Фантастика и Детективы 2014-12

Накинуть трос с трехлапым якорьком на фальшборт таинственного корабля ему удалось лишь с третьего раза. Всё же высота в пять этажей — если кому вздумалось бы строить такие высокие здания — это вовсе не ерунда. Хотя там, куда он добросил кошку, расстояние оказалось меньше, метров девять.

Первым взобрался самый молодой матрос, и скинул сверху веревочную лестницу, используемую на сейнере как шторм-трап. Шкипер пошел вторым, за ним старшина ловцов, потом уже остальные. Внизу остались лишь помощник и двое матросов, на случай всяких неожиданностей.

Когда они вскарабкались наверх, и собрались у борта, оглядываясь на кажущуюся отсюда игрушечной скорлупку «Пеликана», шкипер поднял руку и сказал:

— Не думаю, что нас бы пустили сюда, если бы желали зла. Мне представляется, это просто корабль, поэтому — меньше страха, больше любопытства, держитесь настороже, но не теряйте возможности узнать то, чего никто больше не узнает. Трое на бак, трое на ют, и двое со мной в трюм. Поднимите сюда три фонаря, по одному на каждую группу.

Уверенные и понятные всем распоряжения сделали своё дело. Люди перестали дрожать и ожидать каждую секунду какой-то страшной каверзы. Как только помощник отправил им полностью заправленные керосином фонари, они отправились в поиск. Возможно, в жизни матросов это был самый захватывающий со времен детства, — когда на чердаках покинутых прибрежных хижин они искали сокровища морских кочевников. Или когда лезли, пугаясь каждого звука и даже собственного дыхания, в каменные пещеры, где на стенах углем и сажей были нарисованы странные фигуры.

Корабль был одновременно и чердаком и каменной пещерой. Тем миром грёз, который приходит во снах, когда страх переходит в любопытство, любопытство — в искус, а искус — в ощущение счастья.

Здесь отсутствовали запахи. Будто всё вымерзло много лет назад. Люди тоже отсутствовали. Хотя когда-то явно пребывали на корабле, о чем сообщала то оброненная курительная трубка странной формы из странного красного дерева, то длинный рыбацкий нож, воткнутый в разделочную колоду, да там и оставленный. Ещё — следы рук на якорном вороте, точно такие, какие образуются на колодезных воротах. Гладкие, отполированные множеством прикосновений. Шкипер представил себе эту картину — десятка два матросов, вертящих ворот, чтобы поднять гигантский якорь. Только цепь обрывалась, и никакого якоря теперь не имелось и в помине, что было к лучшему, иначе корабль давно ушел бы на дно. То с кормы, то с носа корабля доносились короткие восклицания. Матросы постепенно обрастали уверенностью и деловитостью.

— Смотри! Что это за инструмент? Хитрая штука! — восклицал кто-то, подняв над головой странный прибор, состоящий из зрительной трубы и прикрепленной к ней полукруглой шкалой.

— А это что? Оружие? — недоверчиво тянул хитрое приспособление, напоминающее длинный деревянный шест с широкой лопастью на конце другой матрос.

— Сабля! Ну, и хороша же! — третий со свистом рассек воздух потускневшим клинком с наборной рукоятью.

Всё новые и новые находки будоражили. Все втайне начинали думать о таинственных сокровищах, находящихся в недрах корабля. Эта мысль легко читалась в глазах матросов и в их всё более уверенных жестах. Но шкипер искал нечто иное.

Крюйт-камера. Орудийная палуба. Пушки с горками ядер и с банниками, уложенными на специальные полки вместе с ветошью и сосудами с притиркой. Он видел такое лет двадцать назад, во время войны с Полосатыми Островами. Ему пришлось участвовать в той войне в должности младшего канонира. Вот и ещё доказательство, что экипаж тут, несомненно, был. И это никакие не демоны, а простые люди, сродни его матросам. Промасленная тряпица с отпечатком чьей-то пятерни. Шкипер приложил свою пятерню и усмехнулся:

— Моя-то побольше будет!

На полу — ни одной царапины от орудийных полозьев. Значит, корабль не принимал участия в боях. На стене — какая-то картинка, чьё-то лицо в обрамлении белого сияния, какие-то слова. Странно, но слова казались знакомыми, просто написанными какими-то невероятными буквами.

