Высадка в Нормандии

Такое похоже на Гитлера – утверждать, что он, как всегда, был прав, хотя на самом деле он колебался, склоняясь то к варианту Нормандии, то Па-де-Кале. К словам Гюнше, однако, нужно относиться с большой осторожностью. Другие свидетели подтверждают, что Гитлер в тот день встал поздно, да и в любом случае рассказ Гюнше никак не объясняет, почему Гитлер лишь во второй половине дня разрешил задействовать танковые дивизии из резерва ОКВ, если считал, что в Нормандии высадились главные силы англо-американцев[118]. Зато все очевидцы сходятся в том, что новость о вторжении фюрер воспринял с ликованием – он не сомневался, что враг будет сокрушен и раздавлен на побережье. А через несколько дней он собирался стереть с лица земли Лондон – ракетами или самолетами-снарядами «Фау-1».

Ближе всего к побережью стояла 21-я танковая дивизия, рассредоточенная на большой территории вокруг Кана. Командовал ею генерал-майор Эдгар Фейхтингер – артиллерист, не имевший опыта боевого применения танков. Следователь-канадец, который допрашивал генерала в конце войны, описал его так: «Высокий худощавый мужчина, хорошо сложенный, с несколько кривым носом, который придавал ему сходство с постаревшим боксером». Фейхтингер не вызывал восхищения у подчиненных, а назначением был обязан своим связям в руководящих кругах нацистской партии. Ночь 5 июня он посвятил любовным похождениям в Париже, в штаб прибыл поздно, и это лишь усугубило неразбериху, уже возникшую из-за чрезмерно усложненной схемы подчиненности.

Командир 716-й пехотной дивизии генерал-майор Рихтер уже пытался в 01:20 приказать некоторым подразделениям 21-й дивизии атаковать парашютистов 6-й американской воздушно-десантной дивизии, высадившихся к востоку от реки Орн. Но отсутствие Фейхтингера и его начальника штаба задержало отдачу любых приказов до 06:30, а фактически танковый полк полковника Германа фон Оппельн-Брониковски выступил лишь в 08:00. Ранним утром 6 июня английские десантники столкнулись только с одной частью – 125-м мотопехотным полком подполковника Ганса фон Люка, – да и та очень нерешительно вела себя при попытке отбить Бенувиль.

Английские парашютисты, которые надеялись укрепиться в замке Бенувиль, обнаружили, что здание занято родильным домом и педиатрической больницей. Офицер с двумя солдатами вошел туда и предупредил, что пациентов нужно эвакуировать в более безопасное место. Дежурная ответила, что должна позвонить директору. Офицер, нервы у которого были напряжены до предела, навел на нее автомат, не позволяя поднять трубку. «Non téléphonique!» («Телефонный – нет!») – категорически приказал он на ломаном французском. К счастью, вскоре пришла сама директриса, мадам Вион. Она выказала удивительное хладнокровие и не стала терять времени: пока матерей вместе с кроватями переправляли наверх, детишек спустили на простынях в подвал.

Мощной танковой контратаки, которой опасались парашютисты, так и не последовало. Когда Оппельн-Брониковски сумел собрать свои подразделения и двинулся с ними на правый берег Орна, он в 09:30 получил новый приказ: развернуться, миновать Кан и нанести удар по англичанам, высадившимся к западу от реки. Полк, слишком долго вынужденный передвигаться по открытым дорогам, стал мишенью для англо-американских истребителей-бомбардировщиков. Два батальона выступили в поход, имея 104 танка Т-IV, а к гряде Перье подошли к вечеру с оставшимися в строю шестьюдесятью машинами.

Командира корпуса генерала Маркса крайне раздражали все эти долгие маневры полка Оппельн-Брониковски. В 09:25 он позвонил в штаб 7-й армии и потребовал, чтобы в бой была введена куда более сильная 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд». Однако все штабы, руководившие войсками в Нормандии: 7-й армии, танковой армейской группы «Запад», группы армий «Б», Западного фронта, – были связаны по рукам и ногам запретом ОКВ принимать самостоятельные решения. Когда один офицер штаба Рундштедта в Сен-Жермен-ан-Лэ попробовал протестовать против такого подхода, ему ответили, что «на местах трудно судить» и что «высадка главных сил противника ожидается в совершенно другом районе». Штаб фронта пытался спорить: если дело обстоит именно так, то «представляется логичным разгромить силы вторжения в одном месте, чтобы затем бросить все наличные войска против другого района. Более того, если вторжение здесь окажется успешным, то и противник постарается сконцентрировать свои силы здесь же». Им снова было сказано, что решение может принять один только фюрер, а он вмешался лишь в 15:00.

Такое промедление оказалось для немцев вдвойне неудачным. До конца утра видимость сохранялась неудовлетворительная, а значит, дивизия СС «Гитлерюгенд» могла бы пройти большую часть пути от Лизье до Кана, не опасаясь ударов с воздуха. Тем не менее кроме разведбатальона и мотопехоты, высланных вперед, главные силы дивизии бездействовали до наступления ночи.

Хотя овладеть сектором «Сорд» от Лион-сюр-Мер до Уистреама удалось быстро, дальнейшее продвижение шло на удивление вяло. Огромное большинство солдат, измотанных борьбой с волнами, обрадованных тем, что удалось уцелеть при высадке, считало, что можно сделать заслуженный перекур и выпить по кружечке чаю. Многие стали заваривать чай прямо на берегу, хотя он еще находился под обстрелом противника. Моряки орали солдатам, чтобы те шли дальше и преследовали отступающих немцев.

И канадцев, и американцев немало позабавило то, что англичане никак не могут выполнить поставленную задачу, не сделав перерыв на чаепитие. Заметили они и явное нежелание англичан, принадлежащих к разным родам войск, помогать друг другу. Пехотинцы, например, отказывались помочь «засыпать воронку или вытащить застрявшую машину», а саперы, когда не были заняты выполнением своих непосредственных задач, «забывали» вести огонь по врагу. Возможно, такое своеобразное разграничение объяснялось стилем мышления, приобретенным в профессиональных союзах, а может быть, играла свою роль полковая система организации в армии – и то и другое приучало к верности в рамках своей группы, – но основная беда заключалась в том, что молодые офицеры не чувствовали себя уверенно в роли командиров.

Английская 3-я пехотная дивизия не выполнила поставленной задачи и не овладела Каном в первый же день, а это вскоре повлекло за собой очень серьезные последствия. Сама высадка на берег была продумана тщательно, во всех деталях, а вот этапу, непосредственно следующему за ней, штабисты, планировавшие «Оверлорд», внимания почти не уделили. Если Монтгомери всерьез говорил о том, что собирается взять этот город, то следует признать, что он не сумел организовать свои войска и снабдить их всем необходимым для нанесения такого смелого удара. Во всяком случае, можно уверенно говорить о том, что после обнаружения в окрестностях Кана 21-й танковой дивизии немцев перспектива быстрого овладения городом стала маловероятной.

Как бы то ни было, достичь Кана за одни сутки 3-я пехотная дивизия могла лишь в том случае, если бы выслала вперед две ударные группы, включающие по танковому полку и пехотному батальону каждая. В идеале пехота должна была бы передвигаться в бронетранспортерах, которые английская армия примет на вооружение не раньше чем через двадцать лет после войны. За немногими исключениями, достойными всяческого уважения, английская армия была катастрофически неподготовлена к совместным действиям танков и пехоты. В значительной степени этот недостаток коренился в полковой системе организации и вытекающем отсюда нежелании создавать, подобно немцам, моторизованные части и соединения, а ведь именно там возникало тесное и непосредственное объединение действий танковых подразделений и мотопехоты на постоянной основе.

