Дом на берегу ночи

Они вышли на солнце, в больничный двор, где прохаживались больные, где возле входа в отделение «Скорой помощи» рядком стояли белые, с красным крестом, машины и ухоженные личные авто докторов.

Маша от возмущения некоторое время не могла произнести ни слова. Села в машину и уставилась в окно.

— Да ты не переживай, деточка, — успокаивал ее Морозов, медленно выезжая из больничного унылого царства. — Ясно же, что она врет. И знает, что мы знаем, что она врет, и все равно упорствует. Что ж, я хотя бы увидел ее, познакомился, так сказать, с тем, вернее, той, кто рассказал тебе о Федоре, и теперь мне проще будет действовать.

— Но как можно вот так лгать — прямо в глаза?! Ладно — мне, но — вам?

— Спишем это на испуг, растерянность…

— И что теперь будем делать?

— Самое простое, конечно, это поехать вместе с тобой в Саратов и поговорить с Федором, с глазу на глаз. Но он, конечно, спросит, откуда мне обо всем этом известно. Предположим, я сошлюсь на профессиональную тайну. Но тогда он, понимая, что кто-то, кто владел этой тайной, проговорился, скажем, Никита, сразу же примчится сюда, чтобы встретиться с ним и выяснить, что происходит. Если у моего сына рыльце в пуху, то он занервничает и может совершить непоправимую ошибку…

— Вы что, предполагаете, что он может избавиться от Никиты?!

— Нет, деточка. Я предполагаю, что главным действующим лицом в этой истории был как раз сам Никита, и, живя все эти годы в страхе перед разоблачением, он придумал для себя историю, как будто бы все это совершил Федор. Люди склонны к подобным психологическим заблуждениям. Придумают что-нибудь, а потом сами в это же и верят.

— То есть Никита на самом деле боялся Федора?

— Вполне вероятно. Быть может, как-то раз он выпил лишнего, да и сболтнул жене то, о чем ему не следовало рассказывать. Словом, Машенька, я и сам сейчас не знаю, как лучше поступить. Поэтому я отвезу тебя сейчас домой…

— Куда — домой? Я остановилась у тети Риммы…

— Хорошо, отвезу тебя к ней. А потом заеду к Андрею Борисову, и мы с ним потолкуем… Как ты понимаешь, мне больше всего хочется, чтобы все это оказалось либо чьей-то злой шуткой, выдумкой или ошибкой… Но тело было, понимаешь?

— Тело?

— Ну, да. Не верю я, чтобы кто-то мог выдумать это мертвое тело, завернутое в простыню… Оно где-то было, возможно, в доме Арнаутовых. И кто-то его спрятал. Да так, что до сих пор оно не найдено. Город у нас небольшой. Происшествий, как ты мне рассказала, в июне месяце 2009 года было не так уж много… Да и Николай Решетов, слава богу, живой. Я подозреваю, что это сам Никита Пахомов, каким-то образом узнав, еще тогда, пять лет тому назад, что пропал Решетов, предположил, что тело принадлежало ему… Но была же и еще одна пропажа.

— Да, была. Девочка, старшеклассница. Анжелика Черешнева. Но про нее я вам уже рассказала. Она вернулась.

— Но это со слов сестры… Эта девочка, старшеклассница, с твоих же слов, сбежала с любовником этой самой сестры, старшей сестры… Я должен все проверить, Маша. Я должен встретиться с этой сестрой и раздобыть доказательства того, что эта самая Лика жива.

— Но Галка же сказала, что тело принадлежало парню… Коле Решетову…

— После всего, что произошло сейчас с нами в больнице, ты еще продолжаешь верить этой твоей Галке?

— Да нет…

— Все, приехали. А вон и твоя тетя Римма идет… Полные сумки несет. Погоди-ка, я выйду, помогу ей…

Сергей Иванович бодро выбрался из машины и поспешил навстречу Римме, поздоровался и подхватил ее сумку и пакеты:

— Приветствую вас, Римма Александровна!

— Здравствуйте, Сергей Иванович! Привет, Маша. Как дела?

— Маша вам все расскажет, а у меня дела… Позже увидимся!

