Старец Горы

– Ты хочешь сказать, что живот пляшет отдельно от тела? – удивился Ричард.

– Нет, шевалье, танцует женщина, прекрасная как вечерняя заря, а ее движения способны разбудить безумную страсть даже в одряхлевшем от старости мужчине.

– Ты разбудил мое любопытство, Андроник, – засмеялся Ричард. – Каир отныне станет моей путеводной звездой.

Перед ужином гостей приветствовала хозяйка. Во всяком случае, именно так назвал Адель де Менг благородный Боэмунд, вызвав тем самым некоторое замешательство среди шевалье. С другой стороны, как еще мог назвать граф Антиохийский женщину, родившую барону де Руси сына? К слову сказать, младенца, довольно крупного и крепкого на вид, благородная Адель держала на руках. По всем законам этот малый был бастардом, но если Лузарш признал его законным сыном, то значит быть по сему.

– И как зовут твоего сына, благородный Глеб?

– Владислав, я назвал его в честь своего отца.

Ужин прошел в непринужденной обстановке. Гвидо де Шамбли рассказал нурманам несколько забавных охотничьих историй, вывезенных им из далекой Франции. Больше всех над его рассказами смеялся почтенный Андроник, которого все-таки пригласили к ужину, хотя и усадили в самом конце стола среди сержантов. Рафик с удивлением обнаружил, что в дружине барона большинство составляют отнюдь не франки, а русы, выходцы из далекого Константинополя. Все они участвовали в освобождении Гроба Господня, но в их приверженности христианской вере у Андроника были большие сомнения.

– Русы почитают Христа, хотя и своих богов не забывают, – спокойно отозвался на его вопрос сержант с вполне христианским именем Василий.

– Выходит, ты не веришь в божественную природу Иисуса? – уточнил настырный рафик.

– Не мне судить, почтенный, – пожал плечами светловолосый и синеглазый рус. – А зовут меня не Василий, а Вузлев, впрочем, это, кажется, одно и тоже.

Андронику и прежде приходилось сталкиваться с русами, но в основном это были торговцы, люди степенные и слов на ветер не бросающие. Вузлев принадлежал к другой породе людей, его отец был варангом, дед витязем, служившим Тьмутараканским князьям.

– А зачем ты отправился в крестовый поход?

– Захотелось мир посмотреть и себя показать, – пожал широкими плечами Вузлев-Василий.

Андронику ничего другого не оставалось, как только руками развести. Все они, в сущности, были искателями добычи и приключений – и франки, и русы, и нурманы. А потому не будет в Сирии, Палестине и Кападокии покоя, пока эти люди топчут родную для Андроника землю.

Барону де Руси не понравился замысел Болдуина в отношении Мараша. По его мнению, нурманам не следовало затевать войну с христианской Арменией, ибо такавор Талак готов заключить союз с крестоносцами против сельджуков. Разговор этот происходил в покоях барона сразу после ужина и присутствовал при нем только почтенный Андроник. Зачем Боэмунд привел с собой этого кругленького и скользкого человечка, Глеб не понял, но возражать против причуды гостя не стал. Пока что Андроник тихо сидел в углу и с интересом разглядывал стены, обшитые ливанским кедром.

– Мне не нужен Мараш, но об истинной цели моего похода объявлять еще рано, – прояснил свою позицию Боэмунд и протянул барону свернутый в трубку кусок пергамента: – Прочти вот это.

Письмо было написано по-гречески, так что Глеб без труда разобрался в его содержании. Христиане Милитены молили благородного Боэмунда о помощи, обещая ему поддержку и живой силой и продовольствием в борьбе с эмиром Гази Гюлюштекином.

– Если нам удастся закрепиться на Анатолийском плато, то не багдадский халиф будет грозить нам войною, а мы ему.

– А сил у тебя хватит, благородный Боэмунд?

– Против эмира Гази хватит, – твердо произнес нурман, – но если к нему на помощь придет эмир Ридван, то у нас возникнут большие трудности. Именно поэтому, благородный Глеб, я прошу тебя о помощи. Ты разоришь окрестности Халеба и тем самым отвлечешь на себя внимание Ридвана.