По плану 8-я пехотная бригада должна была овладеть высотами на гряде холмов Перье. Затем через гряду должна была проследовать и двигаться дальше на Кан 185-я бригада, в состав которой входили три пехотных батальона и всего один танковый полк. Предполагалось, что в точке сбора под Эрманвилем на танки Стаффордширского кавалерийского полка сядут солдаты Королевского Шропширского легкого пехотного полка и вместе они пойдут в авангарде наступления на Кан. Справа их должен был поддерживать 2-й батальон Королевского Уорикширского полка, слева – 1-й батальон Королевского Норфолкского полка.

В 11:00 все три пехотных батальона прибыли к месту сбора под Эрманвилем, но вот стаффордширцев и следа не было. Необычно высокий прилив оставил береговую полосу шириной меньше десятка метров, и танкам было просто не развернуться. Все дороги к югу простреливались немецкой артиллерией, то и дело на дорогах возникали заторы до самого пляжа, машины вспыхивали одна за другой. Идти напрямик, по бездорожью, было нельзя – не позволяли минные поля. Командир бригады мучительно искал выход: можно ли решиться на атаку пехоты без поддержки танков. Прождав целый час, он приказал пехотинцам выступать.

Тем временем 8-я бригада обнаружила, что атаку на гряду Перье сдерживают два опорных пункта немцев, помеченные на английских картах наименованиями «Хиллмен» и «Моррис». «Моррис», вооруженный 105-мм орудиями, удалось взять довольно быстро – его павшие духом защитники сдались через час, – но «Хиллмен» оказался куда более крепким орешком. Этот опорный пункт, занявший прямоугольник размером примерно 550 на 360 метров, состоял из глубоких бетонированных дотов и стальных куполов, связанных между собой ходами сообщения. Лишившись помощи кораблей огневой поддержки (погиб находившийся на берегу офицер – корректировщик артиллерийского огня), 1-й батальон Суффолкского полка действовал в кошмарной обстановке – ему пришлось пробиваться через минные поля и заграждения из колючей проволоки под непрерывным орудийно-пулеметным обстрелом со стороны противника.

Батальон запросил танковой поддержки, и ему в помощь направили батальон Стаффордширского полка, в котором так нуждались под Эрманвилем. Тем самым скудные танковые силы, выделенные для наступления на Кан, были ослаблены до предела. Укрепление «Хиллмен» имело очень широкий сектор обстрела, обойти его стороной наступающей 185-й бригаде оказалось нелегко, и норфолкцы потеряли 150 человек. В этом укреплении находился штаб немецкого 736-го пехотного полка, и командир позаботился о том, чтобы его подчиненные «сражались со всей решимостью до последнего человека». В некоторых случаях обороняющихся можно было «выкурить из дотов единственным способом: саперы закладывали мощные заряды взрывчатки и дот взлетал на воздух вместе со своими защитниками». Командование 3-й пехотной дивизии было хорошо осведомлено о существовании «Хиллмена» – он был помечен на всех картах, – но, к сожалению, серьезно недооценило его опасность.

Итак, в боях за «Хиллмен» англичане понесли немалые потери, но еще хуже пришлось 60 000 мирных жителей Кана. В 13:45 на город посыпались бомбы тяжелых бомбардировщиков Королевских ВВС – осуществлялась стратегия перекрытия всех путей для подхода немецких подкреплений, и бомбежки продолжались длительное время почти без перерывов. Утром с воздуха были разбросаны листовки с текстом «чрезвычайного обращения Верховного командования Союзных экспедиционных сил», призывавшего население покинуть город и укрыться в сельской местности, но проку от обращения было мало. Лишь несколько сотен жителей успели покинуть город до начала бомбардировок.

Молодой боец Сопротивления Андре Хайнц наблюдал, как подошли в строю боевые машины, как с визгом пошли вниз бомбы. От взрывов зашатались дома. Некоторые, казалось, вот-вот развалятся, но потом каким-то образом им удавалось устоять. А иные и разваливались, и рухнувшие фасады заваливали обломками узкие улочки. От разбитых кирпичей в воздух взметнулись тучи пыли, и из нее, словно из-за дымовой завесы, появлялись люди. С головы до ног покрытые слоем беловатой пыли, они были похожи на привидения. Многие придерживали поврежденные руки и плечи. Но еще больше было тех, кто оказался погребен под развалинами своих домов вместе с детьми – в то утро занятия в школах отменили. Один врач, спешивший в больницу, увидел охваченное огнем здание самого большого в городе универмага «Монопри». Бомбы разрушили водопровод, поэтому местные пожарные команды едва ли могли бороться с огнем.

Среди полностью или частично разрушенных больших зданий оказались Мужское аббатство[119] – огромная круглая базилика с пятью шпилями, – герцогский дворец, построенный в XIV в., колокольня, восходившая ко временам Вильгельма Завоевателя, изящная, богато украшенная церковь Сент-Этьен (Св. Стефана) и «Гар рутьер» – массивное здание железнодорожного вокзала в стиле ар-деко[120]. В ходе налета несколько бомбардировщиков были сбиты. Один из них загорелся и, падая, сорвал крышу со старинной помещичьей усадьбы, а затем врезался в землю в парке, недалеко от Карпике. Над местом взрыва взметнулся огненный шар, стали рваться боеприпасы. Один из очевидцев писал: «Это было похоже на галлюцинацию – на фоне пламени вырисовывались силуэты перепуганных до смерти коров, которые галопом носились туда-сюда».

Незаурядную храбрость и решительность выказала молодежь города. Многие уже состояли в Défense Passive – добровольческих отрядах первой помощи, – и еще больше молодых людей вступили в эти отряды, не теряя времени. По заваленным обломками улицам не могли проехать машины «Скорой помощи», поэтому раненых приходилось доставлять на носилках прямо в госпиталь экстренной помощи, развернутый в женском монастыре Бон-Совер (Доброго Спасителя). Санитары-добровольцы, пробираясь через завалы, обливались потом под ношей – на носилках лежал очень грузный мужчина, – а он вздыхал и все извинялся: «Ах, если б я не был таким толстым!» Часть добровольцев приступила к расчистке руин в поисках погребенных под ними людей. Один молодой человек из Défense Passive застукал мародера на месте преступления и пригрозил ему арестом. Тот лишь рассмеялся – у молодого парня не было оружия. Тогда рассерженный юноша взмахнул лопатой и нечаянно перебил мародеру сонную артерию. В карманах грабителя обнаружили немало драгоценностей и (как поговаривали) отрезанную женскую кисть, унизанную перстнями.

Не избежал потерь и повреждений и монастырь Бон-Совер. Одна монахиня нырнула в воронку от бомбы, но другая разорвалась рядом и погребла женщину в ее укрытии. В одном из зданий за пределами монастыря находился приют для душевнобольных. Туда угодила серия бомб, сброшенных уже в конце налета. Несколько больных были убиты, остальные отчаянно испугались и вопили, вцепившись в прутья решеток. Сестра Андре Хайнца ассистировала хирургу в импровизированной операционной, и брат тоже решил помочь. Увидев лужи крови, он подумал, что можно намочить в них простыни и разложить на траве, чтобы летчики видели: здесь находится больница. Когда кровь высохла, она потеряла ярко-красный цвет, но на следующее утро красный крест восстановили, разложив красные ковры и выкрашенные полотнища.

