Дом на берегу ночи

Они так кричали, что разбудили Лику.

Сонная, растрепанная, в розовой детской пижамке, она стояла на пороге своей комнаты и щурилась от яркого света.

— Вы чего, обалдели? — спросила она еще не проснувшимся голосом. — Чего орете-то на весь дом? Что случилось?

Ольга посмотрела на нее виновато. Да, она чувствовала свою вину за то, что привела в дом мужчину, которого стыдилась, за которого ей было всегда неудобно перед терпеливой и послушной младшей сестренкой.

— Что за проблемы? — спросила Лика. Она, подтягивая широкие, спадавшие на ходу, пижамные штанишки, отправилась за Ольгой на кухню, открыла холодильник и достала коробку с молоком. Плеснула в стакан, выпила и вытерла рукавом губы. Подняла на сестру свои ясные глаза. — Чего спать не даете?

— Лика. — Ольга схватила Лику за руку и притянула к себе. — У него долг. Его могут убить. Он, идиот, поручился за какого-то мужика, друга, а тот сбежал. Долг огромный — два миллиона рублей!

— Так забей! — отмахнулась Лика. — Это его проблемы. Его долги. Башкой надо было думать. Ты что, спасать его будешь?

— Ты что? Откуда у меня такие деньги, во-первых? Во-вторых, с чего бы это я стала ему помогать?

Раздался грохот — такой беспощадный и злой звук издает с силой захлопнутая входная дверь.

Посреди ночи это прозвучало, как взрыв.

— Лика, он ушел! Ушел! — И Ольга бросилась сначала в спальню, где увидела лишь неприбранную, со сбитыми простынями постель, затем к двери, распахнула ее и крикнула в гулкую электрическую оранжевость спящей лестничной клетки: — Витя!

Она выбежала в ночь, в шумящую кронами простуженных сквозняками лип и тополей сырость, оглянулась, но вокруг не было ни души. Тишина. Нехорошая, напряженная.

— Витя! Виктор! Вернись!

Внизу распахнулось окно и женский голос из темноты прошамкал:

— Иди, ложись спать… Как ушел, так и вернется.

И окно захлопнулось.

Ольга вернулась домой. Лика, сидя за столом и беззаботно болтая ногой, грызла печенье.

— Ушел — и слава богу! — выразила она свое мнение. — Уверена, что в глубине души ты и сама этого хотела.

— Лика, я, конечно, понимаю, он тебе никто…

— Оль, а тебе он кто?! Большая любовь?! Да ты оглянись вокруг — хуже мужика найти не могла?! Ты вон в ресторане работаешь, видишь, как выглядят респектабельные, нормальные мужики. Ты же подобрала на улице этого Витюшу…

— Лика, дорогая, не все же рождаются бизнесменами. Вон и родители наши были тоже обыкновенными, скромными тружениками… Папа ремонтировал холодильники и пылесосы, а мама варила кашу малышам в яслях… Да, и такие профессии тоже бывают. Но разве можно людей за это презирать? За то, что у них нет денег или за то, что они просто не умеют их зарабатывать?

— Оль, говорю же — забей ты на этого Витюшу. Сама же мне не раз говорила: что бог ни делает — все к лучшему.

Она выглядела такой беззаботной, необыкновенно легкой и уверенной в своих суждениях, словно ей были заведомо известны повороты предстоящих событий. Она не раздражала, а даже как будто, наоборот, восхищала этой своей детской непосредственностью и мудрой наивностью. Вот уж точно, Лика всегда знала, чего хотела.

— Значит, говоришь, забыть его?

— Я сказала: забить. В принципе, это одно и то же. Живи себе спокойно. Я бы вообще на твоем месте простыни поменяла на кровати — чтобы и духу его не было… Разве ты не видела, что он хронический неудачник, бездельник, что он использовал тебя так же, как прежде использовал тех людей с кем ему приходилось жить. Но это мое мнение. Ладно, я потопала спать…

— Постой! Лика… Подойди ко мне… Может, мне, конечно, показалось… У тебя новые сережки.