– Риск, – покачал головой Лузарш, пристально при этом глядя на Андроника.

– У тебя за спиной будет замок Ульбаш, – напомнил Боэмунд. – Ты всегда сможешь укрыться за его стенами.

– Я не о себе говорю, а о тебе, благородный Боэмунд. Почему бы тебе не заручиться поддержкой Болдуина Эдесского?

– Нет, барон, – засмеялся нурман, – я и с тобой не хочу делиться своей удачей, а уж тем более с Бульонскими. Старший из них прибирает к рукам город за городом в Палестине и, по слухам, собирается жениться на византийской принцессе, дабы оспаривать власть у самого басилевса, а младший того и гляди захватит Багдад и объявит себя султаном.

– О какой принцессе идет речь? – насторожился Глеб.

– О правнучке Константина Монамаха, – пояснил услужливый Андроник, – той самой, что была замужем за Львом Диогеном. По слухам, в Константинополе очень озабочены планами благородного Готфрида.

– Интересно знать, – усмехнулся Лузарш, – откуда портной и толмач так хорошо осведомлен о константинопольских делах?

– Андроник был близким другом почтенного Самвела, оказавшего мне лично немало услуг, – пояснил Боэмунд.

– Я видел тебя в Иерусалиме, – вспомнил вдруг Глеб.

– Это правда, – подтвердил охотно Андроник. – Я шил котту и пелисон для благородной Марьицы по просьбе Ролана де Бове.

– Ты искусный портной, – кивнул барон.

– Я всегда к твоим услугам, благородный Глеб, – склонился в низком поклоне Андроник.

– Так мы договорились, барон? – спросил нетерпеливый Боэмунд.

– Мне потребуется неделя, чтобы собрать своих людей и перебросить их в замок Ульбаш.

– Хорошо, – кивнул головой нурман. – А через двадцать дней я возьму Милитену. Как зовут наглого эмира, решившего оспаривать у меня власть над Анатолией?

– Гази Гюлюштекин, – с готовностью откликнулся Андроник.

– Тем хуже для него, – надменно бросил нурман и решительно поднялся с места. – Желаю тебе удачи, благородный Глеб.

Гонец догнал Боэмунда у стен Мараша, одного из самых больших и богатых городов Киликии. У графа Антиохийского появился соблазн взять город, благо правитель Мараша не выказал доблести и готов был заплатить любую сумму, только бы избавить обывателей от ужасов войны. Будь у Боэмунда в запасе хотя бы месяц, он прибрал бы к рукам Мараш, не готовый к долгой осаде. К сожалению, времени у нурмана не было. Барон де Руси уже покинул берега Оронта и вторгся в Южную Сирию, разоряя городки подвластные Ридвану. Если верить гонцу, то благородный Глеб наголову разбил двухтысячный отряд сельджуков, высланный ему навстречу, и теперь уверенно продвигался к Халебу.

– Чего доброго барон возьмет логово Ридвана раньше, чем мы подойдем к стенам Милитены, – пошутил Боэмунд. – Очень даровитый человек.

– Однако не лишенный недостатков, – напомнил нурману Андроник.

– Ты нашел Леона де Менга? – строго глянул на словоохотливого портного граф.

– Это нетрудно было сделать, благородный Боэмунд, – немедленно откликнулся портной. – Виконта видели в свите графа Тулузского, собирающегося возглавить новый крестовый поход.

– Какой еще поход? – удивился нурман.

– Европа потрясена вашими успехами, граф, тысячи и тысячи доблестных рыцарей, возмечтав о славе и добыче, волной хлынули в Константинополь. Император Алексей сделает все от него зависящее, чтобы как можно скорее переправить их через Босфор, дабы нетерпеливые воины Христовы не привели в запустение его земли.

