Дом на берегу ночи

— Смотри, Лика, будь осторожна.

В этих словах заключалось следующее: родители погибли, теперь я отвечаю за тебя, будь осторожна с мальчиками, не торопись начинать взрослую жизнь, эти презервативы меня пугают, зачем их столько?

Лика, мотая головой с надетыми на нее наушниками, послала Ольге воздушный поцелуй. Значит, услышала ее сквозь рев пылесоса и звучащую в ее ушах музыку. Или просто улыбнулась ей, не вникая в ее слова, но догадываясь, о чем идет речь.

— Он нравится мне, Лика. Мне с ним хорошо.

— Хорошо, значит, живи. Мне-то, как ты понимаешь, все фиолетово. Только не позволяй ему сидеть на своей шее. Не корми его и не давай денег. Нехорошо это.

— Лика, я поговорить хотела. — Ольга, не желая слышать так точно подмеченные и озвученные сестрой свои собственные подозрения, быстро перевела разговор на другую тему. — Не нравится мне моя работа, в ресторан хочу пойти.

— Иди, конечно! — сразу же отреагировала Лика. — Там клево, бабки хорошие платят, мужики, правда, будут на тебя пялиться, предложения разные делать. Сама смотри.

И Ольга уволилась из хореографического училища, друзья помогли устроиться в ресторан «Русская тройка», где по пятницам «живую» музыку для очень специфичной постоянной публики играл скрипач Ваня Шульгин и виолончелистка Катя Шухман, остальные же дни играл пианист Лева Азаров, который как-то неожиданно женился и уехал в Москву и теперь играет в собственном ресторане тестя.

Она и не ожидала, что работа в таком маленьком ресторане (где собирались, в основном, немолодые уже бизнесмены, бывшее партийные или комсомольские работники, большие любители поностальгировать, слушая популярные в советское время романсы и эстрадные песни) будет приносить такой хороший доход. Кроме денег ей время от времени перепадала и еда, заботливо и с любовью уложенная в контейнеры Максимом Григорьевичем, шеф-поваром ресторана, влюбленным в нее высокой отеческой любовью за ее музыкальный талант. Пакет с едой или продуктами она находила практически каждый вечер в гардеробной, в тумбочке с ее нотами и туфлями.

Возвращалась Ольга далеко за полночь, уставшая, но с туго набитым кошельком и тяжелой сумкой. Ее всегда встречала заспанная Лика.

— Как же я по тебе соскучилась! — Лика обнимала ее, терлась, как котенок щекой о ее плечо. — Старичков развлекаешь? Ну-ну. Давай-ка, я тебе помогу.

— А где Виктор?

— Дрыхнет! Пожрал, футбол посмотрел, помылся и завалился. Ни посуду за собой не помыл, ни пол в ванной не подтер, даже полотенце мокрое не мог сунуть в стиральную машину, вконец обленился твой любовничек.

— Он работу никак не найдет, переживает сильно.

— Ой, да ладно! Он — переживает? Думаю, он вообще не знает, что это такое. Ладно, я не хочу о нем. Что ты там принесла?

— Отбивные, сырые, их надо пожарить. Еще пирожные, сыр… Ух ты, смотри, Лика, Макс положил нам оливковое масло!

— Вот кого надо было поселить в своей спальне, — вздохнула Лика. — У него семья есть?

— Кажется, есть. Не может у такого мужика не быть семьи. Он хороший, добрый, талантливый, к тому же — романтик. Ведь всем этим добром он расплачивается со мной за то, что я в свободное от заказов время играю его любимые песни. А он готовит свои шедевры на кухне и слушает меня одним ухом…

— Да, классную ты себе работу нашла, Оля. Держись за это место. Когда бы мы еще так пожировали? Мне противно только, что ты этого бездельника пригрела на своей груди. Пусть проваливает! Ты что, не можешь найти себе кого побогаче, посерьезнее, поумнее?

Стыдно было признаться Лике, что после нескольких ночей, проведенных в объятиях Виктора и насытившись новизной и подзабытыми ощущениями (которые уж никак нельзя было назвать любовными переживаниями), она остыла к нему, и единственное чувство, которое удерживало ее от того, чтобы расстаться с ним, была ответственность. Как щенка подобрала, обогрела, накормила, и теперь его куда? Снова на улицу, в дождь? На верную смерть?

— Ладно, я разберусь, что с ним делать… — ответила она Лике. — Ты-то как? Учишься? Все нормально?

— У меня проблемы по физике и химии, но меня Таня Евсеева, ты знаешь ее, наша отличница, подтягивает. Я ей прически делаю, краситься учу, а она растолковывает мне все формулы, заставляет зубрить… Думаю, что я смогу. Не дура же. Просто не могу принять все то, что в учебниках написано, не верю в эти валентности и прочее… Бред какой-то!

