Помоги проекту - поделись книгой:
<…>
—
— Этот вопрос, наверное, больше в компетенции психологов. Сами же проблемы, которые мы ставим, вырастают из реальной жизни, из неких представлений о сущности гуманизма, о высших духовных ценностях. А сюжет — его можно брать из любого периода истории. Можно взять страшную гражданскую войну в Японии в XII веке или альбигойские войны. Суть же будет одна — ответственность человека перед самим собой, перед историей, перед человечеством. Мы видим и изображаем людей, которые живут, работают, читают, пишут под грузом этой ответственности. Те, кто его лишен, нам неинтересны.
—
— Мы пишем не научно-популярные книги и не этнографические романы. Нам важно современное научное мировоззрение. Конкретные знания в той или иной области могут помогать, а могут и мешать в работе.
— Я вспоминаю, как мы писали нашу первую повесть — «Страну багровых туч». Нам ужасно не нравились уже написанные космические эпопеи. Не нравились какие-то картонные герои, гуляющие по фантастической литературе. Нелепо получалось: летят в космосе два профессора и всю дорогу объясняют друг другу, как устроен космический корабль и что их ждет на чужой планете. Не роман, а популярная брошюра из серии «Есть ли жизнь на Марсе?». Или еще нелепее: перед полетом загружают в трюм космического корабля подарки со всей Земли и даже как венец несуразности мраморную глыбу с комнату величиной, из которой космонавты на Марсе изваяют себе памятники.
—
— А мы очень любили А. Дюма, и возник замысел создать современных мушкетеров, рыцарей без страха и упрека, но на уровне современных знаний, вооруженных по последнему слову техники.
<…>
—
— Сначала проблема — что-то происходит в мире, что-то тревожит, вызывает сочувствие или ненависть, любовь или жалость. Проблема употребления наркотиков как одного из основных факторов деградации человека вылилась в повесть «Хищные вещи века». «Жук в муравейнике», «За миллиард лет до конца света» — разговор об ответственности личности перед человечеством. «Понедельник начинается в субботу» — сказка об ученых, «Трудно быть богом» — роман о непрерывности истории и ответственности человека перед ней.
<…>
Необходимые пояснения
<…>
Третья же поездка была по части встреч и выступлений самой плодотворной: Аркадий Натанович трижды встречался в различных дворцах культуры Саратова и Энгельса с читателями, был гостем саратовского КЛФ «Отражение», беседовал с местными переводчиками. Это было в двадцатых числах июля 1985 года.
По итогам встреч удалось в 1985 и 1990 годах опубликовать в общей сложности 8 материалов, из них 5 — Р. Арбитманом и автором этих строк (три оригинальных и два — фрагменты более полных публикаций). При подготовке данного выпуска необходимо было решить, все ли эти тексты и в каком виде следует представить. Внимательно изучив как опубликованные версии выступлений, так и многочисленные фрагменты, никогда не попадавшие в печать, но оставшиеся в наших записях, мы пришли к наиболее, видимо, разумному решению: собрать ВСЕ имеющиеся у нас материалы встреч в три больших и достаточно самостоятельных блока, представляющих при этом в целом результаты всех пяти бесед и выступлений Аркадия Стругацкого с читателями и переводчиками нашего города в июле 1985 года.
<…>
Итак, все то, чем группа «Людены» располагает по визиту Аркадия Натановича Стругацкого в Саратов летом 1985 года, мы можем, наконец, с максимально доступной полнотой представить нашим читателям.
<…>
Встречи с интересными людьми, организованные обществом книголюбов, — не редкость для саратовцев. Но в июле им особенно повезло. Еще не успели обменяться мнениями о недавних выступлениях Булата Окуджавы, как стало известно, что в город приехал писатель-фантаст Аркадий Стругацкий.
<…> Интересно, что за последние четыре года Аркадий Натанович приезжает в Саратов уже третий раз.