С самого утра, когда пошли слухи о высадке союзников, на дежурство заступили шесть операционных бригад. Канское отделение Défense Passive уже с начала года размещалось в монастыре Бон-Совер. Дополнительно раненых можно было разместить в лицее им. Малерба, а на другом берегу Орна помощь пострадавшим готовы были оказать в приюте Младших Сестер Неимущих. Различные организации отлично сотрудничали друг с другом. Группы полицейских по просьбе врачей обходили аптеки и клиники города, собирая необходимые медикаменты. В официальном отчете содержится высокая оценка работы канских медиков: «Врачи города проявили бескорыстие и безграничную преданность идеалам своей профессии».

На южных окраинах города 15 000 человек укрылись в недавно обнаруженных подземных туннелях, которые в Средние века были частью каменоломен. Они уложили в чемоданы запас провизии и молитвенники, даже не подозревая, что им придется больше месяца прятаться в этом жалком убежище, где сырости было с избытком, а воздуха отчаянно не хватало. Без воды и канализации почти все страдали от вшей, блох и клопов.

Тем утром в Кане происходили и не столь масштабные, но более трагические события. В городскую тюрьму прибыли гестаповцы и сразу направились в ту секцию, где под охраной немецких караульных содержались захваченные бойцы Сопротивления. Французские надзиратели, охранявшие секцию для уголовников, подсматривали через дырочки, проделанные в занавесе, который отгораживал их от секции, находившейся в ведении германских военных властей. Бойцов Сопротивления выводили на расстрел во двор тюрьмы группами по шесть – всего 87 человек. Казненные представляли весь спектр Сопротивления: от коммунистов до членов ОРА, от рабочего-железнодорожника до маркиза де Туше. Один заключенный, который из своей камеры слышал выстрелы во дворе, отметил, что никто из них не промолвил ни слова, кроме одного человека, который, выйдя во двор, устрашился того, что было ему уготовано. «Ой, нет, нет! – закричал он. – Моя жена… дети… мои дети!» Залп – и его крики оборвались.

В ту ночь немка-надзирательница, известная своими издевательствами над заключенными, «была бледна и явно сильно напугана» происшедшим. Она даже вернула некоторые личные вещи уцелевшим узникам, упрямо твердя при этом: «В германской армии служат честные люди». Через три недели, когда англичане все еще вели бои, так и не сумев до тех пор взять город, гестаповцы вернулись в тюрьму и вывезли тела казненных[121].

Нетрудно представить, как скорбели жители Кана о разрушении своего города. «С какой-то дьявольской злобой, – писал один из них, – бомбы безжалостно превращали город в руины». Другой назвал эту бомбежку «столь же бесполезной, сколь и преступной». Немецкий гарнизон там, писал он дальше, никогда не превышал 300 человек, а если целью бомбардировки было нарушение коммуникаций противника, то ведь бомбы так и не попали ни в один мост. За первые два дня вторжения от бомбежек и обстрела из корабельных орудий погибло в общей сложности 800 горожан. Раненых были многие тысячи.

Подобные беды обрушились и на жителей других городов и поселков вдоль дорог, ведущих от района высадки в глубь Нормандии. Наряду с Каном, Сен-Ло и Фалезом два крупных налета пережил и расположенный восточнее Лизье. «В городе бушуют пожары, он кажется совсем покинутым», – утверждалось в отчете, направленном в Париж. Там же содержалось требование о наказании комиссара полиции, который дезертировал со своего поста, когда в городе начались пожары. В ходе первого же налета погибло так много пожарных, было уничтожено так много снаряжения, что в последующем бороться с пожарами было уже практически некому и нечем. Расположенные южнее Аржантан и Экуше тоже, по свидетельствам, были «разрушены почти до основания». В Аржантане «погибли или получили ранения все сотрудники жандармерии». Бомбардировки, разрушившие множество зданий, посеяли среди жителей страшную панику. В департаменте Кальвадос за время боев беженцами стали около 100 000 жителей. Население Кана за то же время сократилось с 60 000 человек до 17 000.

В подобной стратегии бомбардировок кроется удивительное противоречие: уж если Монтгомери собирался овладеть Каном в первые же сутки наступления, для чего ему потребовался налет бомбардировщиков Королевских ВВС, которые превратили город в руины, а улицы завалили обломками? Это же было на руку только оборонявшим Кан немцам!

Тем временем в Лондоне, после радиообращения короля к народу, все с волнением ожидали свежих новостей. Немного позднее в переполненной до отказа палате общин выступил У. Черчилль. «Это первый из предстоящих десантов, – заявил премьер, следуя плану “Фортитьюд”, хотя тем самым он формально вводил палату в заблуждение. – На данный момент командующие на местах докладывают, что все идет по плану, и по какому замечательному плану!»

Во всем Лондоне и улицы, и магазины пустовали, а такси кружили по городу, не в силах найти себе пассажиров. «В Вестминстерском аббатстве, – писала одна журналистка, – машинистки в летних платьицах и постоянные прихожане в крестьянской одежде вместе молились у Могилы Неизвестного Солдата предыдущей войны или подолгу смотрели на пробитые пулями боевые знамена и на мраморные статуи героев былых сражений, которые больше уже не казались такими далекими от нас». Фельдмаршалу сэру Алану Бруку в тот день никак не удавалось улизнуть с торжественного завтрака, который давала супруга У. Черчилля в честь махараджи Кашмира. «Трудно было поверить, – записал он в дневнике, – что, пока в Лондоне продолжается обычная жизнь, совсем недалеко, на французских берегах, идут ожесточенные бои!»

И правда, примерно в 300 км к югу от Лондона продолжался жестокий бой за опорный пункт «Хиллмен». Солдат Суффолкского полка, которым пришлось несладко, ругали (совершенно несправедливо) за то, что они продвигались так медленно. Досталось и командиру бригады. А беда-то состояла в том, что командование 3-й дивизии не позаботилось о выделении достаточных сил поддержки, в частности танков АВРЕ, которые могли бы сокрушить доты противника своими бетонобойными снарядами. И уж совсем не в чем упрекнуть Королевский Шропширский легкий пехотный полк, который отважно двинулся на Кан почти без поддержки танков. Даже если учесть, что прилив в тот день был необычно высоким – а предвидеть это было невозможно, – все же в неудачах следует винить высокое командование. Ни генерал сэр Майлс Демпси, командующий английской 2-й армией, ни генерал Монтгомери не продумали как следует столь важную часть общей операции и не распределили достаточно ясно задачи между соединениями и частями по степени важности.

Канадцам тоже не хватало вездеходов, какие были у американцев, но они, наступая на Карпике, здраво подошли к делу: посадили пехоту на танки и на все транспортеры с пулеметами «Брен». И все же попытка англичан с ходу овладеть Каном была обречена на неудачу, даже если бы они не замешкались и если бы на берегу с прибытием второго эшелона десанта не возникли многочисленные заторы. Шропширский полк совершил подвиг, дойдя до Лебизе всего в 3 км от центра Кана. Не имея поддержки танков, остатки понесшего тяжелые потери полка были вынуждены отступить.