— Вот тебе деньги, купи себе что-нибудь из одежды, платье там, джинсы, кофточку… А ближе к зиме купим тебе шубу. Обязательно. На продуктах будем экономить, я же все приношу, кроме хлеба и сахара, вот скоплю, и купим.

— Если ты будешь этого неудачника кормить, то ничего не скопишь, а если и скопишь, то ему же и отдашь. Я тебя знаю. Он разводит тебя, придумывает разные проблемы, а ты ему веришь…

Ольга, услышав это, вспыхнула:

— Лика, ты что, подслушиваешь наши разговоры?

— Нет, конечно. Случайно услышала, как он говорил о своих детях, что одному из них понадобились лекарства, что жене нечем заплатить за квартиру и все такое… Тебе-то до них какое дело? Это чужая семья, чужие проблемы, чужая жизнь, наконец!

— Сказала же — разберусь! Думаешь, мне приятно все это выслушивать?

Виктор же, когда она после душа забиралась к нему под одеяло, даже не просыпался, еще глубже зарывался в постель, как-то по щенячьи поскуливая, и затихал, мол, не тревожьте меня.

В такие минуты Ольга, с одной стороны, обижалась, что Виктор даже не чувствует ее рядом, что у него нет желания ее обнять, приласкать, расспросить, как прошел вечер, с другой — она так уставала, что единственно, чего по-настоящему хотелось, так это поспать. Вот, успокаивая себя таким образом, она и засыпала. Один от него был толк — он, как живое существо, как кот, к примеру, грел постель.

…Погруженная в воспоминания, Ольга чуть не проехала Умет, мордовское село, превращенное предприимчивыми жителями в одну, тянущуюся вдоль трассы, столовую, «столицу дорожной кухни». Великое множество кафешек с грубоватыми названиями, вырванными из лексикона дальнобойщиков или просто из самой российской трудной жизни («Кормилица», «Поляна», «Тип-топ», «Фантазия», «Уют», «Светлана», «М5», «Ням-ням», «Вдали от жен», «У сестер», «Ё-моё»), было готово накормить каждого проезжающего путешественника, водителя свежей недорогой пищей и отменными шашлыками. Один аромат жарящегося на углях мяса будоражил, вызывал аппетит.

Ольга остановила машину рядом с одним из кафе, устроилась на открытой веранде за столиком с аккуратной чистой красной скатеркой, к ней сразу же подошла миловидная женщина в белом передничке, на бейджике имя «Танечка». Румяная, полненькая, ярко накрашенная. Ольга подумала, что она, вероятно, кормит уставших дальнобойщиков не только винегретом, гуляшом и котлетами, но и любовью. Почему бы и нет?

— У вас окрошка свежая? — Вот понимала, что покупать окрошку в общепите опасно, но устоять не могла. Дома такая все равно не получается. Сладковатая, густая, необыкновенная, острая!

— У нас отличная окрошка! И сметанка к ней домашняя, деревенская. Живот не заболит, не бойтесь.

— Вас тут проверяют, хотите сказать? — усмехнулась Ольга, недоверчиво поглядывая на дверь, ведущую в кухню. — Люди поели, уехали, когда еще вернутся…

— Если отравим кого — к нам больше не придут, мы останемся без работы. Да и посетители наши — народ простой, если что — пристрелят, на фиг… Долго разбираться не станут.

Прозвучало довольно убедительно.

— Тогда еще шашлык, компот и плюшки. — Ольга проводила взглядом женщину в белой поварской куртке и марлевом колпаке на голове, скрывшуюся за дверями кухни с большим подносом горячих, распространяющих ванильный аромат, плюшек с сахарной посыпкой.

После сытного обеда, который отвлек ее на время от невеселых мыслей и воспоминаний, Ольга спросила официантку Танечку, где здесь можно выспаться. Чтобы комната была с кондиционером и чтобы мужики по соседству не шумели.

— Я сейчас покажу! Пойдемте за мной!

Она и показала на хорошо просматриваемое с террасы небольшое, красного кирпича, одноэтажное строение за соснами. Новенькая металлическая крыша зеркально отражала небо.

— Это что, гостиница такая? Больше похожа, извините, на курятник…

— Это не курятник, там раньше мастерская была, «развал, схождение», потом хозяин женился на одной литовке, и та увезла его в Литву, — шагая в сторону леса, говорила, опустив голову, Танечка.

Она вдруг остановилась, и Ольга, засмотревшаяся на верхушки сосен, в которых запуталось солнце, чуть не налетела на нее.

— Ее звали Юрате, — сказала Танечка.