«Связи мои с Саратовом необыкновенно прочны, — объясняет он. — Мне полюбился ваш город, здесь у меня много друзей. Очень люблю Волгу, а здесь хорошая Волга, широкая. К тому же — поездом к вам очень несложно добираться…»
<…>
А. СТРУГАЦКИЙ: Трудно и несправедливо было бы, видимо, с моей стороны строить свое отношение к людям исходя из того, читают ли они фантастику или нет. Есть такая гипотеза, что способности к чтению фантастики чем-то сродни врожденным музыкальным способностям. Я не могу винить людей, не любящих фантастику. Но есть люди, которые с отвращением относятся к фантастике современной, но с восторгом читают Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Кафку. Спросите знатока реалистической литературы, можно ли отнести к фантастике «Шагреневую кожу» Бальзака, — он наверняка будет в затруднении… А одну фантастику читают, по-моему, одни детишки, и рано или поздно у них развивается интерес к реалистической литературе. Что мне нравится в литературе? Как прозаик мне страшно нравится Окуджава. И слушать его пластинку для меня — праздник. А вот лично я с ним почти не знаком. Я очень любил Владимира Высоцкого, мы долго были большими друзьями, он часто пел у меня. Я считаю, что Высоцкий — это энциклопедия современной русской души, он насквозь социален, и любят его именно за это, а не за лирику.
Из современной советской литературы люблю А. Толстого, «военных» прозаиков — К. Симонова, Г. Бакланова, В. Быкова. Очень талантливая книга — «В августе 44-го» В. Богомолова. Люблю Ю. Трифонова. Еще осмелюсь сообщить (сижу достаточно далеко от вас и надеюсь от плевков не пострадать), что очень и очень люблю и ценю Пикуля. (кому это понравилось, те могут похлопать.) Мы с братом очень любим Булгакова. Булгаков как гора возвышается над нами и держит нас в тени своего гения. Литература — горный хребет, над которым торчат пики: Пушкин, толстой, Достоевский, а в наше время — Булгаков. Его романы — поистине волшебные книги. Он так велик, что даже не вызывает зависти, как нельзя завидовать господу богу. Но творчество Булгакова не успело оказать на нас влияния: мы слишком поздно прочитали «Мастера и Маргариту» и «Театральный роман», когда уже сформировались как писатели. Если бы эти книги попали в наши руки хотя бы на десять лет раньше, Стругацкие были бы другими… <…>
<…>
А. СТРУГАЦКИЙ: Наша новая повесть носит несколько, признаю, одиозное название «Хромая судьба». Да и ее содержание для нас, братьев Стругацких, необычно. Здесь нет ни контактов с иными цивилизациями, ни полетов в иные миры, здесь не ставятся морально-этические проблемы глобального масштаба. Действие происходит три года назад в зимней Москве. Герой повести — пожилой и довольно потрепанный жизнью рядовой московский писатель Феликс Сорокин, человек моего возраста и с моей же неудовлетворенностью работой. В центре повести — странные совпадения в его судьбе с тем, что он писал или собирался писать в своей жизни. Там некий институт лингвистических исследований Академии наук СССР заключает контракт с Союзом писателей (в повести он назван по-другому): каждый писатель должен представить в институт несколько страниц любого своего текста. Цель — якобы определение языковой энтропии. И вот наш герой направляется в этот дом на Банную…
Главное для нас — показать атмосферу тревоги, неуспокоенности, недовольства собой, в которой очутился наш герой, поняв, что многое из того, что он написал, он сделал глупо, бездарно и ненужно… В повести нет элементов автобиографичности, хотя многие описания там вполне реальны. В какой-то мере «Хромая судьба» сделана на материале моего жизненного опыта, точно так же, как, например, повесть «За миллиард лет до конца света» — на материале жизненного опыта Бориса Натановича, и действие там даже происходило в его квартире…
Что касается публикации «Хромой судьбы» — тут была одна история. Может быть, кто-нибудь из вас обратил внимание, что в десятом номере за 1983-й год редакция журнала «Звезда Востока» храбро опубликовала сообщение, что намерена в будущем году печатать Стругацких — а в том году, надо заметить, была объявлена свободная подписка. Задолго до этого я действительно вручил «Хромую судьбу» литературному агенту «Звезды Востока» — и он исчез. Через полгода мне позвонили в дверь, восточного вида человек молча вручил папку с рукописью и удалился. Спасибо, что вернули… А потом журнал дал этот самый анонс. Я, хоть и получил обратно рукопись, но грешным делом подумал: «А вдруг?», но… Как вы знаете, в 1984 году ни нашей «Хромой судьбы», ни новой повести братьев Вайнеров — а она тоже была объявлена у них на тот же год — в журнале опубликовано не было. Я потом встретил своего тезку Аркадия Вайнера в Доме кино и поинтересовался, что за вещи давали они. Выяснилось, что с Вайнерами было еще хуже: у них даже не было никаких разговоров с журналом. В общем, все это оказалось удочкой для простаков. Мы, впрочем, не теряем надежды рано или поздно нашу «Хромую судьбу» опубликовать.