— Эй, Боно, ты у нас ученный, частенько забегаешь в хранилища редкостей. Иди-ка сюда! — позвал он старшину ловцов. — Как, по-твоему, что это такое?

— Ого! Старые письмена! Так писали предки, морские кочевники. Сейчас, попробую разгадать…

Некоторые буквы были знакомы, а вот некоторые представляли собой странные закорючки, тем не менее, спустя время, они смогли прочесть первое слово.

— Хранитель! Наверное, это их Бог, или Ангел, которого моряки просили о заступничестве в долгом плавании!

— Смотрите, Папаша Ло! А это морские карты!

Ловец высыпал на широкий стол несколько бумажных свитков, где изображались очертания суши, расчерченные на квадраты. Вот только очертания были совсем незнакомыми.

— Так они что же? Действительно приплыли из другого мира? И это их земли, их острова, их моря?

— Наверное. Прихвати с собой. Идем дальше.

— Я-то прихвачу. Но только что-то мне не нравится, — неожиданно насторожился ловец.

— А кому тут может понравиться? Это ведь как попасть в страшную сказку и побродить по ней, пока не вернулись чудовища. Хотя лично я убедился, что никакие они не чудовища, а такие же, как мы с тобой, люди…

— Не в этом дело, капитан. Корабль. Он шевелится, он оживает. Слышите? За бортом поднялся ветер. Его паруса спущены, вернее, там остались какие-то лохмотья, но всё равно, корпус слишком большой, ветер сможет вмять его в снег.

— Хорошо, пойдем быстрее. Если он провалится в море, я никогда себе не прощу, что не попытался понять все его тайны. Мне кажется, здесь мы найдем ответы на многие вопросы. А вот и то, что я искал. Капитанская каюта.

— Вы думаете, там сокровища?

— Я в этом уверен! — воскликнул шкипер, выковыривая замок широким рыбацким тесаком. А когда дверь распахнулась, благоговейно выдохнул, — вот они!

— Что? Что там? Украшения? Монеты? Камни? — протиснулся вслед за капитаном третий участник их маленького отряда, услыхав слово «сокровища».

— Нет. Книги.

Шкипер обвел каюту взглядом. На стене висел портрет — на этот раз не Бога, не ангела, а простого смертного, вероятней всего — портрет капитана корабля. Это был человек, чем-то похожий на шкипера. Такой же прищуренный чуть уставший взгляд, такие же выцветшие брови. Вот только цвет лица темнее. Капитан был изображен сидящим в кресле посреди цветущего сада. А вот сад был под стать райскому. Солнце заливало зеленую лужайку, на которой выставили круглый стол с резными ножками. С пушистого остролистного дерева свисала ветка, на которой сидела раскрашенная во все цвета радуги птица с длиннющим хвостом и хохолком на голове. Шкипер никогда в жизни не встречал ни таких деревьев, ни таких птиц. Ни такого яркого солнца.

— Это их мир, — положил на плечо руку старшина ловцов. — Наверное, там всегда тепло, и вьюги не рыщут в поисках жертв круглый год.

— Да, это их мир. Но где он находится? И отчего так отличается от нашего? Ведь не могли же они упасть с неба?

— Они могли прийти вместе с рождающимся снегом. Из-за края мира. С другой стороны Бездны.

— Гляди, Боно! Тут целый альбом!

Под руки шкиперу попалась толстая скатка рисунков, бережно обернутых в парчовую ткань. Каждый рисунок открывал кусочек странного и далекого мира, такого непохожего на мир Снега.

— Гляди, это их корабль! Вот, черные борта и три мачты! Только он…

На очередном холсте уверенной талантливой рукой был нарисован корабль, который плыл совсем по другому морю. Синему, живому, наполненному движением совершенно других волн — тягучих, плавных, с пенными гребнями. Вокруг корабля была вода. Много воды. Столько, что её хватило бы, чтобы полностью залить мир Снега.

— Им не нужны сноуборды. Они скользят по воде. У нас дети пускают корабли в лужах в теплые деньки. А у них, наверное, дети катаются по снегу на полозьях, как наши корабли. Мир наоборот!

— Но как это случилось? Отчего их мир — такой, а наш — совсем другой? Они что, живут прямо у нас под ногами? И ходят вниз головой? Ведь мир — плоскость, под которой пустота… — высказался матрос. — Все знают — с одной стороны Великая Темень, с другой — Великая Бездна…

— Возможно. Всё возможно, — задумчиво протянул шкипер, вглядываясь в следующий альбомный рисунок.