С другой стороны, им бы пришлось совсем плохо, если бы в немецкой 21-й танковой дивизии имелось крепкое командование, на что Фейхтингер оказался совершенно неспособен. К тому времени, когда танковый полк Оппельн-Брониковски, изрядно покружив по окрестностям, проследовал через Кан и во второй половине дня собирался нанести удар на стыке 3-й дивизии и канадцев, британские войска уже были готовы встретить немцев. Командир Стаффордширского кавалерийского полка подполковник Иди предвидел такой оборот дела. Он сосредоточил к западу от Эрманвиля три роты «Шерманов-Файрфлай» («Светлячок»), вооруженных 17-фунтовыми пушками[122], мало чем уступавшими 88-мм пушкам «Тигров»[123]. Имея к тому же намного большую дальность стрельбы, эти орудия стаффордширцев за считаные минуты подбили тринадцать Т-IV полка Оппельн-Брониковски. Лишь небольшому подразделению 21-й дивизии удалось просочиться к побережью, но оттуда его быстро оттеснили.

По счастливому для англичан стечению обстоятельств, в 20:30 появились 250 планеров, которые доставили воздушно-десантную бригаду для усиления 6-й дивизии – это окончательно убедило Оппельн-Брониковски в необходимости отступить. На поле боя все замерли: каждый, подняв голову к небу, любовался представшим глазам величественным зрелищем. Один младший офицер 2-го батальона Королевского Ольстерского стрелкового полка услышал, как рядовой солдат прокомментировал товарищам прибытие по воздуху подкрепления: «Наверное, вот это ребята из 1-го батальона и называют долбаным движением в походном порядке». 21-я дивизия вдруг открыла по планерам ураганный огонь из своих зенитных установок и пулеметов. Сбили они 10 или 11 планеров, хотя сами сообщили, что 26.

В 20:15 удалось окончательно подавить сопротивление «Хиллмена». Солдаты Суффолкского полка стали окапываться на ночь, а машины танкового батальона поддержки отошли в тыл пополнить боезапас. Правда, рытье окопов приостановилось: солдаты тоже засмотрелись на подлетающие планеры. «Это зрелище произвело большое впечатление на немецких пленных, – отметил командир батальона суффолкцев, – но не такое, как на нас. Кажется, они сочли прибытие планеров нечестным приемом».

Немецкий верховный главнокомандующий в Бергхофе тоже не представлял себе реальной картины происходящего. За три часа до описанных выше событий начальник штаба Западного фронта генерал Гюнтер Блюментритт был вынужден передать в штаб 7-й армии: «Фюрер требует, чтобы противник был полностью уничтожен к вечеру 6 июня, поскольку существует опасность высадки дополнительных морских и воздушных десантов. Согласно приказанию генерала Йодля, все части и соединения должны быть брошены к месту прорыва в Кальвадосе. Созданный там противником плацдарм подлежит ликвидации не позднее чем к полуночи». Начальник штаба 7-й армии ответил, что выполнить это невозможно. Адъютант Гитлера от люфтваффе Николаус фон Белов, который был тогда рядом с ним в Бергхофе, понимал, что фюрер еще не сумел оценить истинную мощь англо-американской авиации: «Он все еще пребывал в убеждении, что их наземные силы удастся отбросить».

В тот же вечер превосходство авиации союзников получило самое наглядное подтверждение. Гитлер возлагал большие надежды не только на танковую дивизию СС «Гитлерюгенд», но и на другое полнокомплектное танковое соединение, призванное, по его замыслу, сбросить вражеский десант обратно в море. Учебная танковая дивизия генерал-лейтенанта Фрица Байерляйна получила приказ полным ходом двигаться к побережью. Но не успела она начать марш во второй половине дня 6 июня, как подверглась бомбардировке с воздуха в пункте сбора. Байерляйн доложил об этом генерал-полковнику Дольману, находившемуся в штабе в Ле-Мане. Командир дивизии просил разрешения двигаться ночью, а днем укрывать танки от ударов вражеских истребителей-бомбардировщиков, но Дольман приказал двигаться без остановок. Байерляйн, «невысокого роста, коренастый, очень подвижный», занимавший в Северной Африке должность начальника штаба Роммеля, пришел в бешенство: сначала такое промедление, а теперь его заставляют нести ненужные потери.

Роммель, вернувшийся в свой штаб, и сам был в скверном настроении: ему доложили, что вражеские истребители-бомбардировщики разрушили последний мост в нижнем течении Сены. Он сразу прошел в оперативный зал замка Рош-Гюйон и долго всматривался в карту.

– Что произошло с нашим гордым люфтваффе? – насмешливо спросил он. Ответ напрашивался сам собой. – Как развивается наступление 21-й дивизии? – Сведений об этом не поступало. – Почему не бросили в бой Учебную танковую дивизию и 12-ю дивизию СС? – В ответ Шпейдель объяснил, что ОКВ не могло принять решения на этот счет. – Безумие, – высказал свое мнение Роммель. – Конечно, они теперь не успеют, но надо, чтобы выступили они немедленно.

Союзники же, пусть и не сумели овладеть намеченными населенными пунктами, хотя бы закрепились на берегу, и теперь гитлеровские любимые танковые дивизии уже бессильны были сбросить их в море. Но впереди им предстояли сражения, по сравнению с которыми потери, понесенные в день «Д», покажутся весьма незначительными. Те английские части, которые считали, что «все это они видели уже раньше», в Северной Африке, переживут нешуточное потрясение, когда столкнутся в бою с войсками СС[124]. Воздушная мощь союзников мало чем могла помочь им, когда дело дошло до боев с умелым и стойким противником – бои шли за каждую деревню среди окружающих Кан пшеничных полей, за каждый клочок лугов в нормандском bocage[125].

Глава 11

Закрепляясь на плацдармах

Наступила ночь, но в секторе «Омаха» мало кому спалось. В каменоломне недалеко от спуска из Вьервиля на пляж устроились, подложив под себя спасательные жилеты, офицеры штаба 29-й дивизии. Дальше от берега, на возвышенности, среди яблочных садов с привычной легкостью рыли себе окопы бывшие батраки с ферм Среднего Запада и пенсильванские шахтеры. В ту ночь то и дело вспыхивали беспорядочные перестрелки, и без окопов было не обойтись. Нервы у всех были на пределе, люди вымотались за долгий день, поэтому стреляли в любую тень, опасаясь, что ею может оказаться немецкий снайпер. Один солдат-новобранец изрешетил из автомата теленка.

Были и такие, кому хотелось сделать окоп одним духом, не слишком утруждаясь. Они закладывали в землю заряд взрывчатки и предупреждали товарищей криком: «Ложись!» – от этого напряжение только нарастало, создавалось впечатление, будто враг ведет огонь со всех направлений. С наступлением ночи появились бомбардировщики люфтваффе, они бомбили вставшие на якорь корабли, и потянувшиеся к самолетам нити трассирующих пуль и зенитных снарядов напомнили многим солдатам праздничный фейерверк на День независимости. Впрочем, немецких бомбардировщиков было слишком мало, и прилетели они слишком поздно, а потому ничем помочь в обороне своих позиций уже не могли.

Утром 7 июня из-за скал у мыса Персе смотрел на американцев подполковник Цигельман, офицер немецкой 352-й пехотной дивизии. «Вид на море напоминает картину “Парад кораблей в Кильской бухте”, – раздраженно записал он. – Суда всевозможных типов густо стоят у самого берега и дальше в море, на сколько хватает глаз. И все это громадное скопление ничем не потревожено с нашей стороны. Хорошо представляю себе настроение наших солдат, которые лишены всякой поддержки люфтваффе». На протяжении всего периода боев в Нормандии немцы постоянно возмущались: “Wo ist die Luftwaffe?” («Где же наша авиация?»)