В маленьких ушках Лики сверкали крохотные сережки.

— Откуда?

— Это же «Сваровски», дешевые… — Лика, притормозив на мгновение, тронулась с места. — Ладно, Оль, я пойду. Скоро утро уже.

Ольга, послушавшись ее совета и вернувшись в спальню, сорвала простыни, пропахшие табаком, Виктором, и сунула их в стиральную машинку. Постелила чистые. Распахнула окна, впустив в комнату прохладу ночного воздуха, запахи дождя и мокрой листвы.

Она уснула сразу, а утром, осознав, что позволила уйти в ночь человеку, которого, как ей казалось, она любила, помчалась его искать. Но где? Она же ничего о нем не знала! Он говорил о какой-то семье, жене, детях, долгах, лекарствах. Он был несчастным мужем и бессильным отцом.

Ольга бродила по парку, где когда-то они познакомились, и, странное дело, в любом появившемся в конце аллеи мужском силуэте она видела Виктора. Даже если мужчина не сутулился, ей поначалу казалось, что он и двигается как Виктор, и руками размахивает, как он, и что у него вытянутое и бледное лицо. Однако, приблизившись, мужчина (а их было много и все, как на подбор высокие) являл собой полную противоположность Виктору. Глаза подводили Ольгу, превращая даже дряхлого старика в молодого еще, хоть и потрепанного жизнью, сутулого Виктора.

Прошла неделя, Ольга покупала в киоске местные газеты, где первым делом просматривала криминальную хронику: кого убили, где обнаружен труп, кто разыскивается… Либо Виктор был жив и где-то прятался от кредитора, либо его труп еще просто не нашли.

Однажды вечером, когда в ресторане было почти пусто из-за непогоды и Ольга играла Шопена Максиму Григорьевичу, шеф-повару, уже одетому в плащ, со шляпой в руках, стоящему в дверях с видом ностальгирующего романтика, тяжелая дверь ресторана открылась, и она увидела мальчишку. Подросток в коротенькой куртке, с растрепанными, спутанными волосами и смуглым лицом, сильно смахивающий на бродягу, протянул записку Максиму Григорьевичу и что-то ему сказал. Тот, бросив удивленный взгляд на играющую на рояле Ольгу, кивнул, взял записку, после чего мальчишка сразу же исчез. Закончив играть, Ольга подошла к подающему ей знаки повару.

— Вам записка, Оля, — с грустной улыбкой сказал Максим Григорьевич. — Кто-то, я полагаю, не решается подойти к вам напрямую и отправляет посыльных. Очень романтично.

— Спасибо, — улыбнулась Ольга, забирая записку.

— Я приготовил для вас пакет. Уж не обессудьте… Будь я свободен, все сложилось бы иначе… Увы…

— Спасибо вам. — Ольга обняла его. — Моя сестрица посылает вам огромный привет и благодарность. Она у меня такая прожорливая…

— Вы бы как-нибудь показали мне ее. Вероятно, она такая же красавица, как и ее сестра?

— Ну, скажете тоже…

Записка была от Виктора.

«Оля, я на улице, за рестораном. Надо поговорить».

Ольга, набросив плащ и подхватив пакет с едой, вышла в дождь, обошла ресторан и оказалась на узкой улочке, где располагалась похоронная контора. Вот под козырьком «Ритуала» она и увидела Виктора. Во всем черном, он смахивал на вдовца, пришедшего в контору заказать похороны горячо любимой жены.

— Оля! — Он бросился с крыльца, чтобы обнять Ольгу. — Господи, как же я по тебе соскучился! Ты такая теплая, так хорошо пахнешь… Я уже и забыл, как бывает хорошо в нормальной жизни…

— Где ты живешь, Витя? Как дела? Ты скрываешься?

— Я ночую у своих друзей, знакомых, иногда на одном складе, где работает сторожем один мой приятель…

— Ты зарос, давно не брился… — Она провела ладонью по его щекам. — Что с долгом?

Они стояли на крыльце, под козырьком похоронного бюро, прижимаясь друг к другу.

— Мы продали квартиру, — выпалил он главное, что собирался ей сказать.