Едва Маша переступила порог дома, как ей позвонил Федор. Увидев его фото на дисплее телефона, она впервые испытала странное чувство тревоги. Обычно, когда он звонил, она только радовалась и уж никак не волновалась. Да и чего было волноваться, когда она собиралась выходить замуж за самого классного и доброго парня на свете?!

Сейчас же ей важно было не выдать свои переживания голосом.

— Федя? Привет, дорогой! — Она ушла с телефоном в спальню. — Как ты там?

Оказывается, он позвонил, чтобы извиниться за то, что так долго не имел возможности выйти на связь, что они со своим помощником были в какой-то деревне (где нет мобильной связи), принимали роды у двух коров!

Маша, слушая его, испытывала жгучий стыд за то, что она сама, с тех самых пор, как уехала из города, ни разу не позвонила ему. Словно на подсознательном уровне отдалилась от него ровно до того момента, пока не выяснит, можно ли с ним хотя бы общаться, не говоря уже о замужестве.

Получалось, что один разговор с Галкой Пахомовой заставил Машу совершенно по-другому взглянуть на своего жениха и даже увидеть в нем убийцу!

А еще она подумала, что даже если выяснится, что вся эта история вообще никак не связана с Федором, она уже не сможет относиться к нему как раньше. И это расстраивало ее больше всего!

За какие-то сутки он стал ей чужим!

Возможно, виной всему ее буйная фантазия и способность представить себе эту жуткую кровавую картину убийства. Даже после того, как выяснилось, что Коля Решетов жив, ее воображение все еще продолжало рисовать ей завернутое в простыню тело подростка…

— Ничего, Федя, все в порядке. Мы тут хорошо проводим время с тетей Риммой, ходим по гостям, я заходила к твоим родителям, мы поговорили на важные для меня темы с твоим отцом, Сергеем Ивановичем, все-таки мы с ним коллеги… Твоя мама угостила меня вкусными конфетами… Словом, все хорошо, не переживай! Я уже скоро вернусь!

Они тепло попрощались по телефону, и Маша с пылающими щеками вернулась к тетке. Бухнулась на стул.

— Мне кажется, что я его разлюбила, — сказала она с досадой. — Вот ничего еще неизвестно, а я уже побаиваюсь его… Что это? Как? Почему?

— Успокойся, Маша. Просто твой мозг очень быстро отреагировал на полученную информацию. Потом выяснится, что Федор ни в чем не виноват, и сердце твое снова откроется для него. Расскажи, что посоветовал тебе Сергей Иванович?

— Он, конечно, сильно переживает. Но, с другой стороны, благодарен мне за то, что я рассказала ему обо всем, потому что теперь он сможет взять ситуацию под контроль, понимаешь? Он сейчас поехал к твоему Борисову, уж они-то вдвоем что-нибудь придумают.

— А что тут можно придумать, если Коля Решетов жив?

— Сергей Иванович сказал, что надо бы поговорить с сестрой пропавшей в июне 2009 года Лики Черешневой, которая сначала заявила в милицию о ее исчезновении, а потом забрала заявление, сказала, что сестра нашлась, что она сбежала с ее любовником… С любовником старшей сестры, понимаешь?

— Постой… Ты хочешь сказать, что Лика Черешнева до сих пор не нашлась, вернее, что она нашлась только со слов сестры? Так-так-так… — Римма обхватила пальцами лоб. — Понимаешь, лет десять тому назад, при молочном комбинате мы организовали драмкружок. Это была полностью моя инициатива. Просто я узнала, что директором комбината стала моя хорошая знакомая, дочка маминой подруги, ты ее знаешь — Клавдия Ивановна Сухинина!

— Да, что-то такое припоминаю… И что? Какое отношение это имеет к Черешневой?

— Косвенное! Дело в том, что мы тогда ставили спектакль с ребятами «Снежая королева», и королеву должна была играть Танечка Евсеева, хорошая девочка, очень талантливая… Но она, эта самая Танечка, как-то сказала — вот ведь ребенок! — что она не красива, но что может играть Герду, а вот на роль Снежной королевы подошла бы Лика Черешнева, девочка из ее класса. Вот откуда я ее знаю!

— И что?