Разрозненные немецкие подразделения еще держались в секторе, в частности на скалах у мыса Ок, где они провели контратаку против рейнджеров подполковника Дж. Раддера. Но в то утро американцы наконец очистили от противника Кольвиль-сюр-Мер и Сен-Лоран-сюр-Мер. Один солдат, проходя по улице Сен-Лорана, обернулся и увидел невдалеке рядового военной полиции, который устанавливал у домов знаки «Вход воспрещен». Пляж превратился в невероятную свалку: повсюду сгоревшие автомобили и танки, разбитые катера и шлюпки, брошенные солдатами противогазы, «бангалорские торпеды», стрелковое оружие. Правда, подобные картины не помешали генералу Герхардту, решительному борцу за дисциплину, наорать на солдата, который бросил на песок апельсиновую корку.

Все еще приходилось подавлять отдельные очаги сопротивления противника. Неожиданно из подземного укрытия выбрался немецкий солдат с поднятыми руками. Окружившие его американцы обнаружили, что под землей у него был «номер люкс», где имелась и рация. Американцы решили, что с ее помощью немец корректировал артиллерийский огонь по береговой линии, и вызвали военную полицию. «Сержант военной полиции был родом из Чехословакии, и несомненно, что его родителей нацисты уничтожили, поэтому он не стал раздумывать, а застрелил немца как шпиона».

Во Вьервиле американцам также был воспрещен вход в жилые дома, а мирным жителям запретили выходить на пляж, чтобы не мешали войскам. Жители ощущали, что американцам мешает даже то, что они, французы, остались в родной деревне. «В первые дни американские солдаты посматривали на нас искоса, с большим подозрением», – писала позднее одна француженка. Впрочем, французы тоже сильно косились на американцев. Сержант-сапер увидел, как в сен-лоранскую церковь прошмыгнул немец, и последовал за ним с двумя своими солдатами. Смертельно раненного немца он нашел у самого алтаря – тот лежал, бессильно раскинув в стороны руки. Тут сержант заметил, что его солдаты – оба родом из Алабамы – вытряхивают монеты из стоящей у входа кружки для подаяний. «Я так понимаю, они раньше и кружки-то для подаяний не видывали»[126], – рассказывал он потом. На самом же деле они просто охотились за сувенирами, как всякий, кто впервые попал за границу. Но в этот момент появился священник и ужаснулся, увидев, чем занимаются солдаты.

– Pour les pauvres! (Это для раздачи нищим!) – закричал он возмущенно.

Находиться на пляже по-прежнему было небезопасно, и не только местным жителям. Нет-нет, туда залетали снаряды, а солдаты 6-й инженерной бригады особого назначения подрывали установленные немцами заграждения и мины. На пройденных ими участках появлялись белые ленты, означавшие «мин нет», но дальше от пляжа лежали тела тех, кто погиб на нерасчищенных еще минных полях. Усердно трудились экипажи бульдозеров – надо было обеспечить пути движения выгружавшейся технике и частям следующих эшелонов десанта. У палаток похоронных команд росли штабеля трупов, уже была огорожена территория временного кладбища. Солдатам, свободным от неотложных дел, поручили регистрацию убитых. Один из таких солдат вспоминал: «Мы все работали, словно в трансе – снимали с трупов опознавательные медальоны и выполняли прочие грустные обязанности». Для ускорения работ привлекли пленных немцев: им пообещали двойной паек, если они вызовутся добровольно помочь копать могилы. Немцы в большинстве пожимали плечами и соглашались. Позднее эту неприятную работу переложили на интендантские роты, укомплектованные чернокожими солдатами.

На пляж почти бесконечным потоком прибывали все новые пленные, здесь их обыскивали солдаты военной полиции. Среди сдавшихся было много поляков и бывших советских граждан из числа «хиви»[127]. «Некоторые рыдали, – отметил уже упоминавшийся сержант-сапер. – Они не знали, чего им ждать от нас. Что ж, им повезло, что попали в плен на этом фронте, а не на Восточном, где русские сразу расстреляли бы их как изменников». Позднее значительная часть этих пленных будет передана союзниками советским властям. Кое-кого из них казнили, но большинство отправили в лагеря принудительного труда. У многих пленных – выходцев из среднеазиатских республик СССР – были такие скуластые лица, что американские солдаты принимали их за японцев, прикомандированных к немецкой армии.

Перед самым рассветом генерал Герхардт получил приказ командира корпуса генерала Героу: продвигаться в направлении населенного пункта Изиньи и реки Вир на соединение с частями 101-й воздушно-десантной дивизии. Герхардт решил использовать свой резервный полк, 175-й пехотный, еще не высадившийся на берег. Высадка заняла большую часть дня. Однако еще важнее было сменить 2-й батальон рейнджеров подполковника Раддера на мысе Ок. Немецкий батальон 916-го пехотного полка превосходил их в численности, а у рейнджеров заканчивались боеприпасы. Огневую поддержку они получали лишь от орудий американского эсминца «Гардинг».

Сводная группа в составе 116-го пехотного полка и высадившихся на «Омахе» рейнджеров, усиленная двумя танками «Шерман», двинулась вдоль берега на запад, в направлении на мыс Ок. Однако на близлежащих скалах находился опорный пункт немцев (это оттуда разглядывал корабли Цигельман), имелись здесь и другие очаги сопротивления, и американцам лишь на следующий день удалось пробиться к измученным рейнджерам Раддера.

Израсходовав все боеприпасы, рейнджеры пустили в ход трофейное немецкое оружие. Характерный треск немецких автоматов смутил идущих на выручку Раддеру бойцов, и «Шерманы» 743-го танкового батальона открыли огонь по рейнджерам: четверых убили, еще шесть человек ранили. «И снова полковник[128] Раддер, – пишет сапер из его батальона, – проявил замечательную храбрость и командирские качества: он помог солдатам на своем КП как можно выше поднять флаг США, чтобы идущее к ним подкрепление могло узнать своих». В одном из рапортов вся эта операция названа «хромающей на обе ноги»: другое американское подразделение, направленное на выручку рейнджеров с юго-запада, открыло огонь по сводной группе, наступавшей с юго-востока.

7 июня части 1-й пехотной дивизии, «Большой красной единицы», продвигались по прибрежной дороге на восток, в сторону Порт-ан-Бессена. Пехотинцев посадили на «Шерманы» 745-го танкового батальона. В конечном пункте они соединились с подразделениями английской 50-й дивизии. Почти сразу началась бартерная торговля: англичане-артиллеристы выменивали у американцев сигареты на яйца.

Американская артиллерия, пользуясь господством союзной авиации в воздухе, высылала на разведку легкие самолеты. В то утро офицер-артиллерист 1-й дивизии устроил временную взлетно-посадочную полосу на возвышенности за пляжем «Омаха». Он обратился к бульдозеристу:

– Эй, мне нужно убрать вон те кусты. Поможешь?

– Ясное дело.

Водитель подвел свой бульдозер куда было сказано, снес кустарник и проложил полосу длиной в 45 метров, а больше «Пайпер-Кабу»[129] для разбега и не требовалось. Волнение на море к тому времени почти улеглось, и плавающие бронетранспортеры, которым больше не угрожала опасность затонуть, доставляли на берег артиллерийские снаряды.