Повести о Максиме Каммерере под названием «Островная Империя» у нас нет. Вообще, товарищи, остерегайтесь подделок! А то находятся некие темные дельцы, которые перепродают какие-то вещи, ставя на них нашу фамилию. Правда, в возникновении слухов, что написана новая повесть о приключениях Привалова в стране чудес, в известном смысле виноваты мы сами. У нас периодически возникает желание написать третью часть. Было много идей, написать хотелось бы, но все время это перебивалось какими-то другими стремлениями. А был, например, такой замысел: Привалов — дипломат, которого его друзья-волшебники выдвигают для ведения переговоров с нечистой силой… и тому подобное. Но, понимаете, «Понедельник начинается в субботу» писался в другую эпоху: и мы были моложе, и надежды излишние мы возлагали на научного работника. Но научный работник не оправдал наших надежд, он оказался таким же, как и все, ничуть не лучше. Так что возвращаться к бесшабашному веселью «Понедельника…» мы уже не сможем. Хотя технически мы могли бы написать вещь, и, может быть, сильнее «Сказки о тройке» с «Понедельником…». увы, не тот возраст. Слишком много пережито, слишком много понято…
Сейчас журнал «Знание — сила» публикует другую нашу повесть — «Волны гасят ветер», заключительную часть трилогии о Максиме Каммерере (после «Обитаемого острова» и «Жука в муравейнике»). Начало — в № 6, и печататься, видимо, будет долго. Журнал «Изобретатель и рационализатор» в июльском и августовском номерах публикует в несколько сокращенном виде наш сценарий «Пять ложек эликсира». Этот сценарий был написан по специальному заказу киностудии имени Довженко, каковая студия, доведя его «до полного совершенства», от него же и отказалась.
В настоящее время мы пока ни над чем не работаем: у нас сейчас интересы в кинематографе… кроме того, желательно попробовать свои силы и в театре, хотя это настолько непривычная для нас область, что не знаю уж, что получится. Мы написали для одного театра пьесу по «Трудно быть богом», но сейчас там обстоятельства изменились… Ведь когда пишешь прозаическую вещь, то надеешься, что когда-нибудь она будет опубликована, а когда сценарий или пьесу, то даже этой надежды нет. К нам сейчас, правда, поступает немало лестных предложений от театров, но почему-то чаще всего от кукольных…
<…>
А. СТРУГАЦКИЙ: Фантастическое кино — дело очень перспективное, это надо делать. Тем более что вид кинематографа, именуемого фантастическим, еще очень молод.
<…>
А недавно кинематографисты ФРГ вдруг возлюбили нашу повесть «Трудно быть богом» и предложили поставить остросюжетный фильм. Режиссер Фляйшман хочет ставить. А я убежден, что в ФРГ ничего хорошего не сделают — эту вещь надо ставить в СССР. Но вот у нас, видите ли, недостойны, а вот Фляйшман достоин. Написали они с Далем Орловым сценарий, а нас заставили подписать соответствующий договор на три года. Полтора года уже прошло, есть у меня надежда, что все это дело самопроизвольно изведут. Вот тогда и поговорим о советской экранизации.