— Да я видела Лику. Она пришла, Таня ее и привела. На самом деле, очень красивая девочка. Мы предложили ей сыграть роль Снежной королевы, она согласилась. Роль была совсем крошечная, но сыграла она ее неплохо. Больше она у нас не играла, и я ее не видела. Но точно знаю, что они дружили долгое время — Таня и Лика.

— Значит, если мы найдем Таню, то она нам точно скажет, жива ли Лика, так?

— Ну да…

— Так давай поедем к ней и спросим!

— Хорошо. У меня даже тетрадь сохранилась с тех времен, где адреса и телефоны моих «артистов». Маша? Что с твоим лицом?

— Ничего… — Маша отвернулась.

— Ты никак снова плакать собралась… Почему? Давай вместе поедем к Тане и расспросим ее про Лику.

— А ты сама веришь в то, что говоришь? И при чем здесь вообще какая-то Лика? — воскликнула в сердцах Маша. — У меня создается впечатление, будто все только делают вид, что что-нибудь делают, какая-то видимость, суета, а на самом деле все эти разговоры — бесполезны!

— Ты просто нервничаешь. Тебе надо успокоиться. Ты пойми одно, Машенька, такое выдумать, конечно, можно, но зачем? Мы все, да и ты, я думаю, предполагаем, что тело было. Может, это было тело не парня, а девушки…

— А что, если тела вообще никакого не было?!

— Вот и узнаем. Если кто-то в июне 2009 года исчез и сейчас всплыла информация о похороненном где-то поблизости теле, то мы просто обязаны это проверить. Тем более что речь идет о твоем женихе!

— Хорошо, поедем. Только я уверена, что эта история с Ликой, которая якобы сбежала с любовником своей сестры, совсем не связана с нашей историей.

— Давай перекусим немного, выпьем чаю и поедем. Заодно ты мне расскажешь, как тебя встретили твои будущие родственники…

Маша отмахнулась. Она чувствовала себя отвратительно. Мало того, что засомневалась в Федоре, так еще и подняла целую кучу народу…

А Галка, Галка-то, а? Ну и дрянь!

И Маша от бессилия застонала, сжав маленькие кулачки.

10. Ольга, 2014 г

Ольга, чтобы не светиться в своей старой квартире, где ее могли увидеть соседи, сняла апартаменты в гостинице «Европа», претенциозном и очень старом здании в самом центре Калины. Оставшись в номере одна, она, даже не распаковав багажа, подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату аромат старых лип, горячего саратовского асфальта, благоухание цветущих клумб, запахи свежеиспеченного бисквита из расположенной неподалеку кондитерской, копченой рыбы из рыбного магазина и просто июньской городской пыли.

Как же давно она не была дома, не видела этих улиц, и как много здесь изменилось за пять лет, что ее здесь не было. Сохранилось только несколько магазинов, остальные превратились в маленькие нарядные бутики, исчезли казино и залы для игровых автоматов, к которым быстро пристрастилась Лика. Потом, правда, интересы ее поменялись. Быть может, потому, что в ее жизни появилась новая игра, которая захватила ее куда больше…

Лика. До всей этой истории, пока она не повзрослела, одним из ее развлечений были прогулки с сестрой по центру города, которые всегда заканчивались праздничным поеданием мороженого. Розовые, зеленые, кремовые шарики поглощались ею в огромном количестве, а в дни, когда у Оли бывали деньги, они запасались этой душистой и холодной вкуснотой впрок, уходя из кафе с пакетами, полными пластиковых контейнеров с мороженым.

«Когда вырасту, — говорила возбужденная от непомерного удовольствия Лика, — буду покупать мороженое каждый день».

Но, рано повзрослевшая, она нашла другие удовольствия, тайные, опасные, которыми она жила последние месяцы и которые будоражили ее, составляя странное, ненадежное счастье.

Первым звоночком стал вызов в школу Оли. Классная руководительница жаловалась на Лику за ее частые пропуски. Ольге же в то время было не до Лики с ее учебой. Пропускает занятия? Да кто же в школьные годы их не пропускал?!

Погруженная в сложные отношения с Виктором, который, с одной стороны, вызывал в ней любовные чувства, с другой — всем своим поведением демонстрировал самые худшие из мужских качеств, она все больше и больше увязала в его проблемах. Он же становился все более холоден с ней, откровенно ленился и превращал поиски работы в какой-то злой фарс («Ну, не нашел я работу и что с того, что ж мне теперь, застрелиться?!»). Он, живя у сестер, много ел, пил, спал, нисколько не стесняясь такого неестественного для мужчины положения вещей и словно испытывая их терпение.