Весть была неприятной, с какой стороны не посмотри. На протяжении всех этих лет в Сирию и Палестину прибыло немало паломников, но это были в основном одиночки, неспособные повлиять на расклад сил, сложившийся на Востоке. В данном же случае речь шла о новом походе, во главе которого стояли амбициозные люди, жаждущие не только добычи, но и новых земель. И уж конечно благородный Раймунд не упустит случая, чтобы направить усилия новых воинов Христа в нужную для себя сторону. Сен-Жилль грезит о большом королевстве, включающем в себя Ливан и Северную Сирию, и ради достижения этой цели он пойдет на сделку не только с дьяволом, но и с византийским басилевсом. Благородному Боэмунду следует поторопиться с захватом Милитены, в противном случае его просто выметут не только с Анатолийского плато, но и из долины Оронта.

Боэмунд взял с собой в поход четыреста пятьдесят рыцарей, три тысячи конных сержантов и две тысячи пеших туркополов, набранных из местных жителей и выполнявших в его войске вспомогательные функции. Христиане Милитены обещали прислать ему в помощь тысячу конных и три тысячи пеших воинов. Имея под рукой такую силу Боэмунд, по словам Андроника, вполне мог рассчитывать на скорую и оглушительную победу. Ибо под началом у эмира Гази Гюлюштекина имелось не более шести тысяч воинов, из которых только пятую часть составляли тяжелые кавалеристы, облаченные в кольчуги и панцири, а остальные либо вообще обходились без защитного снаряжения, либо носили кожаные нагрудники, лишь местами покрытые стальными пластинами. Как правило, легкие кавалеристы не выдерживали удара рыцарской конницы и рассыпались при первом же натиске. Если верить Андронику, то до появления крестоносцев сельджукские и арабские эмиры обходились тысячью редко двумя тысячами вооруженных гвардейцев, служивших за плату. Это были хорошо обученные бойцы, для которых служба эмирам и бекам являлась источником существования. Любой богатый и знатный сельджук мог набрать дружину и навязать приглянувшемуся городу свои условия. Бывали, конечно, случаи, когда горожане, недовольные правлением эмира, прогоняли его прочь, но тут же на его месте появлялся другой, еще более жестокий и жадный. Заставить эмиров объединиться могла только воля султана или внешняя угроза. До прихода крестоносцев такой угрозой для сирийских сельджуков был фатимидский Египет. Мамелюки каирского халифа частенько брали верх над объединенным войском сельджукских эмиров, пока те не догадались привлекать на свою сторону кочевые племена. Правда, если битва принимала тяжелый и кровопролитный характер, туркмены обычно разворачивали коней и уходили в родные кочевья. Ибо на войне их интересовала только добыча, а подчинялись они только своим вождям и старейшинам. Именно туркмены наряду с сирийцами и составляли легкую конницу, быструю, мобильную, но, к сожалению для эмиров, не слишком стойкую в битве.

Боэмунд с большим интересом слушал осведомленного Андроника, благо свободного времени у них было более чем достаточно. Пока никто не потревожил нурманов, стремительно продвигавшихся от Мараша к Милитене. Андроник, утверждавший, что знает Анатолийское плато как свои пять пальцев, ни разу не дал повода Боэмунду усомниться в своих способностях проводника. Нурманы за время этого беспримерного похода не испытывали ни голода, ни жажды. Боэмунд уже жалел, что взял с собой обоз и пехоту, которые сильно тормозили движение его армии. Андроник посоветовал ему посадить пехоту на телеги, а продовольствие или раздать конникам, или выбросить благо до Милитены осталось не более двух переходов. Граф Антиохийский последовал разумному совету, что позволило нурманам значительно увеличить скорость передвижения. Неприятность случилось, когда до города было рукой подать. Благородный Ричард Ле Гуин, обладавший острым зрением, уверял, что видит стены Милитены, проступающие сквозь утреннюю дымку, но как раз в этот момент на нурманов, только что выбравшихся из ущелья, обрушилась стена дождя. Ливень был такой силы, что в двух шагах ничего не было видно. Крестоносцы пришпорили коней и бесформенной лавиной ринулись к ближайшему лесу, мечтая укрыться под его сенью от потоков льющейся с неба воды. Напрасно Боэмунд криком пытался удержать своих людей от опрометчивого шага, за раскатами грома его никто не услышал. Сельджуки, практически невидимые сквозь серую пелену дождя, атаковали нурманов, рассыпавшихся по равнине, со всех сторон. Стрелы падали на крестоносцев вперемешку с градом, и те далеко не сразу сообразили, что их атакуют. Боэмунд приказал герольдам трубить сбор и тем спас свою армию от окончательного разгрома. Потерявшие направление рыцари и сержанты, прикрываясь щитами от летящей смерти, сумели все-таки построиться в каре. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, а вместе с дождем исчезли и сарацины на быстрых как ветер конях. Нурманы в этой внезапной и нелепой битве среди потоков воды потеряли обоз и практически всех пехотинцев. Пятьдесят рыцарей и триста сержантов навсегда утонули в анатолийской грязи.

