содержащее оценку состояния дел и принимаемых ВСУ мер. В нем говорилось, что с 22 по 27 августа ЗабВО возвратил из командировки раньше срока 10 квалифицированных хирургов и что в медицинском отношении боевая операция обеспечивается некомпетентно. Хирургов не хватает, нужно время, чтобы их найти. Вместе с тем я доложил, что в ближайшие два дня поездами в СибВО и ЗабВО для обеспечения новых формирований Наркомздрава направляются 55 хирургов и что я просил и буду еще просить Наркомздрав РСФСР подобрать хирургов для направления в эти округа. Мой ответ вызвал неудовольствие у руководства Генерального штаба. Б. М. Шапошников, всегда сдержанный и спокойный, на этот раз был раздражен и по телефону голосом, полным упрека, пообещал, что будет жаловаться наркому. Но, как видно, он передумал: нарком не вызывал меня по этому вопросу.

* * *

Наступательная операция наших войск, начатая 20 августа, закончилась 31 августа полным окружением и разгромом вражеских войск на территории МНР. Военно-медицинская служба, за исключением тыловых эвакогоспиталей, хорошо подготовилась к обеспечению больших действий. В период между июльской и августовской операциями наши войска пополнились полевыми медицинскими учреждениями, в частности медсанбатами, которые положены дивизиям по штату военного времени и впервые были на поле боя. Госпиталь в Тамцаг-Булаке, через который шел весь поток раненых и больных из действовавших войск, был расширен со 150 до 1100 коек. В нем было развернуто 12 отделений, из них 10 имели хирургический профиль, в том числе 8 оказывали специализированную хирургическую помощь.

В тамцаг-булакском госпитале работали многие хирурги-специалисты, в том числе военврач 2 ранга А. Я. Теребин из клиники военно-полевой хирургии Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова. Он вел одно из сложных хирургических отделений. Во время боев на Халхин-Голе госпиталем руководил очень энергичный и хорошо подготовленный, обладающий организаторскими способностями военврач 2 ранга Л. А. Ходорков.

К началу августовской наступательной операции было развернуто 2 полевых подвижных госпиталя. Первый работал под руководством профессора М. Н. Ахутина, вторым, усиленным бригадой Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, руководил профессор Н. Н. Еланский. Оба они отвечали также за оказание хирургической помощи в медучреждениях соединений, из которых проходила эвакуация раненых в возглавляемые ими госпитали.

М. Н. Ахутин и Н. Н. Еланский — воспитанники Военно-медицинской академии. Первый — ученик В. А. Оппеля, второй — С. П. Федорова. Они были разными по складу характера и по взаимоотношениям с подчиненными людьми. М. Н. Ахутину были присущи общительность, простота в обращении, но он стеснялся проявлять требовательность. Н. Н. Еланский был более сдержан в обращении, сух, немногословен, педантичен в обучении, внимателен к так называемым мелочам в работе ординаторов и сестер у перевязочного стола и у постели больного. У обоих было высоко развито чувство ответственности за порученное дело. Их роль в организации оказания хирургической помощи раненым в боевых действиях войск трудно переоценить.

Раненые и больные из госпиталей, находившихся на территории МНР, поступали главным образом в Читу. Около половины из них тамцаг-булакский госпиталь эвакуировал авиационным транспортом. Для этой цели использовались обратные рейсы самолетов ТБ-3 и частично пассажирские «дугласы». Каждый самолет ТБ-3 мог принять 6 лежачих и 13 сидячих раненых, а «дуглас» — 21 раненого в полулежачем положении. Под руководством представителя ВСУ П. П. Тимофеевского 5 самолетов ТБ-3 были приспособлены для эвакуации тяжелораненых. В них размещалось по 12–14 человек. К середине августа были также приспособлены три «Дугласа». Каждый из них принимал 18 тяжелораненых. Скорость «Дугласа» позволяла делать два рейса в сутки. Самолеты ТБ-3 делали рейс из Тамцаг-Булака в Читу за 7 часов. Погрузку в самолеты производили ночью, чтобы до рассвета пролететь районы, где имелась опасность встретиться с вражеской авиацией…

Наземная эвакуация имела ту особенность, что расстояния от одного медицинского этапа до другого измерялись сотнями километров. Из Тамцаг-Булака до Баин-Тумени — 300 километров. Это расстояние автомашины преодолевали за двое суток. Одними санитарными машинами обойтись было невозможно. Грузоподъемность их незначительная — 4 лежачих и 2 сидячих места. Для эвакуации раненых использовали грузовые машины, в частности ЗИС-5 и ГАЗ-АА. Первая вмещала 12–15, а вторая — 8–10 раненых.