Повыше Сен-Лоран-сюр-Мер батальон аэродромного обслуживания приступил к сооружению полноценной взлетно-посадочной полосы для приема транспортных самолетов. Ее завершили в рекордные сроки и обозначили А-1. Вскоре сюда потоком пошли окрашенные в защитный цвет С-47 «Скайтрейн» с грузом боеприпасов. Затем в них загружали раненых, и самолеты снова поднимались в воздух. В первом полете медсестра обнаружила, что один из раненых умер. Не желая, чтобы это стало известно остальным, она делала вид, что беседует с ним каждые несколько минут – до самой посадки в Англии.

Что-то происходило быстро, но иные события растягивались, кажется, до бесконечности. Никого так не раздражали задержки, как командира 29-й пехотной дивизии генерал-майора Чарлза Хантера Герхардта. В каком-то отношении он был очень похож на генерала Паттона. Невысокого роста, изящный танкист с огромным честолюбием, он очень гордился своим внешним видом: высокие кавалерийские сапоги начищены до блеска, каска аккуратно закреплена под подбородком. 29-я дивизия входила в состав Национальной гвардии, и Герхардт с самого начала старался придать ей как можно более бравый вид. Корпеть над бумагами он терпеть не мог, а офицеров своих гонял даже сильнее, чем солдат. В результате он, похоже, внушал подчиненным восхищение и недовольство в равной мере.

Решимости генерала взять Изиньи в рекордно короткий срок серьезно препятствовали задержки с высадкой на берег 175-го полка. И уж окончательно его разъярил доклад о том, что моряки высадили его солдат на 2,5 км восточнее точки десантирования. Пока полк добрался до прохода на Вьервиль, солдаты испытали потрясение: они увидели лежавшие на пути трупы, а немцы периодически постреливали с позиций, еще не взятых 115-м полком.

Полностью очистить территорию от противника удавалось не быстро – повсюду прятались отдельные автоматчики и пулеметчики. Одной из жертв стал лейтенант, которому не терпелось показать свою власть. Старшему сержанту своего взвода он умышленно сказал при всех:

– Сержант, я хочу, чтобы было ясно: я даю вам разрешение расстреливать любого, кто не подчиняется отданным приказам.

Вскоре взвод оказался под огнем противника. Молодой офицер взял у старшего сержанта бинокль и винтовку и, не слушая отговаривавших его других сержантов, заявил, что собирается «показать этим ублюдкам». С тем он вскарабкался на высокое дерево, росшее среди кустарника, успел сделать пару выстрелов, после чего был смертельно ранен и рухнул на землю по ту сторону живой изгороди.

В тот вечер один сапер из немецкой 352-й пехотной дивизии обнаружил у убитого молодого офицера 29-й дивизии оперативный план американцев. Он передал план подполковнику Цигельману, и тот глазам своим не поверил. Основные пункты плана сразу доложили генералу Марксу, однако до Роммеля и штаба Западного фронта этот документ добрался лишь через два дня. Начальник штаба фронта Блюментритт записал, что это «и есть вторжение, но сам фюрер ожидает другого вторжения – против 15-й армии, между нынешним временем и началом августа». План «Фортитьюд» принес плоды, на которые союзники даже не смели надеяться.

8 июня 115-й пехотный полк, обеспечив за 29-й дивизией плацдарм на берегу, двинулся на юг, через частично затопленную долину реки Ор. Сопротивления по пути почти не встретили, потому что еще ночью генерал-майор Крайс отвел свои войска. Однако уже за болотами полку пришлось «сдавать серьезный экзамен; были некоторые успехи, немало было и горьких поражений». Проявив храбрость и воинское мастерство, «лейтенант Кермит Миллер во главе взвода роты Е пересек заболоченную местность к северу от Коломбьер; взвод уничтожил 46 немцев, подбил два бронеавтомобиля и один легковой автомобиль, захватил штаб противника и возвратился к своим с 12 пленными».

Самая большая неудача произошла в ночь на 10 июня, причем следует иметь в виду, что войска нервничали, предвидя невеселую перспективу боев в густо поросшем кустарником нормандском бокаже. Местные жители предупредили командование 2-го батальона о том, что впереди находятся немцы численностью до 100 человек. «Была уже почти полночь, – говорится в составленном позднее донесении, – а солдаты так утомились, что падали и засыпали на месте. Солдат роты О, упав, нечаянно выстрелил из винтовки и убил стоявшего перед ним сослуживца. Выстрел привлек внимание немцев, которые открыли пулеметный огонь по расположению батальона». Батальон расположился на ночлег на небольшом крестьянском поле, не подозревая, что вокруг находятся подразделения немецкой 352-й пехотной дивизии. Погибли батальонный адъютант и командир одной из рот, а офицер связи попал в плен. «Помощник батальонного врача сошел с ума, до 100 человек попали в плен. Кто-то слышал, как полковник Уорфилд сказал: “Вот уж не думал, что мои солдаты станут называть немцев Kamerad”. После этого происшествия оставшиеся в живых солдаты батальона стали сильно нервничать». Несколько позднее командир батальона подполковник Уорфилд и лейтенант Миллер умерли от ран. Генерал Герхардт пришел в сильнейшее негодование, когда узнал о том, что солдаты батальона не стали окапываться, а просто попадали спать на землю.

Бойцам 115-го полка, впрочем, пришлось нервничать еще сильнее, когда за ними «появились воинственные [техасские] парни из 2-й пехотной дивизии»: они шли от берега и стреляли по всему, что находилось перед глазами. «Один из батальонов 115-го полка доложил, что 3 % потерь понес от огня бойцов 2-й дивизии».

Герхардт тем временем торопил 175-й пехотный полк своей дивизии с наступлением на Изиньи, который славился нормандским маслом и сыром камамбер. Поскольку рации по-прежнему бездействовали, Герхардт назначил связных-офицеров – они сновали туда и сюда на джипах, докладывая ему о продвижении войск и точном местонахождении передовых подразделений. Ехать им приходилось на максимальной скорости, чтобы не попасть под огонь одиночных немцев, отставших от своих частей. Сам генерал, в белых перчатках и голубом шарфе (того же цвета, что и ленточка на шее его пса), старался оказаться в гуще боя. Если же боя не было, он придирчиво выяснял, почему нет боя. Герхардт не считался с необходимостью маскировки. Он объезжал свои части на специально оборудованном джипе, которому дал прозвище Злобный Тор[130], с красной мигалкой и сиреной.

Наступление 175-го полка в сопровождении «Шерманов» 747-го танкового батальона напоминало скорее марш-бросок. Крестьяне-нормандцы протягивали запыхавшимся солдатам бидоны со свежим молоком. Несколько раз продвижение полка пытались задержать небольшие группы немцев, но более тяжелые потери американцам нанесла эскадрилья «Тайфунов» Королевских ВВС, принявшая передовой батальон полка за отступающих немцев. В результате – шестеро убитых и восемнадцать раненых. «С воздуха не отличить Джона Пончика[131] от Ганса Колбасника», – писал по этому поводу один офицер полковой артиллерии. Но пехотинцы были настроены вовсе не так миролюбиво: они поклялись впредь сбивать любой подлетающий к ним самолет, к какой армии тот бы ни принадлежал.