А с экранизацией «Малыша» в ЧССР уже все кончилось, ничего не будет. Там на киностудии «Баррандов» сменилось руководство: пришел новый начальник (по слухам, до этого он возглавлял то ли пивзавод, то ли что-то вроде того) и сказал, что надо делать чешское кино, а все эти совместные постановки народу не нужны. Но я этим тоже доволен…[22]
<…>
А. СТРУГАЦКИЙ: Действие романа «Сказание о Ёсицунэ» происходит в XII веке. Здесь рассказывается о страшной и кровопролитной гражданской войне в Японии… Приступая к переводу, я вовсе не начинаю переводить предложение за предложением, абзац за абзацем. Переводу предшествует необходимая подготовительная работа. Она подобна отчасти той работе, которую мне приходится предварительно выполнять, когда я берусь за технические переводы. Например, когда мне надо было переводить много текстов из области цементного производства, я засел за русские тексты по той же тематике, мне пришлось разобраться в технологии, в устройствах цементных печей, и прочее, и прочее…
При переводе японской средневековой прозы (да и более поздних произведений) я должен сначала познакомиться с элементами японской истории соответствующего периода, с семиотикой японского костюма, убранства японского жилья, с вооружением воина — простого солдата и знатного самурая. Я должен точно знать обстановку того времени — вплоть до того, как тогда были одеты крестьяне или ремесленники. Мне надо представить, о чем вообще может идти речь в японском тексте, мне надо знать, что может быть, а что — невозможно. Я должен знать, что могут означать те или иные церемониалы и жесты, о чем может говорить простолюдин или тот, кто распоряжается его жизнью. В отличие от, скажем, переводчиков с английского, переводчик-японист должен сам «создать», подобрать нужную стилистику произведения. Оригинал может подсказать только степень сложности текста и — в лучшем случае — какими предложениями переводить, короткими или длинными. А диалоги, монологи — это надо будет искать в русской классической литературе, у Достоевского, Чехова, Салтыкова-Щедрина… Работа сложная, такая подготовка к переводу занимает не менее двух лет.
А вот, скажем, современную послевоенную литературу Японии переводить никаких сложностей не составляет. Но она мне не так интересна. Последние десятилетия литература — как и вся культура Японии — испытывает сильное влияние западной литературы, особенно США. Вообще, необычайно интересно специалисту было бы заняться такой темой — «Культурное влияние США на Японию»… Поэтому, кстати, последнее время не читаю японской фантастики, она слишком американизирована. Лучше уж я буду читать американскую фантастику…
<…>
А. СТРУГАЦКИЙ: Будущее фантастики я не могу прогнозировать, но насчет исчерпанности возможностей — это паника. Только на своей памяти я видел уже не одно такое «исчерпание». И ничего — живет… Сложность тут в другом, сложность — в издании. Некоторое время фантасты отечественные разделялись на «старых» и «молодых». Мы числим современную фантастику с 1957 года — не только потому, что в тот год был запущен первый спутник, но и потому, что в нашей стране вышла «Туманность Андромеды». Эта книга, как бы то ни было, родоначальник всей современной советской фантастики, отсюда пошло все разнообразие ее. Так вот, фантастику тогда издавали в основном Детгиз и «Молодая гвардия». В 60-е годы в «Молодой гвардии» подобрался великолепный коллектив умных и ценящих фантастику людей. Они были повивальными бабками советской фантастики, они стали отсекать примитивные и серые произведения, они сознательно шли на установку, что фантастика должна быть до некоторой степени интеллектуальной литературой. И вот на смену им пришла группа «мальчиков бледных со взором горящим», мало разбирающихся в фантастике, но пытавшихся создать некую «новую струю». И они ее создали… А настоящая интеллектуальная фантастика — книги Савченко, Днепрова, Ларионовой и многих других — остались без базы. Апологеты серой, примитивной фантастики закрыли пути для фантастики интеллектуальной, и появились уже не «интеллектуалы» и «простаки», а попросту издающиеся и неиздающиеся. Так в фантастике и определился нынешний очень сильный раскол — и нечувствительно для меня во главе одной из фракций поставили нас с Борисом Натановичем.