Баин-туменский госпиталь играл значительную роль в лечебно-эвакуационном обеспечении боевых действий войск. Во время августовской операции он имел 450 коек для лечения и около 600 мест для эвакуации в Соловьевск, в 230 километрах от Тамцаг-Булака, где находился эвакопункт № 25, развернутый медицинской службой ЗабВО. Из баин-туменского госпиталя основную массу тяжелораненых эвакуировали также самолетами. В Читу было доставлено 4618 раненых, в улан-баторский госпиталь — 446 человек.

Автомобильный транспорт шел через Мотат-Сомон и Баин-Тумень, где находились команды выздоравливающих и эвакопитательные пункты. На станции Борзя всех раненых и больных погружали в военно-санитарные поезда и эвакуировали опять-таки главным образом в Читу. В баин-туменском и борзянском госпиталях оставляли раненых и больных, которым эвакуация была противопоказана. Легкораненых только частично задерживали в командах выздоравливающих, организованных в Мотат-Сомоне и Баин-Тумени. Самое большое количество их было в Мотат-Сомоне — 328 и в Баин-Тумени — 450 человек. Основную массу людей эвакуировали в Читу и в зависимости от состояния ран размещали в госпиталях или направляли в команды выздоравливающих при частях, расположенных в гарнизонах округа. Тамцаг-булакский, читинский и баин-туменский госпитали играли исключительно большую роль в приеме, эвакуационной сортировке и лечении раненых и больных. Абсолютная масса их прошла через эти госпитали. В основе лечебно-эвакуационного обеспечения лежала система этапного лечения. Раненых и больных начинали лечить в войсковых медицинских учреждениях и заканчивали лечение в госпиталях, дислоцированных в городах, расположенных вдоль Транссибирской железной дороги, в пределах ЗабВО и СибВО. При этом строго соблюдался принцип задержки на этапах эвакуации раненых, которым дальнейшая эвакуация по состоянию здоровья была противопоказана. Однако принцип оказания хирургической помощи, по В. А. Оппелю, «там и тогда, где и когда они в ней нуждались», не всегда выполнялся. Это обусловливалось значительными колебаниями санитарных потерь и объема хирургических вмешательств при одних и тех же возможностях медучреждений. Части левого фланга несли значительно большие потери, чем наступавшие в центре и на правом фланге.

Операция наших войск по окружению и уничтожению противника имела глубину 20–25 километров от реки Халхин-Гол до границы, которую части не переходили.

В вопросах медицинского обеспечения боевых действий тогда выявились недостатки, касавшиеся прежде всего мобилизационной работы, подготовки врачей в области военно-полевой хирургии. Ощущалась и нехватка хирургов, способных самостоятельно оперировать. Вместе с тем вырисовывались пути совершенствования организации медицинской службы и руководства оказанием хирургической помощи. Наконец, выявилось огромное значение авиационного санитарного транспорта в организации системы этапного лечения с эвакуацией по назначению.

Общие потери советско-монгольских войск на реке Халхин-Гол за период с 28 мая по 15 сентября 1939 года составили ранеными и убитыми более 9820, больными — 2225 человек[1]. Из числа больных в ЗабВО было эвакуировано только 639. Речь идет о больных, которые нуждались в госпитальном лечении. Такое соотношение между ранеными и больными потребовало для лечения больных только 12–15 % всей развернутой коечной сети, а не 45 %, как это планировалось до начала боевых действий. Однако приписка медицинского состава, заготовка медицинского имущества и хирургического инструментария, а также приспособление зданий для развертывания эвакогоспиталей осуществлялись с учетом запланированного соотношения. Это поставило в трудное положение медицинскую службу ЗабВО и здравоохранение Читинской области.