– Нам надо торопиться, – сказал Андроник впавшему в ярость Боэмунду. – Мы должны подойти к Милитене раньше, чем эмир Гази успеет перестроить свои ряды.

Боэмунд оставил две сотни сержантов во главе с шевалье Ле Гуином, дабы те позаботились о раненных и павших, а сам, во главе уцелевших нурманов, двинулся к городу, чьи крепкие стены теперь уже совершенно отчетливо виднелись у горизонта. Нурманам все-таки удалось опередить сельджуков. Эмир Сиваса Гази Гюлюштекин замешкался на подступах к Милитене, что позволило Боэмунду развернуть своих рыцарей и сержантов прямо перед городскими воротами, спиной ко рву. Позиция была удобной, и позволяла нурманам в случае неудачи укрыться за городской стеной, благо ворота Милитены уже распахнулись, а со стен города доносились до крестоносцев приветственные крики.

– Успели! – облегченно вздохнул Андроник. – Теперь город твой, благородный Боэмунд, а вмести с ним ты получишь контроль над Анатолийским плато.

– Я еще не одержал победу, – процедил сквозь зубы озабоченный нурман. – Сдается мне, что у эмира Гази сил больше, чем мы полагали.

– Так ведь и к тебе идет подмога, граф, – кивнул Андроник на городские ворота, из которых выезжали облаченные в кольчуги всадники. – Надо отдать должное милитенцам, они держат слово.

Нурманы переходили в атаку неспеша, медленно разгоняя своих тяжелых коней. Навстречу им с визгом ринулись туркмены эмира Гази, прежде, видимо, никогда не встречавшиеся в битве с крестоносцами. Сам Боэмунд в атаке не участвовал, он собирался дождаться милитенцев, чтобы с их помощью решить исход этого важного во всех отношениях сражения. Нурманы, как и предполагал граф Антиохийский, легко смяли туркменов, но их продвижение сразу же замедлилось, как только они уперлись в гвардейцев эмира Гази.

– Пора! – сказал Боэмунд, оборачиваясь к Андронику.

– Действительно пора, – согласился тот и огрел хлыстом резвого коня.

Град стрел обрушился на Боэмунда и его немногочисленную свиту. Рыцари падали один за другим, а потрясенный граф никак не мог взять в толк, откуда свалилась на него эта напасть. И только соприкоснувшись с землей, Боэмунд вдруг отчетливо осознал, что его предали. В нурманов стреляли милитенцы, которых граф в безумном ослеплении принял за своих союзников. Боэмунд попытался подняться с земли, но не сумел высвободить ногу из-под туши убитого коня. Взбесившегося графа скрутили раньше, чем он успел обнажить меч. Потом Боэмунда приподняли и посадили на коня, дабы он мог видеть, как гибнет нурманская слава, под свист сельджукских мечей. Крестоносцы были окружены турками со всех сторон, шансов на спасение у них практически не осталось. Однако опьяненные грядущей победой турки прозевали неожиданный удар двухсот сержантов Ричарда Ле Гуина, которые прорвали железное кольцо, душившее их товарищей, что позволило последним уйти от неминуемой смерти. Боэмунд усмехнулся и повернул голову в сторону почтенного Андроника, явно огорченного приключившейся с сельджуками неудачей:

– Ну что, портной, партия продолжается?

– Возможно, – невозмутимо отозвался тот. – Вот только играть ее нурманам предстоит без своего короля.

Глава 4 Да здравствует король!