Командиру 175-го полка не хотелось продолжать наступление без усиленной артиллерийской поддержки, однако Герхардт к таким аргументам не склонен был прислушиваться. Он приказал полку не останавливаться и ночью, и к полуночи 7 июня полк уже подходил к Изиньи. Среди пленных преобладали поляки и солдаты из «восточных батальонов». Солдаты противотанковой истребительной роты поразились, когда «увидели американца на белом коне, гнавшего перед собой одиннадцать пленных. “Это поляки, – крикнул он нам, – все, кроме двоих, – те немцы”. После этого вытащил пистолет и выстрелом в затылок убил тех двоих, а мы молча смотрели».

В Изиньи пылали пожары – городок подвергся мощному обстрелу корабельных орудий союзников. Герхардт оказался прав: сопротивления немцы почти не оказали. Одиночка выстрелил по колонне американцев с церковной колокольни. «Шерман» развернул в ту сторону свою 75-мм пушку, «тут немцу и конец пришел».

По приказанию бригадного генерала Кота танки двинулись по мосту через реку Ор. Немцы открыли пулеметный огонь с противоположного конца моста. Двенадцать танков выстроились в ряд, и совместная мощь их огня вынудила противника поспешно отступить. При поддержке танков Кота через мост устремились пехотинцы 175-го полка. Генералу с трудом верилось, что немцы так и не взорвали этот мост – это был редкий случай. «Все вокруг было завалено обломками, – доносил один офицер. – Дороги стали почти непроходимы для автотранспорта, а я стоял в центре того, что еще недавно было церковью, и даже не мог сообразить, что здесь вообще было какое-то здание». Изиньи, казалось, был покинут всеми жителями, но все же из развалин появилось несколько француженок. Они сразу взялись за дело, снимая с убитых немцев сапоги, носки и гимнастерки.

В это же время на полуострове Котантен парашютисты 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий продолжали вести бои, хотя и получили подкрепление из сектора «Юта», от 4-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант фон Шлибен организовывал все более яростные контратаки в районе Сент-Мер-Эглиз силами частей 709-й пехотной дивизии и некоторых привлеченных подразделений. Главная задача состояла в том, чтобы ни в коем случае не дать американцам развить наступление на Шербур.

В ходе самой серьезной контратаки, во второй половине дня 7 июня, немцы прорвались к центру Сент-Мер-Эглиз. Офицер-артиллерист из 4-й дивизии, прибывший в район боев на джипе, так докладывал о том, что видел: «В 17:00 въехал в Сент-Мер-Эглиз с юга. Бой вели танки. Применялись огнеметы. Я увидел превратившегося в живой факел немецкого солдата, который выполз на середину улицы, и тут немецкий танк проехал по нему, превратил в лепешку, но одновременно погасил и пламя. Американские танкисты, потеряв три свои машины, уничтожили большинство немецких. Бои переместились к северу. Севернее города видел просевшую дорогу, по которой ранее прошли, давя своих убитых, немецкие танки. Подразделения 8-й дивизии перерезали здесь дорогу и ночью держали на ней оборону. Чтобы окопаться, им пришлось растаскивать трупы немцев, некоторые при этом буквально распадались на куски».

В тот же день другая группировка под командованием генерал-лейтенанта Гельмиха сосредоточилась у Монтбура, готовясь атаковать правый фланг американцев между Сент-Мер-Эглиз и береговой линией. По этой группировке вели огонь орудия линкора «Невада», а корректировали огонь разведчики на легком самолете и группа моряков-корректировщиков с берега. Стреляя с дистанции около 25 км, артиллеристы сорвали намечавшуюся атаку, но сильно повредили и городок Монтбур: тяжелые снаряды рвались на улицах, загорелось много домов. Памятник Жанне д’Арк на главной площади стоял целехонький, хотя все дома вокруг лежали в развалинах. Монтбур находится на дороге к Шербуру, поэтому немцы взялись спешно укреплять аббатство, намереваясь отстаивать этот городок до последнего. А в местечке Валлонь, к северо-западу, снаряд разорвался в спальне женского монастыря и унес жизни нескольких сестер.

После беспорядочных боев предыдущего дня теперь стала более или менее вырисовываться линия фронта. Парашютисты и бойцы 4-й пехотной дивизии принудили к сдаче окруженный в Тюрквиле 795-й восточный батальон, состоявший из грузин. Южнее отступил на Сен-Ком-дю-Мон 6-й парашютный полк подполковника фон дер Хейдте: был отрезан от главных сил и уничтожен один из его батальонов. Удалось подавить другие очаги сопротивления, сохранявшиеся ближе к сектору «Юта». У Сен-Мартен-де-Варревиль был хорошо продуманный опорный пункт, включавший доты, связанные между собой подземными ходами сообщения. «Фрицы перебегали, когда хотели, из одного в другой, нередко появляясь в том доте, который мы считали уже взятым».

С обеих сторон бои велись с большим ожесточением. Офицер 4-й пехотной дивизии свидетельствует, что были обнаружены тела четырех американских десантников-медиков: «Горло у каждого было перерезано почти от уха до уха». Участники боев утверждают, что во время боев в зарослях излюбленным трюком немцев был следующий. Они делали вид, что сдаются, когда же американцы приближались, чтобы забрать пленных, они падали на землю, а скрытый в кустах пулеметчик открывал огонь. 4-я дивизия впервые столкнулась с таким приемом в бою против немецкого 6-го парашютного полка, потеряв при этом своего лейтенанта.

Менее достоверны сообщения о том, что немцы якобы облачались в американскую форму. Такие случаи были, но гораздо позднее, в июле: немцы стали надевать куртки убитых американцев, потому что их собственное обмундирование уже обветшало и стало разваливаться. Самыми маловероятными представляются слухи, широко ходившие среди американцев и отчасти среди англичан: якобы в качестве снайперов действовали француженки – предположительно, любовницы немецких солдат. 7 июня один сержант под Сен-Марку докладывал: «Из одного здания в городе по нас вел огонь снайпер. Войдя в здание, мы обнаружили французов – женщину и мужчину, – и немецкие винтовки. Оба утверждали, что стреляли не они. Через две секунды они замолчали навсегда». Вероятно, в тот момент американским солдатам не приходило в голову, что мирные жители могли собирать немецкое оружие для бойцов Сопротивления.

Похоже, у многих американцев подозрительное отношение к французам сложилось еще до того даже, как они ступили на французскую землю. «Франция представлялась нам вражеской страной», – сказал по этому поводу один капитан 29-й пехотной дивизии. Многие никогда не бывали за границей, исключая Англию, и не видели разницы между «вражеской страной» и «страной, оккупированной врагом». Были и такие, кто откровенно говорил: «В этой Нормандии никому верить нельзя». Вот что рассказывали об одном американском танковом взводе, который зашел на французскую ферму – быть может, это правда, а может быть, и выдумка. Появился крестьянин с сидром и кальвадосом, танкисты с удовольствием выпили. Потом крестьянин говорит лейтенанту-американцу, что за выпивку с каждого по 100 франков. Лейтенант возмущенно возражает, что они только что освободили этого крестьянина.

– Что вас возмущает? – удивился крестьянин. – Я и с немцев брал по той же цене.

Так называемые «сортирные сплетники» мигом разнесли родившийся в боях миф о женщинах-снайперах. Однако можно вполне поверить в то, что многие молодые француженки не покинули своих возлюбленных-немцев. Чуть подальше от сектора «Омаха», как рассказывал сержант 6-й инженерной бригады особого назначения, «мы увидали, что в окопах рядом с немецкими солдатами лежат молодые француженки. Эти девушки отступали вместе с немецкой армией, и их накрыли наши самолеты. Так они и лежали друг с дружкой рядом».