— Кто это «мы»? — спросила она недоверчиво.

— Мы с женой. Она вошла в мое положение, мы продали нашу квартиру, вернее, эта квартира раньше принадлежала ее родителям. Но они три года тому назад переехали в деревню… Словом, жена с детьми уехала туда, к ним…

— Ничего себе! Вот это сюрприз ты ей приготовил!

— Она любит меня… Она сделала это с легкостью.

Он сказал это, как упрекнул, мол, она-то любит, а ты?

— Ну, извини… Я на такую жертву не способна… — покачала головой Ольга. — Но я рада, что все уладилось!

— Нет, не все! Я остался должен еще двести тысяч! Просто не представляю, где их найти, у кого занять… Я хотел тебя спросить, может, у тебя есть знакомые в клинике, в отделении трансплантологии?

— Чего-чего? Ты что, решил себя по кусочкам продавать? С чего начнешь, с почек? Или прямо с мозга?

— Тебе смешно? Я вижу, ты просто развеселилась… Ладно, извини… Кажется, я обратился не по адресу…

— У меня есть только восемьдесят тысяч, я на шубу сестре коплю… — зачем-то поторопилась сказать она. Наверное, чтобы задержать его.

— Оля… Господи, я не за деньгами к тебе пришел… Я соскучился…

Он схватил Олю за руку, подтолкнул к самым дверям конторы, которая в этот поздний час была, конечно, заперта, и принялся целовать ее. А руки его, тем временем, расстегивали ее плащ, суетливыми нервными движениями поднимали платье до талии, срывали тонкие колготки…

— Виктор, не здесь, прошу тебя… Так нельзя… Это же улица… Дождь… Холодно… Так нельзя!

— Так ночь же, никого нет, — дышал он ей в лицо, прижимаясь небритой щекой к ее щеке, словно желая протереть ее до крови. — К тому же, смотри, какой дождь! Стой спокойно… Вот так… О-о-о… Оля… Какая же ты сладкая… Ты не представляешь, как я тебя люблю…

— Зачем тогда ушел? — шептала она, содрогаясь от его ударов и все еще не веря, что все это происходит с ней. — Зачем?

— Потому что понял, что взвалил на тебя непосильную ношу… Стой спокойно, я тебе говорю… А еще лучше — давай помолчим…

Когда он оторвался от нее, мимо проходил какой-то человек в черном пальто, ежась от ветра и дождя. Увидев парочку, бросил с усмешкой через плечо: «Бог в помощь!»

Виктор привел себя в порядок и принялся застегивать на ней плащ.

— Ты извини меня… — пробормотал он. — Сам не знаю, что на меня нашло… Знаешь, я всегда ревновал тебя к этому ресторану. Как представлю себе, что на тебя мужики всю ночь пялятся, так места себе не нахожу.

— Это моя работа. Я — музыкант.

— Да понятно-понятно… Ладно, я пойду… Извини еще раз…

— Куда ты пойдешь? Снова склад сторожить? Поедем домой, Витя…

Зачем, зачем она тогда вернула его в свой дом? Зачем рассказала Лике глубокой ночью, когда Виктор уже спал, об оставшихся двухстах тысячах?

— Ты мне скажи, — спросила тогда Лика как-то очень грустно, словно понимая, что уже ничего не изменить и что сестра ее катится в пропасть под названием страсть, — ты его хотя бы любишь?

— Я не знаю, что такое любовь. Не могу дать тебе точное определение. Думаю, что с ним мне не так холодно, понимаешь? Не знаю, как объяснить.

— Боишься, что его реально грохнут за эти деньги?

— Не знаю… Убивают и не за такие суммы. Лика, что мне делать?

— Ты знаешь мое мнение. Но ты — это не я. Ладно. Подожди…

Она ушла к себе в комнату и вернулась с жестяной банкой из-под печенья. Открыла ее, и Ольга увидела деньги. Рубли, доллары, евро. Пачки, рулончики, перетянутые резинками, мятые, как конфетные фантики, купюры.

— Лика! Откуда?