О пленении Боэмунда Глеб узнал от Ридвана Халебского, выехавшего за стены родного города, дабы обсудить с предводителем крестоносцев положение дел. Эмир был облачен в расшитый золотом кафтан из византийского шелка поверх кольчуги и желтого цвета шаровары, заправленные в красные сапоги. Панцирем он в этот раз пренебрег, что можно было при желании считать жестом доверия к крестоносцам. Ридван уже давно перешагнул тридцатилетний рубеж, но не потерял природной силы и легкости в движениях. Его черные усы и бородка были тронуты сединой, но карие чуть прищуренные глаза по-прежнему светились молодым задором. Ридван свободно говорил по-гречески, так что никаких проблем в общении у Глеба с ним не возникло. Сельджуки, сопровождавшие эмира, остались сидеть в седлах, но сам эмир легко спрыгнул на землю как раз напротив барона де Руси. Глеб был без кольчуги, в одной лазоревой котте, достигавшей колен. У пояса барона висел меч в позолоченных ножнах, к которому Ридван проявил лестный интерес.

– Я много слышал о тебе, барон, и рад, что могу, наконец, взглянуть тебе прямо в глаза.

– Я тоже рад видеть у себя в гостях одного из самых доблестных воинов Востока, – вежливо отозвался Глеб.

Ридван чуть заметно улыбнулся, видимо оценил комплимент и, взяв барона под руку, отвел его в сторону.

– Мне жаль тебя огорчать, благородный Глеб, во время нашей первой встречи, но, думаю, ты простишь мне мою откровенность. Нурманы разбиты под Милитеной, а сам благородный Боэмунд пленен туркменами Гази Гюлюштекина.

– Быть того не может! – ахнул Лузарш.

– Все мы в руках Аллаха, – возвел глаза к небу Ридван. – Он дарует нам победы, он же обрекает нас на горчайшие поражения. Гюлюштекин заручился поддержкой Сукмана ибн Артука, эмира Хазанкейфа, собрал армию в десять тысяч сабель и заманил нурманов в ловушку. По моим сведениям, три тысячи нурманов нашли свою смерть под стенами Милитены.

Глеб хоть и был ошеломлен страшным известием, все-таки сохранил самообладание. Сомневаться в словах Ридвана у него не было причин. Вряд ли эмир Халеба рискнул бы выехать за ворота родного города, если бы получил известие о победе крестоносцев под Милитеной. А поражение Боэмунда давало Ридвану шанс заключить мир с бароном де Руси на приемлемых условиях и вернуть под свою руку земли, утраченные во время войны.

– Насколько я понимаю, ты не собирался штурмовать Халеб, – спокойно констатировал Ридван, глядя на мощные стены родного города. – А твой поход был затеян с одной целью – помешать нашему с эмиром Гази союзу. Ты достиг своей цели, благородный Глеб, но твой государь Боэмунд Антихойский допустил грубую оплошность, стоившую ему свободы. Ты собираешься продолжать войну, барон?

– Теперь в этом нет уже никакого смысла, – хмуро бросил Глеб.

– Приятно иметь дело с разумным человеком, – кивнул Ридван. – Позволь мне в знак глубочайшего уважения подарить тебе этого коня. Я купил его в Дамаске. Быть может, он недостаточно быстр, зато на редкость вынослив.

Вороной конь, которого по знаку эмира подвел один из его гвардейцев, действительно отличался редкими статями. Его широкая спина и тяжелый круп позволяли надеяться, что он без труда понесет на себя облаченного в доспехи всадника.

– Я принимаю твой дар, благородный Ридван, и в свою очередь прошу принять от меня этот мех в знак примирения и с надеждой на более счастливую встречу.

Ридван с интересом глянул на связку шкурок горностая и даже прицокнул языком от изумления. Мех на востоке вообще был дорог, а уж тем более такого высокого качества. Прежде Ридвану ничего подобного видеть не доводилось. Барон де Руси, похоже, очень щедрый и богатый человек, если позволяет себе делать врагам такие подарки.