— Кого? — не поняла Ольга.

— Литовку ту. Знаете, так, ничего особенного. Ну, правда, блондинка натуральная. Но не худенькая, а плотная. Видно, что сильная женщина. И умная. А еще у нее машина — навороченный джип, стоимостью, как все кафешки Умета. Валера ей джип-то подремонтировал, ну она и отблагодарила его. Часы золотые ему подарила. Сказала, что влюбилась в него. Позвала с собой в Клайпеду. Она гордая. Сказала, села на машину и уехала. Он три дня думал, потом мастерскую запер, пришел ко мне и говорит: не могу без нее. Только о ней и думаю. Совета у меня, значится, спрашивает!

Ольга слушала и представляла себе Клайпеду, которую видела лишь по фотографиям одной своей знакомой, набережную, а на ней — черный большой джип, за рулем которого сидит серьезная, с длинными белыми волосами женщина лет тридцати — Юрате. Сидит, смотрит на море и ждет русского Валеру из мордовского села Умет.

— Короче, уехал он. А мне сказал: «Ты, Танечка, не держи на меня зла. Деньги я на сына, Дениску, буду тебе присылать каждый месяц. И все — уехал. Это потом мне мужики рассказали, как он там устроился. Очень даже неплохо. Юрате — не простая женщина. У нее два рыболовных судна, на котором рыбаки ловят треску, камбалу, лосося и корюшку. Есть своя коптильня, где они эту рыбу коптят, а дочери своей она подарила на совершеннолетие небольшую сыроварню.

Ольга вдруг поняла, что Танечке не так важно было поселить ее, как просто поговорить, поделиться своей бабской болью. Причем она разговаривала с ней так, словно они давно были знакомы, и Таня как бы уже рассказывала ей о своих отношениях с хозяином мастерской Валерием, и что Ольга просто должна была знать, что Валера — никто иной, как отец ее Дениски. И вот теперь, получается, он влюбился в литовку Юрате и живет с ней в Клайпеде. Ничего себе поворот!

— Тварь! — вдруг вырвалось у Ольги, и она почувствовала, как краснеет.

— А!.. — Танечка отмахнулась от застрявшего в ее воспоминаниях Валеры, как от мухи. — Все они такие. Подлые предатели.

— А мастерская?

— Мне ее оставил. Подписал все чин-чином, у нотариуса. Потом деньги прислал, ну я и начала ремонт. За два месяца из развалюхи вот такую конфетку сделала! — Они уже подошли к домику, и Танечка с любовью погладила ладошкой стену.

Ольге стало стыдно, что она назвала «гостиницу» курятником.

— Вот, четыре комнатки, все с ванной комнатой, сдаю по часам, могу и на ночь. Очень удобно. Людям иногда так поспать хочется, отдохнуть, чтобы не уснуть за рулем. Жить-то как-то надо. Вот только стирки много, после каждого гостя постель меняю. Но мне из Москвы привозят дешевое постельное белье… Входите, сейчас налево, открываем дверь!

Комнатка была маленькая, с двуспальной кроватью, застланной клетчатым пледом, с журнальным столиком, креслом, двумя стульями и шкафом. Белая пластиковая дверь в углу вела в ванную.

Темно-красные занавески на окне почти не впускали свет, что было очень кстати — просто идеальные условия для сна.

— Спите, сколько хотите, — как-то устало улыбнулась Танечка. Простая русская баба, покинутая отравленным романтикой автослесарем Валерой, который теперь жил новой, сытой и обеспеченной жизнью в красивой, пахнущей морем и копченой корюшкой Клайпеде, любовался белыми волосами своей Юрате, а раз в месяц шел в банк, чтобы отправить несколько сот евро своему сынишке в Умет.

— Вы молодец! — сказала Ольга. — Вам надо забыть Валеру. Так будет легче жить.

— Да я знаю… Но не получается… Ну, все, отдыхайте!

И она быстро вышла из комнаты.

7. Римма. 2014 г

— Глазам своим не верю! Римма?! Римка!!!

Следователь Андрей Васильевич Борисов поднялся со своего места, чтобы встретить свою одноклассницу.

— Андрюшка! Как же я рада тебя видеть!

— А я как!

Они обнялись, как старые добрые друзья.

— Садись, я сейчас тебе чаю сделаю! Или кофе?

Он был невысоким, полненьким мужчиной, лысоватым, с мелкими темными кудряшками на висках и затылке. Глаза карие, добрые, в мягком прищуре. Когда он улыбался, видны были мелкие ровные зубки.