Группка детишек лепила из снега какое-то странное существо, похожее на снейка, — на двух больших шарах третий, маленький, только вместо зубастого рта и огромных глазниц маленькие глаза-пуговицы, палка-нос и вычерченная детской ручонкой улыбка. А на голове веселого существа — жестяной горшок. Ещё вместо длинных плавников — две короткие руки, в одной из которых метла. Дети смеются. Снег идет. Но это всё равно другой мир и другой снег. Не такой, что способен замести дом до крыши всего за минуту. И в небе уже светлеет в разрыве туч солнечный диск.

А потом шкипер наткнулся на другие книги. Только книги те были странными: страницы зажаты тяжелыми кожаными переплетами, которые инкрустированы разными узорами и прошиты медными нитями. Вдобавок ко всему, книги были прикреплены прочными стальными кольцами к стальной же цепи из достаточно крупных звеньев. Шкипер ковырнул ножом, но понял, что разрезать стальную цепь не получится. А она запиралась на массивный замок, ключа от которого нигде не было видно.

— Надо же, капитан берег свои книги лучше, чем прочие сокровища каюты, — усмехнулся Боно.

А шкипер замер. Потому что ему враз открылись все тайны мира. Рисунок был настолько четким и доходчивым, что дал ответ на все вопросы.

— Что это? — Пока матрос рыскал по каюте, проверяя каждую щель в поисках драгоценностей, и уже умыкнул в карман завалявшийся под столом перстень с кроваво-красным камнем, Боно распахнул глаза, вкушая вместе со шкипером невероятный плод тайных знаний.

— Это как печенье в форме ореха, жена моего помощника их печёт по праздникам. Вначале выпекают две скорлупки, затем вливают внутрь сладкую патоку и соединяют вместе. Получается подрумяненный орех. Только тут одну скорлупку сдвинули на треть, и получилась фигура… Фигура нашего мира! Смотри, Боно! Если бы мир был целым, он был бы похожим на шар. Но его половинки отчего-то сдвинулись! Если мы вверху, и у нас мир Снега, то он движется к краю, и падает с огромной высоты вниз, и там превращается в воду! И в мир той, другой половинки, он попадает в виде воды. Представляю, какой там водопад. Это похуже нашей Великой Темени. У нас просто лезет и лезет снег, подгоняемый ветром, а у них — вода…

— Страшно даже представить!

— Ты подожди, это не всё… Смотри дальше! Вот, вода, попадая в их мир, движется к другому краю…

Рядом раздался отчетливый скрип. Корпус гиганта дрогнул и поехал в сторону. Сразу же послышались крики поисковой команды.

— Шкипер! Корабль движется! Он оседает в море! Пора уходить!

Матрос, быстро поняв, что за опасность им угрожает, тут же выскочил из каюты, прихватив первое, что попалось под руку. Какую-то большую кружку с изогнутым тонким носиком. Старшина ловцов ухватил шкипера за руку и пытался вывести наружу. Но шкипер уже был зачарован тем, что ему открылось, и продолжал листать книгу, вышептывая слова и фразы.

— Пора уходить! Мы проваливаемся в море!

— Сейчас, сейчас, — словно в горячечном бреду частил Папаша Ло. — Смотри! Море движется, и доходит до края, это их Великая Бездна. И там рушится вниз, и пока летит к нам, превращается в снег. Потому он и рождается в Великой Темени. Только отчего снег и вода не залили и не засыпали пространство между сдвинутыми половинками… Ах, вот что! Они нарисовали, будто мир вращается! Что за ерунда… Неужели это всё взаправду? Снег не просто валится, его сдувает движением… Ага. Вот ещё. Внутри сдвинутых скорлупок мира какой-то огонь. Мы будто подогреваемся изнутри… Ну, точно, шахтеры говорили, что под землей становится всё теплее и теплее, а мы думали, что это близость ада. Если их половинка изнутри подогревается сильнее, то…

— Уходим, капитан! — Ловец перевязал талию шкипера веревкой, распахнул окно каюты и с ужасом увидел, как приближается поверхность моря. Из того, что говорил шкипер, он ничего не слушал и не понимал.