В Антиохии очень скоро узнали о поражении нурманов под Милитеной. Обыватели заволновались, предчувствуя грядущие перемены. Город был переполнен византийскими и сельджукскими агентами, а потому можно было в любую минуту ждать бунта. Именно поэтому патриарх Антиохийский Рикульф, оставленный Боэмундом управлять городом, поспешил принять необходимые меры. Он вызвал к себе сенешаля де Марля, и приказал ему усилить охрану графского дворца и закрыть на время ворота цитадели. Томас де Марль был нормандцем, родившимся в Англии, к нурманам он пристал после отъезда на родину Роберта Короткие Штаны и не успел еще освоиться в свите нового сюзерена. Почему именно этому рыжеватому молодому человеку благородный Боэмунд поручил возглавить гарнизон Антиохии, Рикульф не знал, а выяснять причину было уже поздно. Томас де Марль слыл храбрым воином, но этим, пожалуй, его достоинства исчерпывались. Оказавшись в трудном положении, он откровенно растерялся. Под началом у сенешаля осталось всего пятьсот сержантов, а население города превышало пятьдесят тысяч человек. Конечно, удержать цитадель шевалье де Марль в любом случае сможет, но подавить грядущий бунт ему вряд ли под силу.

– Только что убили двух моих сержантов, – сказал де Марль дрогнувшим голосом. – Прямо перед воротами твоей усадьбы, святой отец.

– Ты покарал убийц? – холодно спросил патриарх.

– Их убили из-за угла, – рассердился Томас. – Лучники, стрелявшие в моих людей, ускользнули.

Шум за воротами патриаршей усадьбы нарастал, похоже, там собиралась толпа, настроенная на решительные действия. Рикульф вдруг с ужасом осознал, что Антиохия, взятая большой кровью и невероятными лишениями, может ускользнуть из рук крестоносцев в течение одного дня.

– В цитадели нет запасов продовольствия, – продолжал свой невеселый рассказ благородный Томас. – В лучшем случае мы продержимся там неделю, а потом нам придется есть своих лошадей. Даже если Готфрид Бульонский пошлет нам помощь, она подоспеет слишком поздно. Вопрос только в том, кто опередит лотарингцев – византийцы или сельджуки.

Патриарх Рикульф распахнул окно. Не приходилось сомневаться, что возбужденная толпа вот-вот перейдет к решительным действиям. И хотя усадьбу патриарха окружала почти двухметровая ограда, вряд ли она послужит серьезным препятствием для жаждущих добычи мародеров.

– Я готов выделить тебе тридцать арбалетчиков, святой отец, но этого не хватит, чтобы защитить твоих людей от насилия. Будет лучше, если ты укроешься с нами в цитадели.

Рикульф и сам понимал, что обречен на заклание. Но покидать город, доставшийся крестоносцам такой страшной ценою, ему не хотелось. У Рикульфа теплилась слабая надежда, что сан патриарха избавит его от насилия со стороны обывателей, большинство из которых были христианами, но, похоже, этой надежде не суждено сбыться.

– Странно, – поднял вдруг голову благородный Томас. – Шум как будто стихает.

Из-за фруктовых деревьев, украшавших сад, Рикульф не видел ворот, зато он явственно уловил скрип открывающихся створок. Однако воплей обезумевших грабителей патриарх так и не услышал, зато он увидел трех облаченных в кольчуги рыцарей уверенно шагающий по усыпанной морским песком дорожке. Одного из них Рикульф без труда опознал по лазоревому сюрко, небрежно наброшенному на плечи, и вздохнул с облегчением:

– Барон де Руси.

Благородный Глеб привел в Антиохию тысячу рыцарей и сержантов и по пути к патриаршему дворцу успел вздернуть на виселицу трех вожаков так и не состоявшегося бунта. После этого волнения в городе угасли сами собой. Полторы тысячи хорошо обученных воинов, это слишком много для обывателей, большинство из которых не стремилось к кровавой сваре.

– Благородному Боэмунду следовало бы создать схолу агентов, чтобы они отлавливали смутьянов раньше, чем те начнут возбуждать толпу, – сказал Глеб, входя в покои Рикульфа.