В классе его не обижали, хотя он сильно отставал в росте и мог бы стать мишенью для насмешек. Главным его достоинством были мозги, благодаря которым он без видимых усилий стал отличником. Еще он был очень добрым, всегда всем делился с товарищами, которые нередко злоупотребляли этим. Андрейка Борисов любил покушать, и у него в ранце всегда можно было найти пакет с бутербродами, конфеты, шоколадки, яблоки и другую вкусноту.

Тем не менее его плотное телосложение не мешало ему быстро бегать, прыгать, заниматься легкой атлетикой. Обливаясь потом, он вполне удовлетворительно сдавал школьные спортивные нормы, а на переменах так носился по коридорам, что напоминал летящий мяч.

Все знали, что он коллекционировал холодное оружие: ножи, кинжалы, сабли, рапиры, кортики, которые добывал самыми немыслимыми путями. В большинстве случаев покупал, зарабатывая деньги разгрузкой продуктов в гастрономе, или же обменивал на них свои детские сокровища. Понятное дело, что поначалу его коллекция была детской, в которой было много кухонных и перочинных ножей, игрушечных сабель и кинжалов, но по мере взросления взрослела и его коллекция. Сначала в ней появились интересные военные вещицы, которые ему достались по наследству от прадеда-фронтовика, потом родители разрешили ему обменять старый, второй по счету, никому не нужный сарай за домом, на коллекцию настоящих кинжалов, украшенных слоновой костью и серебром, перламутром и даже перьями! С этой коллекцией, принадлежавшей покойному дяде, без сожаления расстался их сосед-грибник, который давно положил глаз на заброшенный сарайчик с просторным погребом, где он собирался хранить свои соленые грузди и маслята.

Андрей окончил юридический факультет университета в областном центре и вернулся в родной город Калину, где его взяли оперативником в уголовный розыск. Вот тогда-то всем, кто знал Борисова, и стало ясно, насколько рано из Андрейки с его тягой к оружию стал формироваться настоящий мужчина, бесстрашный, решительный, мужественный и ответственный. Об Андрее Борисове часто писали местные газеты, у него брали интервью, заведомо зная, что о чем бы он ни рассказывал, в конце призывал людей верить милиции и уголовному розыску и чтобы население города не боялось сообщать в органы о правонарушениях.

На него три раза покушались, один раз ранили, он едва остался жив, после чего ему пришлось из оперативников перейти в следователи прокуратуры. Но и на этой должности Андрея редко можно было застать в кабинете, его скромную машину, битую-перебитую, в нескольких местах простреленную, часто видели в Калине, на шоссе, в селах, областном центре, возле зданий прокуратуры, суда, следственного изолятора, тюрьмы и, конечно же, у дверей маленького ресторана «Три толстяка», которым владела его жена Ирина Борисова, бойкая предприимчивая молодая особа, дочка директора цементного завода.

Римму и Андрея связывала нежная дружба. В свое время Римма, еще подростком, вернувшись из Крыма, привезла ему оттуда в подарок купленный на базаре у какого-то старика, торгующего домашним вином и чурчхелой, маленький нож, украшенный серебряными дракончиками, как оказалось потом, персидский, старинный.

— Ты не представляешь себе, как же я рад тебя видеть! — продолжал восклицать обрадованный ее приходом Андрей, суетясь возле шкафчика с чаем и чашками. — Ты стала очень красивой! Как у тебя дела? Чем занимаешься? Преподаешь в университете?

— Да, преподаю. Театром вот увлеклась, пьесы пишу. Хочу организовать детский самодеятельный театр, записалась уже к мэру, хочу поговорить с ним о помещении, присмотрела кое-что…

— Если тебе какая помощь нужна, ты только скажи, у меня связи, друзья…

— Спасибо, конечно, но сначала я попробую официально, а там уж посмотрим… Андрей, я к тебе по другому делу.

— Случилось что? Ко мне просто так на чашку чая редко кто заходит. В прошлом году Сашка Звонарев был, к примеру, так его квартиру обчистили… Воров, заметь, мы нашли! Брат же его и обнес! Но что-то я отвлекся… Слушаю тебя, Риммочка! Вот чай, зефир…

— Мне надо задать тебе несколько вопросов, но с условием, что ты не станешь задавать встречных, идет?

— Интересно… — Андрей состроил уморительную гримасу. — Звучит интригующе. Хорошо, обещаю. Хотя нет, не обещаю. Задавать вопросы — это профессиональное. Просто ты можешь не отвечать.

— Меня интересует сводка происшествий за июнь 2009 года. Кто пропал, погиб…

— Хорошо, я раздобуду тебе такие сведения. Больше ты мне ничего не хочешь рассказать?

— Просто не имею права, понимаешь? Это не моя тайна. Мне нужно проверить одного человека. От того, что ты мне расскажешь, будет зависеть жизнь двух людей.