— Оля, гони его в шею, этого альфонса! — морщилась Лика, когда речь заходила о Викторе. — Сколько можно его кормить?

— Вот дадим ему еще один шанс, у него сегодня собеседование…

Но где собеседование, с кем, о какой работе вообще идет речь, Ольга и представления не имела. Виктор, выспавшись, позавтракав, одевался и уходил из дома. Возвращался поздно вечером, голодный, злой, набрасывался на еду, потом укладывался на диван перед телевизором. В такие минуты Ольге даже страшновато было подходить к нему и задавать вопросы — ясно же, что снова не повезло с работой.

А однажды поздно вечером, вернувшись из ресторана, она вошла в спальню и застала Виктора лежащим на кровати с открытыми глазами. Он лежал, как мертвец. Бледный, страшный.

— Витя, что случилось? Что с тобой? Ты заболел?

Но он молчал. Она теребила его, трясла за плечи, а он все продолжал молчать. И вдруг из его глаз покатились слезы. Это было неожиданно, учитывая характер Виктора, его природную мрачноватость, холодность и бесчувственность.

Она пытала его всю ночь, чтобы добиться, что же с ним случилось, пока он не наорал на нее: «Не твое дело, отстань!!!»

Ей бы тогда выставить его за дверь за грубость и неблагодарность, за все то, чем он начинал уже раздражать Ольгу и за что ей становилось все стыднее перед сестрой, но она не сделала это. Не смогла. Отчего-то ей тогда было важно, чтобы в ее спальне, на ее кровати обитал вот этот зверь. Чтобы кто-то дышал ей в затылок, обнимая ее и прижимая к себе. И дело было не в сексе, а в том тепле, которого ей так не хватало, в физическом, живом тепле, по которому она к тому времени уже успела истосковаться, живя без мужчины. Знать бы, какую цену ей придется заплатить за это странное, невыразительное, почти искусственное тепло. Уж лучше бы она тогда выбрала резиновую грелку с горячей водой! Или купила бы электрическое одеяло — дешевле и теплее.

— У тебя проблемы, я же вижу… — продолжала она теребить Виктора. Пока он не признался ей, что его могут убить за долги. Он рассказал историю о том, как когда-то, почти год тому назад он поручился за одного приятеля, хорошего многодетного парня, который одалживал деньги не в банке, а у какого-то конкретного человека («Он бандит, Олечка, он людей за долги убивает!»). Приятель этот исчез, вместе с женой и своим выводком, кажется, подался в Сургут, не расплатившись с долгами, конечно. И разыскать его невозможно. Вот теперь этот «бандит» хочет получить свои два миллиона рублей с поручителя, то есть с Виктора.

— Витя, ты дурак? — Ольга отпрянула от него, словно узнав, что он заразный. — Как можно было поручиться за кого-то?! У тебя мозгов совсем нет?

— Я так и знал…

Он, еще недавно лежавший пластом, без признаков внутренней энергии, почти мертвец, вдруг вскочил с кровати и принялся одеваться. Зло, судорожными движениями он надевал на себя рубашку, джинсы.

— И куда ты собрался? На улицу? Думаешь, там найдешь два миллиона? Ты в своем уме? Или, быть может, твоя бывшая жена расплатится с кредитором? Продаст ваших детей на органы? Вы, мужики, когда будете думать мозгами? И есть ли они у вас вообще?

Она от досады и злости, от бессилия, наконец, говорила чудовищные вещи и не могла остановиться. Мало того, что он нигде не работал, бросил свою семью, прибившись к первой попавшейся ему в парке женщине, жил за ее счет, бросал на пол мокрые полотенца в ванной комнате, не мыл за собой посуду, не убирал постель… Словом, вел себя, как урод, так еще и вляпался в этот невероятный долг!

— Я понимаю, ты права, я не подумал… — Он вдруг сел на кровать и обхватил руками голову. — Но ты хотя бы спрячь меня. Куда-нибудь за город, на дачу…

— Ладно, я подумаю…