Море подступало, стало видно, как помощник шкипера отвел сейнер от обреченного корабля, и теперь, распластавшись по поверхности, цепляясь за раскиданные во все стороны шторм-трапы, к сейнеру ползут матросы и ловцы.

— Вот оно как… Дневник капитана. — Шкипер нашел следующее сокровище, и раскрыл его наугад. — Двадцать седьмой день пути. Течение ускоряется, ветер стих. На море штиль. Есть опасность, что мы совершенно собьемся с курса…

Ловец, обвязав вокруг себя другой конец веревки, выполз из иллюминатора на снег и тоже пополз. Оседание корабля замедлилось, но было ясно, что это ненадолго, и вскоре всё закончится.

— Эй, на сейнере! Шкипер остался в каюте, сам я не могу его вытащить. Поскорее несите все-все веревки!

Умничка Вейвул, — недаром Папаша Ло каждый раз брал его помощником, чувствуя, что из того выйдет добрый капитан, — подвел снежный сейнер впритирку к борту корабля и принялся отчаянно звать шкипера. Но ответа не было.

— День сороковой. Оправдываются самые худшие опасения. Корабль несёт к Великому Водопаду. По моим подсчётам, осталось всего пару дней, чтобы исправить ситуацию, я приказал спустить шлюпки и тащить корабль на мускульной тяге…

Команда сейнера собрала веревки и канаты. Помощник порывался кинуться в иллюминатор в каюту корабля-пришельца, но Боно его удержал. Потому что успел увидеть блеск в глазах шкипера, когда тот читал записи о другой стороны мира.

— Это не поможет. Будем надеяться, что нам хватит длины веревки вытащить Папашу Ло.

— Но отчего вы просто не захватили с собой все эти книги?

— Они сделали это раньше. Можно сказать, книги захватили нашего шкипера. Сейчас он пьянее всех пьяных и не управляет собой… А ещё, их просто невозможно вытащить… И знаешь, Вейвул, я понимаю нашего старика. Потому что там…

— Что там? Что? Он же погибнет!

— Значит, там есть то, ради чего можно погибнуть.

Корабль ещё на полметра ушел в море, и снег наполовину закрыл иллюминатор.

— Взялись! — скомандовал помощник. — Разом! Разом! Разом!

Но шкипер этого не слышал, он читал и читал, даже не понимая, что его только что протащило сквозь снег, и отломки деревянной рамы впились в широкие плечи, что он оказался снаружи каюты, а корабль вместе со всеми тайнами навсегда исчез с поверхности.

Единственное, что он смог прихватить с собой, — свиток с рисунками чужого мира. И горсть вырванных косо листов из капитанского дневника. Вот только ему всё равно никто не поверил. И прочие капитаны долго смеялись над историями про сдвинутые скорлупки мира, про мир, где в морях вместо снега вода. Про мир, который находится по ту сторону Снега. Мало ли, чего только не выдумает старый моряк, ушедший на покой.

И только дети верили Папаше Ло, когда собирались поиграть на снежной поляне перед его домиком. Ведь старик научил их делать смешного снежного человечка с метлой в руке и глазами-пуговицами. А сам в это время сидел у камина, укрыв пледом колени, рассматривая большой корабль, мчащийся по бесконечному лазурному морю. И даже не понимал, отчего же вдруг по щекам его нет-нет да и катилась старческая скупая слеза. Ведь это тяжко — быть единственным, кто знает, как устроен мир, и что он намного больше, чем думают все-все остальные.

Дети всё играли. Им было весело. И ещё они мечтали.

— Когда я вырасту, стану капитаном! И поплыву далеко-далеко!

— А я поплыву ещё дальше!

— А я дальше дальшего!

— А я до Края Мира!

А потом старик услышал волшебную фразу.

— А я поплыву за Край! В другой мир, пор ту сторону Снега!

И слёзы его исчезли…

Юлия Ткачева

_{13 января 1978 г.}

Ворон

Я помню, с чего всё началось. В тот день белая колесница, что зимней порой в самые страшные бури проносилась сквозь наш лес в снежном вихре, впервые несла на себе двоих. Те из лесных жителей, что были смелее и любопытнее прочих, выбрались тогда своих из нор и гнёзд, чтобы лучше разглядеть небывалое. Рядом с женщиной, правившей колесницей, сидело человеческое дитя. Ребёнок заворожено глядел в глаза своей спутнице, а она ласково улыбалась ему в ответ. Светлые волосы мальчишки были ничем не покрыты, снег лежал на плечах, ресницы опушил иней — но его это как будто ничуть не волновало.