К счастью, с обеих сторон случались и неожиданные проявления гуманизма. На северном фланге американцев, близ Сент-Мер-Эглиз, сержант-фельдшер Прибовски искал в зарослях раненых и нашел двух парашютистов. Он присел рядом и стал их перевязывать, когда один раненый прошептал: «Осторожно, пригнись. Сзади пушка». Сержант со смехом обернулся и увидел направленное прямо на него жерло 88-мм орудия. Из-за кустов за американцами наблюдали немецкие артиллеристы. Они тем не менее позволили сержанту закончить перевязку и увести с собой обоих раненых.

Западнее, у Шеф-дю-Пон и Ла-Фьер на берегу реки Мердере, держались парашютисты 82-й дивизии. Они, собственно, только и могли, что удерживать свои позиции, пока им не подбросят подкрепления и боеприпасы. На западном берегу реки, на небольшой высоте 30, попал в окружение отряд под командованием подполковника Томаса Шэнли. Шэнли и его бойцы держались мужественно и стойко на протяжении четырех суток, не имея другой еды, кроме своих НЗ. Многие были ранены, их пришлось отнести в укрытие среди зарослей кустов или в траншеи, но даже вчетвером нести одного было тяжело – так ослабели парашютисты от недоедания и усталости. «Раненых было так много в окопах, они лежали буквально впритык друг к другу», – вспоминал один солдат. Шэнли послал связных на восточный берег Мердере с просьбой прислать кровь для переливаний. Группка парашютистов пыталась пробиться к ним с этим драгоценным грузом, но все ее бойцы были ранены.

Противник – два батальона немецкого 1057-го пехотного полка – значительно превосходил по численности ослабленный потерями отряд Шэнли. Потом выяснилось, что немцы подтягивают артиллерию. Этот маневр заметили с противоположного берега реки, и моряк – корректировщик огня связался по радио со своими, вызывая огонь корабельных орудий. Корабли союзников, находившиеся в море за 20 км отсюда, сумели уничтожить вражеские орудия, не причинив при этом большого вреда окруженным парашютистам.

Многие солдаты из отряда Шэнли держались только на таблетках амфетамина. Не имея радиосвязи, они даже не ведали, удалось вторжение или потерпело провал. Но они долго продержались на высоте 30 и тем помогли своим захватить плацдарм на другом берегу Мердере, после чего их окружение было прорвано. Теперь на берег высадилась 90-я пехотная дивизия, которой была поставлена задача расширить плацдарм у реки, а затем отрезать весь полуостров и участвовать в общем наступлении на Шербур. Правда, поначалу 90-ю дивизию преследовали неудачи, вызванные отсутствием твердого командования и недисциплинированностью на всех уровнях. Дивизия еще не дошла до линии фронта, когда ее передовое подразделение увидело пленных немцев, которых конвоировали к берегу сектора «Юта», и открыло огонь из всего имевшегося оружия. А в боях среди зарослей против солдат немецкой 91-й парашютно-десантной дивизии выявилась неподготовленность американских новобранцев, приведшая к многочисленным жертвам. Результаты оказались столь плачевными, что командир дивизии и два командира полков были отстранены от занимаемых должностей.

Американские генералы были беспощадны по отношению к нижестоящим командирам, которые «не сумели выполнить задачу, поставленную вверенным им частям командованием дивизии или корпуса». Даже задиристый генерал Паттон считал, что в сухопутных войсках США командиров отстраняют, не дав им возможности исправить свои ошибки. Военный историк Форрест Поуг беседовал с одним отстраненным от должности полковником. «Он сидел со всеми своими пожитками на обочине дороги и ожидал джип, который должен отвезти его в тыл. Только вчера в его руках были судьбы трех с лишним тысяч человек, теперь он стал похож чуть ли не на попрошайку. Он был ошеломлен и даже не уверен, сумеет ли говорить достаточно ровным голосом»[132].

Когда «Оверлорд» находился на стадии планирования, одним из важнейших вопросов были подсчеты, насколько быстро сумеют выдвинуться к линии фронта немецкие подкрепления. В этом отношении многое зависело от усилий союзников перекрыть ведущие к фронту дороги бомбардировками своей авиации по плану «Транспортейшн», а также диверсиями со стороны бойцов французского Сопротивления, подготовленных отделом спецопераций, и групп «Джедборо». Начиная с 7 июня штаб Рундштедта получил право перебрасывать подкрепления из Бретани и Южной Франции.

Одним из первых соединений, с которым американцам пришлось столкнуться в ходе боев за Карантан, стала 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген». Названа она была в честь профессионального воина XVI века, который потерял в сражении правую руку и велел кузнецу изготовить для него железный кулак. Этот железный кулак и стал эмблемой дивизии. 10 апреля – меньше чем за два месяца до дня «Д» – дивизию, стоявшую в Туаре, инспектировал Генрих Гиммлер. В конце он вместе с офицерами и солдатами спел эсэсовский гимн «Treuelied» («Песнь верных»). В этой дивизии много было совсем молодых солдат (60 % личного состава моложе двадцати лет), но по вооружению и боевой подготовке она уступала, скажем, эсэсовской же дивизии «Гитлерюгенд». Новыми танками она не располагала, имела всего один полк штурмовых орудий, а по духу бойцы дивизии были далеко не такими фанатиками, как в других частях и соединениях СС. «Что ж, мы не знаем, что нас ждет впереди, – писал домой по дороге на фронт один солдат. – Я мог бы порассказать вам кучу новостей, но лучше помолчу. Все давно уже знали, что этим и кончится. Возможно, мы еще позавидуем тем, кто уже пал в боях».

На рассвете 7 июня первые подразделения 17-й дивизии СС начали покидать свои базы к югу от Луары. Они переправились через реку у Монсоро и двинулись маршем на Сен-Ло через городки и поселки, где на стенах пестрела реклама смазочных масел «Кастрол» да французских аперитивов «Бирр» и «Дюбонне». К вечеру 8 июня передовые подразделения разведбатальона вышли к восточной опушке леса Серизи, не подозревая, что навстречу им из сектора «Омаха» выдвигается американская 1-я пехотная дивизия.

На следующее утро унтерштурмфюрер[133] СС Гофман из 38-го мотопехотного полка СС вел разведку позиций, которые предстояло занять дивизии к западу от Изиньи. К нему на полной скорости подкатил вездеход – немецкий аналог джипа. На переднем сиденье был майор-немец, на заднем – двое убитых солдат.

– Разворачивай! – крикнул Гофману майор. – Впереди нам делать нечего, прямо за мной идут ами[134].

Гофман поехал дальше, остановил машину и пешком поднялся на самую верхушку холма. Ему даже бинокль не понадобился: до наступающих американских пехотинцев оставалось метров четыреста, не больше. За пехотой двигались моторизованные подразделения, а по дороге восточнее шла колонна танков. Шофер закричал ему, что самое время возвращаться. Машина рванула задним ходом на полной скорости, потом сделала крутой разворот. Гофману пришлось прыгнуть за дерево; американцы его заметили и открыли огонь. Оба эсэсовца удирали, выжимая газ до предела. Командир спросил Гофмана, почему тот возвратился так скоро. «Потому что наши исходные позиции уже заняты, – ответил тот. – Противником». Тем не менее основные силы 17-й дивизии задержались в Сен-Ло из-за нехватки топлива, а затем получили приказ контратаковать американских парашютистов, наступавших на Карантан.