Патриарх и сенешаль промолчали. Барон де Руси не был нурманом, его отношения с благородным Боэмундом оставляли желать много лучшего, а потому он вполне мог прибрать к рукам богатейший город, воспользовавшись поражением своего сюзерена. Эта мысль промелькнула в голове Рикульфа раньше, чем он размашистым жестом благословил вошедших. Глеба сопровождали Гвидо де Шамбли и благородный Алдар, сенешаль замка Ульбаш, люди хорошо известные в среде крестоносцев, но не числившиеся среди преданных друзей Боэмунда.

– Я заключил мирный договор с Ридваном Халебским, – сообщил патриарху Глеб. – Думаю, что с этой стороны нам нечего опасаться. Остаются византийцы, засевшие в Латтакии. У них есть галеры, и они вполне способны заблокировать порт Святого Симеона.

– И что ты предлагаешь, барон? – откашлялся Томас де Марль.

– Я предлагаю отправить гонца к благородному Танкреду. Думаю, лучшего правителя на время отсутствия графа Боэмунда нам не найти.

Патриарх Рикульф вздохнул с облегчением. Все-таки у Глеба де Руси хватило ума не затевать усобицу на костях несчастных нурманов, и он принял единственно верное в создавшейся ситуации решение. Оставалось надеяться, что и благородный Танкред проявит мудрость и поспешит на помощь Антиохии, обезглавленной в результате неудачного похода. В конце концов, почему бы племяннику не сделать то, что не удалось воплотить в жизнь его дяде – создать в Северной Сирии сильное христианское королевство.

– Я напишу письмо благородному Танкреду, – кивнул патриарх Рикульф. – Думаю, граф Галилейский откликнется на наш призыв.

Смерть Готфрида Бульонского под стенами Хайфы явилась полной неожиданностью не только для его баронов, но и для патриарха Даимберта, готовившегося оспаривать у него власть. Защитник Гроба Господня производил впечатление очень здорового человека, и никто даже не мог предположить, что легкая простуда, подхваченная во время купания в море, сведет даровитого полководца в могилу. Даимберту, который как раз в эту минуту обдумывал хитроумный ход, позволявший расстроить брак Готфрида с благородной Марьицей, осталось только руками развести:

– Человек предполагает, а Бог располагает.

Шевалье де Картенель, привезший в Иерусалим горестную весть, пребывал в полной растерянности. А ведь благородному Годемару уже мерещился титул барона. Именно так Готфрид Бульонский намеревался отметить усилия своего преданного вассала, уже почти склонившего благородную даму к столь выгодному замужеству. В сущности, у Марьицы не было другого выхода. Ее пребывание в доме Венцелина фон Рюстова порождало множество слухов, нелестных для обоих. И хотя слухи были откровенно лживыми, это не мешало «осведомленным» людям обвинять Марьицу и Венцелина в прелюбодеянии. Картенель предполагал, что эти слухи распространяются не без ведома, а возможно и по прямому указанию патриарха. Даимберт старался опорочить правнучку императора Константина Мономаха еще до того, как она официально будет названа невестой Готфрида Бульонского. Патриарх дошел до того, что во всеуслышанье объявил византийцев еретиками и запретил паломникам из Константинополя доступ к святым для каждого христианина местам. Конечно, все понимали, что дело здесь не в византийцах, а все в той же Марьице, чей брак с Готфридом подрывал авторитет не столько Римской церкви, сколько самого Даимберта. А рождение наследника Бульонского и вовсе поставило бы крест на планах патриарха, превратить Иерусалим в вотчину папского престола.

Из резиденции патриарха, расположенной возле церкви Гроба Господня, Картенель направил свои стопы к бывшей мечети Аль-Акса, где обосновались бароны, составлявшие свиту Защитника Гроба Господня. Готфрид Бульонский, отправляясь в свой последний поход, оставил во главе гарнизона графа Рено де Туле и шевалье Андре де Водемона. Теперь этим двоим предстояло решить очень сложный вопрос престолонаследия в еще окончательно не оформившемся королевстве. Водемон, которого Картенель застал за разбором свитков, грудой лежащих на столе, уже знал о смерти Готфрида, а потому и взглянул на вошедшего шевалье с такой злостью, словно это именно Годемар был виноват в скоропостижной кончине несчастного Бульонского.