Много времени спустя, когда стихла метель и улеглась снежная пыль, мы собрались, чтобы обсудить увиденное.

Я сказал:

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Для чего бы ей ни понадобился этот ребёнок, уверен, он понадобился для злых дел.

— Всё бы тебе каркать, — возразила мне белка, — может быть, она пощадила и взяла с собой этого мальчика потому, что у неё в сердце впервые шевельнулась любовь. Ты видел её улыбку? Так улыбается мать над колыбелью.

Остальные загалдели, соглашаясь с белкой — заяц, и олень, и синицы. Я решил было, что никто не разделит моих страхов, но тут заговорил лис:

— В сердце хозяйки льдов нет места для любви, — сказал он, и, услышав его голос, все остальные замолчали. — Я не уверен даже, что у неё вообще есть сердце. Мне кажется, ворон прав: надо ждать беды.

Желающих оспорить слова лиса не нашлось, но я видел, что многие не убеждены, просто не осмеливаются возразить.

Шли недели. Вопреки нашим страхам, день за днём не происходило ничего плохого. Напротив, холода пошли на убыль. Мы ждали суровых январских морозов — здесь, на самой границе ледяных пустошей, где даже летом лежал и не таял снег, в глухие зимние месяцы неизменно царствовала страшная стужа, заставлявшая всё живое забиться поглубже в укрытие, оцепенело съёжиться в комок и прижаться к себе подобным, бережно сохраняя остатки тепла до лучших времён.

Но в тот год мороз внезапно отступил. Стояли ясные, тёплые дни. Словно в преддверии весны, в ветвях перекликались птицы, а по лесным полянам скакали разыгравшиеся зайцы. И ни разу с того самого дня, как мы видели ребёнка, белая колесница не показывалась вблизи нашего леса.

— Ничего удивительного, — сказал мне лис. — Королева, должно быть, забавляется со своей новой игрушкой, позабыв на время о старых.

Белки, синицы и другие все громче уверяли друг друга в наступающих переменах к лучшему, твердя наперебой, что, по всему видать, настоящее живое дитя смягчило холодный нрав своей приемной матери.

Я слушал их болтовню, и, мало-помалу, собственные мрачные предчувствия начали казаться мне беспричинными. При ярком свете солнца, глядя, как тает снег на сосновых ветках, так легко было поверить в добрые вести!

Северная сторона леса, вплотную примыкавшая к бескрайним заснеженным равнинам, была мало пригодна для жизни. Землю здесь вымораживало ледяное дыхание пустошей, ветра дули сильнее и чаще, а бури нередко ломали деревья в яростных попытках сдвинуть границу между живыми и мертвыми землями дальше к югу. Сами деревья тут вырастали ниже, чем в других местах, кривыми, с узловатыми сучьями.

Один из таких сучьев я облюбовал для себя, чтобы сидеть на нем в погожие дни — а сейчас дни были сплошь погожими. Щурясь от солнца, я вглядывался в раскинувшиеся передо мной просторы, сияющие белизной. Где-то там, среди сугробов и торосов, стоял дворец хозяйки льдов. Сам я никогда его не видел: жители леса не заходили и не залетали на пустоши дальше, чем на несколько прыжков или взмахов крыльями.

Так было раньше, но не теперь. Я заметил несколько цепочек следов, уводивших из леса на открытое место. Заячьи, волчьи, оленьи. Я пожалел, что рядом со мной нет лиса. Он выругал бы глупое зверьё — и, пожалуй, отговорил бы меня от той глупости, что собирался совершить я сам.

Я расправил крылья, готовый сняться с ветки, чтобы лететь в сторону пустошей, но остановился, увидев на горизонте движущуюся фигуру. Кто-то шёл к лесу: может быть, один из тех зверей, чьи следы я видел, возвращался назад? Но через мгновение я разглядел человеческую фигуру, а ещё миг спустя увидел его целиком.

Он приближался слишком быстро. Не знаю, как такое могло быть. Он шёл пешком, размеренно поднимая и опуская ноги, и всё же с каждым шагом оказывался намного ближе, словно мчался гигантскими прыжками. С каждым шагом я мог видеть его все отчетливее и ощутил, как меня охватывает ужас.