После разгрома советской фантастики в конце 60-х — начале 70-х годов «Молодая гвардия» сумела наладить некий конвейер, выпускающий равномерный и достаточно обильный по нашим масштабам поток НФ. Но литературное качество (да и прочие свойства) этой фантастики оставляет желать много лучшего. Нет, мы не в претензии к «Молодой гвардии» за то, что сколько-нибудь сложные произведения там отказываются брать. В конце концов, эта продукция имеет своего читателя, и не надо заставлять «Молодую гвардию» печатать весь диапазон фантастики — от примитива до вершин фантастического реализма. Люди там довольно безграмотные, они не смогли бы это сделать, если бы даже и захотели. Выкинуть их? Лучше не будет, ибо не будет базы для упрощенной фантастики, предназначенной для массового читателя. Беда в том, что и с другими издательствами взаимоотношения у нас, скажем, отвратительные. По существу, нет издательств, которые могут и хотят издавать литературную фантастику. Детгиз ограничен возрастными требованиями, «Знание» — необходимостью каких-то научно-технических обоснований чуть ли не в жюль-верновском духе. Надо бы создать новое издательство, ориентирующееся на настоящую художественную фантастику. Но те, к кому мы обращались, понятия о фантастике не имеют и говорят: «у вас есть „Детская литература“, „Знание“, „Молодая гвардия“ — чего же еще?!» А мы, например, для детей писать разучились, научно-техническую фантастику сочинять — тоже, а простачками прикидываться неохота. Вот и печатаемся в журналах…
<…>
—
— В повести «Жук в муравейнике» у нас два КОМКОНа. КОМКОН-1 — комиссия по контактам — совершенно фантастическая организация. Будет ли она существовать — вопрос. Возможно, будет, если обнаружатся инопланетные цивилизации. А вот КОМКОН-2 будет неизбежно, эта организация нужна. Контроль над увлекающимися учеными, в руках которых будут огромные мощности, необходим. Человек слаб, соблазн велик — нельзя давать ученым лишь то, что они хотят. Надо предвидеть такие ситуации… Все это, разумеется, будет тогда, когда человечество преодолеет все кризисы, поуспокоится, объединится — и к жизни неизбежно будет вызван КОМКОН-2.
—
— Нет, это вы мне ответьте, осуждаете ли вы поступок Сикорски! Я писал не для себя, а для вас. Поймите, мы ничего не «разжевываем» в своих вещах, и не ждите, скажем, некоего издания «Жука в муравейнике», где мы бы в каком-то комментарии изложили свое отношение. Думайте! Это вам задача на развитие мышления…
—
— А так ли уж они, Странники, нужны? Не знаю… Впрочем, читайте «Волны гасят ветер» — там будет о Странниках сколько душе угодно.
—
— Пожалуй, что нет. К сожалению, нам с Борисом Натановичем до сих пор не удалось создать такого героя, который был бы умнее нас самих.
<…>
—
— Наша критика и в реалистической прозе оставляет желать много лучшего, а в фантастике и вовсе… Что касается Палиевского, то все его выпады объясняются, смею вас уверить, совершенно не литературными причинами, а тем, что этот критик весьма злоуханная (да простится мне такой неологизм) личность с определенными симпатиями и антипатиями. А Шабанов — это в «Молодой гвардии», да? Да, там нам ставилось в вину, что Стругацкие-де обещаются в предисловии к «Жуку» показать коммунизм, а в «Жуке» коммунизмом и не пахнет, между тем как Стругацкие обещаются… и так далее. Очень неумное и очень наивное выступление. Глупость статьи была настолько ошеломляющей, что я одолел ее с третьего раза, а Борис Натанович вообще не одолел. Именно такие поносные и сколь угодно глупые статьи обычно предвещают большие неприятности и для автора, и для издательств, с которыми автор работает. Огульное охаивание вообще никогда не считалось добродетелью критика. К сожалению, любое количество положительных статей не имеет никакого значения, а одна самая глупая статья с отрицательными эмоциями будет тут же подхвачена теми, кто не хочет заниматься фантастикой или хочет держать ее во внелитературных рамках.
<…>
—
— Никак. У меня нет отношения к ним. Я не могу читать Казанцева — слишком уж много бумаги он занимает. И потом — я пожилой человек, мне волноваться вредно.
<…>
—
— Щербаков и Медведев — вообще не писатели. С Павловым — дело другое. Если бы не его, я бы сказал, болезненное самолюбие, он мог бы сложиться в очень хорошего писателя — вспомните первую книгу «Лунной Радуги»! Но редакторы «Молодой гвардии» оказали ему плохую услугу. (кстати, все редакторы там — выходцы, как правило, из Литинститута и писать совершенно не умеют.) Первые двое названных — безнадежны. Павлов же, возможно, еще станет настоящим писателем.
<…>
—
— Прогрессором в том понимании этого слова, которое придаем ему мы, то есть человеком, влияющим на историю человечества, обязан быть каждый писатель. И не только писатель. Любой школьный учитель, если учит добру, понятиям чести и справедливости, — своего рода Прогрессор. Хотя, конечно, встречаются и Регрессоры… Поскольку мы считаемся неплохими писателями, мы — Прогрессоры. Но первые две трети творческой биографии мы и не подозревали, что оказываем определенное влияние на человечество.
<…>
<…>
—
— Худо-бедно, но мы с Борисом, моим братом и соавтором, написали двадцать повестей. Они увидели свет в двадцати двух странах, выдержали полтораста изданий. За количественные, так сказать, показатели можно быть спокойным, а вот качественная сторона… Тут все не так просто.
Начинали мы с Борисом как фантасты-приключенцы, не чужды были нам и романтические веяния, что соответствовало нашим тогдашним убеждениям. От повести к повести усложнялась тематика, усложнялись характеры героев. Я могу ошибаться, но все же думаю: менялся не столько Аркадий Стругацкий (формирование человека, его характера заканчивается к 25 годам жизни), сколько мир вокруг Аркадия Стругацкого. С годами все труднее воспринимаешь перемены, которые молодежь принимает как должное, естественное, и даже оцениваешь новое критически (это не значит — отрицательно). Растет, я бы выразился так, внутреннее сопротивление жизненного материала, постигать его все труднее. И вот эти неподатливость, сопротивляемость становятся мощным стимулом творчества. Отсюда же проистекает наше горячее желание отразить в своих произведениях сложную тематику века нынешнего и века будущего, отразить ее, естественно, через человека, ибо нас в фантастике всегда интересовал и интересует прежде всего человек. Я и мой брат мало удовлетворены сделанным, нам все думается, что лучшая работа — впереди. Из того, что успели создать, более всего отвечают нашим собственным воззрениям на современную фантастику такие произведения, как «За миллиард лет до конца света», «Второе нашествие марсиан», «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер». Последняя повесть принята к публикации редакцией журнала «Знание — сила».
<…>
<…>
—
— как правило, мы действительно укладываемся в десять авторских листов. Самая большая наша повесть, по-моему, пятнадцатилистная. Видимо, больший объем не вмещается в воображение. Ведь каждая повесть — это маленький мир. А каждый мир фантастического произведения — это обязательно terra incognita, мир, который никто никогда не видел, мир, лежащий за пределами человеческого опыта. Мир, отличающийся присутствием небывалого или вовсе невозможного. Никто не знает, что это такое: мир, в который вторгся человек-невидимка; или мир далекого будущего; или мир, в котором приняли и расшифровали послание сверхцивилизации. А автор должен все детали этого мира, все его, так сказать, закоулки ясно представлять себе в любой момент работы. Иначе будет утрачена достоверность описываемых событий, а фантастическое произведение, лишенное достоверности, немногого стоит… Достоверность описываемого мира зиждется на деталях. Писатель-реалист эти детали берет из собственного опыта, он их просто вспоминает. Писатель-фантаст должен эти детали вообразить. Однако же воображение наше конечно, а значит, воображаемый нами мир не может быть и большим, и достоверным одновременно.
<…>
—
— Герой есть в значительной степени функция замысла. В зависимости от того или другого замысла выбираются те или иные герои. Обычно у нас читатель знает то же и только то, что знает главный герой. И ищет выхода из разнообразных тупиков и ловушек вместе с главным героем. И должен сделать свой выбор вместе с ним…
Такой подход, разумеется, накладывает определенные ограничения. Нельзя делать главного героя гением или суперменом. Дураком его делать можно, но, пожалуй, не очень интересно… Впрочем, и гения, и дурака изобразить, кроме того, еще и очень трудно. В мировой литературе таких примеров раз-два и обчелся…
Что ж касается имен действующих лиц, то мы берем их обычно из газет или из телефонных справочников, а иногда даже «вычисляем» с помощью программируемого микрокалькулятора.
<…>
Поделиться книгой: