Высадка в Нормандии

Высадка морского десанта на «Юте» оказалась самой успешной по сравнению со всеми остальными секторами – здесь сыграло свою роль везение. Обстрел побережья из корабельных орудий, которым командовал находившийся на борту американского крейсера «Огаста» контр-адмирал Алан Дж. Керк, ничем не уступал по мощи обстрелу на «Омахе». В распоряжении Керка были американский линкор «Невада», английский монитор «Эребус», американские тяжелые крейсера «Куинси» и «Таскалуса», английский легкий крейсер «Блэк Принс» («Черный принц»), а с ближней дистанции вели огонь английский легкий крейсер «Энтерпрайз» и больше десятка эсминцев. Едва начался обстрел с моря, как мирные жители французских селений бежали в поля и пережидали там, в относительной безопасности.

Артиллеристы не попали по большинству немецких позиций, но все же расчистили значительную часть минных полей, на которые противник возлагал немалые надежды. Тем временем сбросили свой груз средние бомбардировщики 9-го авиасоединения – гораздо ближе к целям, чем самолеты 8-го соединения на «Омахе», хотя и здесь урон немцам был нанесен минимальный. Ракетные установки на кораблях тоже промазали, но все это, похоже, не играло большой роли.

Высадку на «Юте» производил 7-й корпус под командованием расторопного генерал-майора Дж. Лоутона Коллинза, известного среди солдат под прозвищем Молниеносный Джо. В первом эшелоне десанта пошел 8-й пехотный полк 4-й пехотной дивизии генерал-майора Реймонда О. Бартона. Главную роль сыграла удача: течение увлекло десантные катера и шлюпки прямо к устью реки Вир. 8-й полк под командованием полковника Джеймса ван Флита высадился в 2 км южнее, чем предполагалось, зато на таком участке, где сопротивление противника было куда слабее, чем там, где полку надлежало высадиться по плану.

Море здесь было спокойным, поэтому удалось не потерять ни одного из плавающих танков, за исключением четырех, находившихся на катере, который наскочил на мину и подорвался. Один из матросов вспоминал, что плавающие танки напоминали «удивительных морских чудищ, которые целиком зависели от похожих на пирожки громадных надувных баллонов, державших их на плаву. Идя за нами, они, переваливаясь с боку на бок, с трудом одолевали волну за волной и с еще большим трудом сохраняли подобие строя». Поскольку сопротивление противника было слабым, у танков почти не было целей, по которым они могли бы вести огонь. Даже артиллерийские орудия удалось выгрузить на берег без потерь. В целом 4-я дивизия потеряла в день «Д» 200 человек – гораздо меньше, чем при нападении немецких подводных лодок во время проводившихся в апреле у Слэптон-Сэндс учений «Тайгер»: тогда потери составили 700 человек.

Из старших офицеров на берег «Юты» первым ступил неотразимый бригадный генерал Тедди Рузвельт-младший – сын бывшего президента США Теодора Рузвельта и кузен президента Франклина Д. Рузвельта. В память отца Тедди назвал свой джип «Крутым гонщиком»[98]. Увидев, что 8-й полк высадился немного не там, Рузвельт справедливо рассудил, что менять место высадки теперь нет резона. «Начнем войну отсюда!» – объявил он.

Рузвельта, который беззаботно разгуливал под огнем со своей неизменной тросточкой, солдаты любили за его привычку всегда шутить с ними и за редкую храбрость. Многие подозревали, что втайне он мечтает погибнуть в бою. Один майор, добравшийся до берега вплавь, стал было искать укрытие, но «столкнулся с генералом Рузвельтом, который ходил вдоль мола, не обращая никакого внимания на вражеский огонь». «Генерал Тедди» был известен и другой своей привычкой: он вечно носил вместо каски старенькую серую вязаную шапочку, за что не раз получал выговоры от командования, ибо подавал дурной пример подчиненным.

Один офицер 4-й дивизии сказал позднее, что сражение в секторе «Юта» против отдельных немецких пулеметчиков и автоматчиков напоминало скорее «бой с партизанами». Молодого офицера весьма развеселило, когда под огнем к нему подошел полковник и спросил: «Капитан, как, черт возьми, заряжать вот эту винтовку?» В отличие от «Омахи» здесь не удавалось засечь огневые позиции противника – немцы перемещались по берегу и вели огонь то из одного места, то из другого, постоянно меняя его плотность. Правда, относительно легкое течение боя не мешало солдатам быть готовыми ко всевозможным каверзам со стороны противника. Солдат 8-го пехотного полка вспоминал, что офицеры приказали расстреливать всякого взятого в плен эсэсовца, поскольку тем «ни за что нельзя верить», а где-нибудь у них наверняка запрятана граната. Другой солдат рассказывал, что на инструктажах им внушали: любой штатский, попавшийся на берегу или на небольшом отдалении от берега, – враг и с ним нужно поступать, как с вражеским солдатом, то есть застрелить или взять в плен.

Побережье очистили от немцев меньше чем за час, получив тем самым передышку. «Ожидали неразберихи, но ее почти не было, да и путаницы было совсем мало». Саперы, вместо того чтобы проделать в рядах заграждений пятидесятиметровые проходы, стали сразу же расчищать весь берег. Контраст с «Омахой» был разительным.

Единственное, что было общим в обоих секторах, – это полное господство в воздухе авиации союзников. Над головой почти все время висели «Лайтнинги», «Мустанги», «Спитфайры», что сильно поднимало боевой дух пехотинцев, а вот пилотам атаковать было некого. На протяжении всего дня «Д» к районам высадки пробились всего два немецких самолета: сработал заслон союзных истребителей, карауливших в воздухе далеко в глубине французской территории и не позволявших немцам даже взлететь со своих аэродромов. Пилоты эскадрилий американских «Тандерболтов» дальнего действия, совершавшие рейды в глубь территории, чтобы нанести удары по подкреплениям, особенно по танковым подразделениям противника, испытали разочарование: в западных секторах в тот день целей им почти не попадалось.

Это разочарование и естественное для такого великого дня волнение побудили их стрелять во что попало. Союзная авиация обстреливала французские грузовички, работавшие на древесном угле. В Ле-Молэ, довольно далеко от «Омахи», американские истребители обстреляли из пушек водонапорную башню, по-видимому приняв ее за наблюдательный пункт. Из башни хлынул настоящий ливень, разбрызгивавший воду во всех направлениях, пока не вылились все 400 000 литров. Наземные войска и моряки тоже не жалели патронов и снарядов. Немало самолетов союзников было сбито «своим» огнем, а на следующий день одного американского летчика, подбитого над «Ютой» и выпрыгнувшего с парашютом, в воздухе расстреляли из пулемета азартные саперы, на головы которых его несло.

Над морем, к западу от Котантена, патрулировали заслоны из «Спитфайров» на высоте 8000 метров и П-47 «Тандерболт» – на высоте 4000 метров. Они прикрывали от атак немецких истребителей (считалось, что те базируются близ Бреста) морские противолодочные патрули, которые перекрывали вход в Ла-Манш с юго-запада. Союзники еще не знали, что аэродромы под Брестом уничтожили сами немцы, опасаясь вторжения на этом участке. Как бы то ни было, и английские, и американские летчики были вне себя оттого, что им поручили такое ненужное дело, тогда как они жаждали сразиться с врагом над районами высадки десанта.

Другое не особо вдохновляющее задание получили экипажи средних бомбардировщиков: они разбрасывали листовки, в которых союзники советовали французам бежать из городов и искать укрытия в сельской местности. Эти предупреждения передавались и по «Би-би-си», однако у многих жителей немцы конфисковали радиоприемники, а в большинстве районов даже электричества не было.

Как только войска закрепились на берегу, два батальона из состава 4-й дивизии начали продвижение вглубь. «Шерман» 70-го танкового батальона открыл огонь по вражескому доту, прикрывавшему проход, и оттуда сразу появились немцы с поднятыми руками. Командир роты выпрыгнул из танка и хотел подойти к ним, но немцы стали что-то громко кричать. Ему потребовалось время, чтобы понять – они кричали: «Achtung! Minen!» («Осторожно! Мины!») Офицер вернулся в боевую машину и вызвал саперов. Во второй половине дня удача изменила ему. Когда его рота была уже юго-западнее Пуппевиля, внимание танкистов привлекли звавшие на помощь раненые парашютисты из 101-й дивизии. Командир роты спрыгнул с танка, прихватив аптечку, но, не добравшись до раненых, наступил на противопехотную мину. Своему экипажу он крикнул, чтобы никто к нему не подходил, однако солдаты бросили ему веревку и подтащили к танку. Остатки левой ноги ему ампутировали позднее.

По мере продвижения американцев в глубь французской территории неизбежны были потери среди мирного населения, да и собственность местных жителей страдала. Батарея 20-го дивизиона полевой артиллерии, входившего в состав 4-й пехотной дивизии, попала под огонь с одной фермы. Жившая на ферме вдова объяснила, что «снайпером» был молоденький солдат, перебравший шнапса и засевший в сарае. Артиллеристы развернули одну из своих пушек. Сарай подожгли с первого выстрела, а засевший в нем немец застрелился.

Один американский солдат рассказал о происходившем особенно откровенно. «Понятно, там жили французы, – вспоминал он, – и наше появление в этих краях было для них большой неожиданностью. Наверное, они просто не могли сразу разобраться, чего от нас ждать. Помню, один мужчина бросился бежать. Мы крикнули ему, чтобы остановился. Он не остановился, и кто-то из наших его застрелил. Мы так и бросили его там. Два солдата подошли к какому-то дому и покричали хозяевам, чтобы те вышли. По-французски мы не знали ни слова. Из дому никто не вышел, тогда мы выломали дверь прикладами винтовок. Я метнул внутрь гранату, отошел в сторонку и подождал, пока взорвется. Потом мы вошли внутрь. В комнате были мужчина, трое или четверо женщин да двое-трое ребятишек. И единственным, кто пострадал, оказался старик: ему порезало щеку. Просто повезло, а могло ведь всех убить». Дальше этот солдат рассказал, как американцы при поддержке танков овладели небольшой высотой. «Зрелище было то еще. Все эти парни [немцы] здорово перепугались и совсем спятили. Кое-кто так и сидел по окопам. Потом я присмотрелся: многих и застрелили в окопах. Пленных мы не брали, так что делать нечего: приходилось их убивать, что мы и делали. Прежде мне никогда не доводилось такого делать, но тут даже наш лейтенант и некоторые сержанты убивали немцев».

Французам приходилось приспосабливаться к новой ситуации. Два американских офицера подошли к «маленькому крестьянскому домику, из которого могучая француженка выволакивала мертвого немца. Чуть напрягшись, она зашвырнула его в кусты, росшие через дорогу. Нам она приветливо помахала рукой, но сразу скрылась в доме – вероятно, чтобы прибрать там после всего происшедшего». На дороге в Сент-Мер-Эглиз еще один американец заметил «мертвого немца, голого до пояса, а лицо у него было в мыльной пене». Он как раз брился, когда в дом нагрянули американские парашютисты; бросился бежать, на бегу его и пристрелили. Немного дальше стояла полевая кухня (немцы называли их Gulaschkanone[99]) – лошади, так и не выпряженные, были убиты.

Небывалое зрелище выпало на долю бойцов 4-й пехотной дивизии, спешивших на помощь парашютистам: они видели, как американская пехота сражается с немецким кавалерийским эскадроном, сформированным из бывших пленных красноармейцев[100]. Кавалеристы применяли классическую тактику – заставили коней лечь на землю, а сами вели огонь, укрываясь за ними. «Пришлось почти всех лошадей убить, – записал не привыкший к таким боям американский лейтенант, – поскольку немцы использовали их как прикрытие».

Разговоры с пленными тоже иной раз приносили сюрпризы. Один пленный немец разговорился с американцем немецкого происхождения.

– Верно, от Нью-Йорка теперь мало что уцелело, так ведь?

– Ты о чем?

– Ну, сам же знаешь: наше люфтваффе его разбомбило.

Американцы вскоре убедились, что многие немецкие солдаты принимали за чистую монету самые нелепые выдумки фашистской пропаганды.

Парашютистам удалось отразить контратаки противника на плацдарме у моста через Мердере. Из гранатометов подбили два легких танка французского производства, входившие в состав немецкого 100-го танкового батальона. В других местах, особенно возле Сент-Мер-Эглиз, эффективным противотанковым средством показали себя гранаты «гэммон».

Командир 709-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон Шлибен надеялся на то, что американцев напугает сам шум танковых моторов. Он выдвинул к плацдарму приданный дивизии батальон танков «Рено», захваченных у французской армии в 1940 г., но стоило тем приблизиться к позициям десантников, и американцы забросали эти устаревшие машины гранатами «гэммон», нанеся немцам значительные потери. Тем не менее командование десантников было по-прежнему обеспокоено. О высадке с моря ничего не было слышно, а у парашютистов подходили к концу боеприпасы. Французские мирные жители боялись, что морской десант может провалиться, как рейд на Дьеп в 1942 г., а тогда немцы вернутся и расправятся с любым, кто помогал американцам. Поползли даже слухи о том, что высадка потерпела неудачу, поэтому легко представить, как обрадовались десантники 101-й дивизии, когда с ними соединились «Шерманы» и передовые подразделения 4-й пехотной дивизии. Продвижение по узким проходам через болота отнимало много времени, его пришлось приостановить еще до заката, но по крайней мере правый фланг между Сент-Мер-Эглиз и приморскими болотами был теперь прикрыт следующими за авангардом частями 4-й дивизии.

Правда, до сих пор не удалось окончательно очистить от противника окрестности Ле-Форжа, южнее Сент-Мер-Эглиз, а в 21:00 там предстояла высадка подразделений 325-го планерно-десантного полка. Немного севернее этого района держал оборону немецкий «восточный батальон», набранный из грузин. Заняв участок дороги на Карантан от Тюрквиля до Фовиля, он не позволял подкреплениям подойти к терявшим силы американским войскам у Сент-Мер-Эглиз, а Шлибен хотел вернуть этот городок ударом с севера. Когда к району подошли 60 планеров 325-го полка, их встретили пулеметным огнем. При высадке десантники потеряли 160 человек убитыми и ранеными, зато уцелевшие сохранили все свое снаряжение и вступили в бой свежими. В бою они оказались той же ночью, перейдя вброд Мердере и заняв позиции левее – тем самым прикрыли с запада переправу через реку.

Когда по улицам Карантана гнали первых пленных американцев, на коллег – рослых, с бритыми головами – с интересом глядели солдаты запасного батальона 6-го парашютного полка майора Хейдте. «Вид у них такой, словно они только что из Синг-Синга», – посмеивались немцы. Из Карантана пленных погнали южнее, в Сен-Ло, допросили там в фельдкомендатуре, а потом отправили во временный лагерь; американцы прозвали его «холмом голода», потому что их там почти не кормили. Мирные жители, еще до рассвета понявшие по бешеной активности немцев, что началось вторжение, смотрели на американцев сочувственно.

Горожане Сен-Ло еще накануне обрадовались, наблюдая, с какой точностью американские истребители-бомбардировщики бомбят железнодорожную станцию. Группа жителей, игравших в тот момент в карты, «смотрела на это, как в кино» и аплодировала. «Летчики из союзных стран, – писал позднее один из свидетелей бомбардировки, – очень успокоили нас. Они не бросали бомбы вслепую и не ставили под угрозу жизнь мирных граждан». Но в 20:00 6 июня бомбардировщики союзников стали планомерно «утюжить» городок – это была часть операции по блокированию железных и шоссейных дорог, что должно было воспрепятствовать переброске немецких подкреплений в захваченный англо-американцами район. Хотя союзники и предупреждали мирных жителей по радио и в листовках, те либо не получили этих предупреждений, либо не приняли их всерьез.

«Оконные стекла разлетались по всей комнате, двери срывало с петель, – вспоминал один житель. – Рухнули большие напольные часы, стоявшие в углу, а столы и стулья словно пустились в пляс». Перепуганные люди бросились в подвалы; кое-кто и был погребен там под развалинами. Старые же солдаты, сражавшиеся на фронтах Первой мировой, отказывались прятаться в подполе – слишком жива в них была память о множестве боевых товарищей, задохнувшихся под землей при бомбежках и обстрелах. Воздух стал густым от пыли множества битых кирпичей. В ту ночь «большого кошмара» двойной шпиль маленького собора вырисовывался на фоне бушующего над городом пламени. При виде разбомбленного родного города у многих на глаза наворачивались слезы.

В тюрьме под бомбами погибли четверо членов Сопротивления, доставленных в Сен-Ло из Шербура. Полностью разрушены были казармы Бельвю, где размещалась жандармерия. Всего союзники сровняли с землей свыше половины всех домов в городке. Врачи и добровольцы-санитары мало чем могли помочь раненым; раны дезинфицировали кальвадосом. От бесконечных сотрясений при бомбежке у одной женщины на сносях начались роды, и «девочка родилась прямо в грохочущем аду». Как только начался воздушный налет, немало жителей бросилось из города в ближайшие деревни и искало там спасения в сараях на фермах. Когда же они набрались смелости возвратиться в Сен-Ло, их потряс запах разлагающихся трупов, так и погребенных под развалинами. Погибло примерно 300 мирных жителей. Так сталось, что Нормандии выпала участь той жертвы, которая была принесена на алтарь освобождения Франции.

Глава 9

«Голд» и «Джуно»

В

старинном нормандском городе Кан в то утро жители проснулись гораздо раньше обычного. Когда подтвердились сведения о высадке воздушного десанта, в штабе 716-й пехотной дивизии, который размещался на авеню Багатель, развернулась лихорадочная деятельность. Живший неподалеку юный боец Сопротивления наблюдал, как мчались туда и оттуда нарочные. Сам-то он прекрасно понимал, что происходит. Мать, всегда притворявшаяся, будто знать не знает о том, чем занимается сын, спросила: «Это высадка?»[101] Он не ответил на вопрос. Мать отвернулась и занялась делами: набрала воду из-под крана в бутылки, потом поджарила картошку – на случай, если отключат воду и газ.

Растерянные жители выходили из квартир на лестницу или перекрикивались, распахнув окна.

– Думаете, это оно?

– Ой, не может быть, чтобы у нас.

– Жаль тех бедолаг, что сейчас на берегу, – что с ними будет?

– Не тревожься, к вечеру они уже будут здесь. Фрицы вон в какой панике!

Марианна Дор, которую еще раньше разбудил шум самолетов, тоже поинтересовалась у мужа, не высадка ли началась. Пьер Дор, ректор местного университета, тайно назначенный де Голлем на пост префекта департамента Кальвадос, коротко ответил жене: «Именно так». Марианна Дор приходилась сестрой Франсуа Куле, которого Ш. де Голль назначил комиссаром республики в области Нормандия, однако об этом брат ей ничего не говорил. Несмотря на все опасения офицеров ВШ СЭС, голлисты умели хранить секреты.

К шести часам утра домохозяйки осаждали все булочные в Кане, раскупая багеты. К тому времени немецкие солдаты, замечая толпы, устремлялись к ним и отбирали хлеб себе. Не забывали они и выносить бутылки вина из кафе и ресторанчиков.

Некоторые юноши, взволнованные происходящим, вскочили на велосипеды и помчались к побережью – посмотреть, что же там. Приходилось объезжать стороной немецкие войска, которые выдвигались на оборонительные позиции. Когда мальчишки вернулись, новости быстро разлетелись по всему городу. Один велосипедист промчался к югу от Кана, вопя во все горло: «Высаживаются! Море черным-черно от кораблей! Бошам пришел конец!»

Безудержный оптимизм заразителен. Мальчишка-газетчик забрался на звонницу церкви Сен-Савер (Св. Спасителя), а потом стал всем рассказывать, что видел оттуда наступающих англичан. Вскоре по улицам Кана закружили немецкие фургоны с громкоговорителями. Они объявили населению приказ: никому не выходить из своих домов. Военные власти распорядились о немедленной эвакуации населения из некоторых районов города, причем жителям не разрешалось брать с собой никаких вещей. Многие, однако, затаились и не отвечали на яростный стук в дверь.

Тем временем в Херрлингене, близ Ульма, подняли с постели генерал-фельдмаршала Роммеля – он поехал туда праздновать день рождения жены. Из Рош-Гюйона в 06:30 позвонил генерал-лейтенант Шпейдель. Он только что получил подтверждение того факта, что у берега стоит на якоре колоссальный флот вторжения. Шпейдель доложил командующему о принятых мерах. Роммель позвонил в Бергхоф и просил доложить фюреру, что не приедет на аудиенцию. В открытом штабном «хорьхе» фельдмаршала уже ждал водитель, и они на полной скорости понеслись назад, во Францию. Лишь к ночи Роммель сумел добраться до своего штаба.

В оперативном зале Рош-Гюйона офицеры штаба группы армий «Б» лихорадочно работали, стараясь оценить сложившуюся обстановку по сообщениям из штаба 7-й армии. Шпейделю пришлось докладывать высшему командованию. «То и дело, – пишет он, – звонили из ОКВ и главного командования Западного фронта, и становилось ясно, что в высших эшелонах царит нервозность».

Именно так обстояло дело в штабе главного командования Западного фронта, в пригороде Парижа Сен-Жермен-ан-Лэ. Стучали телетайпы, разрывались телефоны. Начальник штаба Рундштедта генерал пехоты Гюнтер Блюментритт позвонил в штаб ОКВ в Бергхофе и доложил о решении развернуть танковые дивизии, которые Гитлер держал под своим личным контролем. За несколько минут до семи часов из ОКВ ответили: они «категорически против самовольного решения главного командования фронта использовать резервы ОКВ». Решение следовало немедленно отменить. Затем Йодль перезвонил Шпейделю, чтобы гарантировать выполнение этого приказа. Блюментритту же нужно еще было позвонить в штабы 3-го воздушного флота люфтваффе, военно-морской группы «Запад» и даже Отто Абецу, послу Германии в Париже, и правительству вишистского режима. С последними требовалось согласовать выпуск заранее подготовленной прокламации: она призывала население «сохранять спокойствие» и предупреждала о «недопустимости бунтов, саботажа и иных действий, направленных против принимаемых германским командованием контрмер».

Из трех районов десантирования англичан ближе всех к «Омахе» был самый западный – сектор «Голд». Высадка там 50-й (Нортумберлендской) дивизии уменьшила давление противника на американцев. Сектор «Голд» лежал между Арроманшем и Ла-Ривьер. Час «Ч» для десанта был назначен на 07:30 – через час после высадки американцев правее, – но схема десантирования была и здесь та же: сначала бомбардировка с воздуха, затем обстрел побережья из корабельных орудий и ракетных установок. Английские крейсера «Аякс» и «Аргонавт» вели массированный огонь по немецкой батарее тяжелых орудий в Лонге, которую не сумели уничтожить бомбардировщики.

Бурное море и морская болезнь измотали десантников не меньше, чем на «Омахе». Но два танковых полка, которым предстояло использовать плавающие танки, разумно решили не подчиниться приказу «спускать танки на воду в 4,5 км от берега». Шервудские егеря, шедшие слева, спустили на воду свои два батальона плавающих танков всего в 0,9 км от берега и все равно потеряли восемь машин. Офицерам 47-го гвардейского драгунского полка пришлось горячо спорить с командирами десантных кораблей, но в итоге они потеряли даже меньше танков, чем егеря.

Правофланговая бригадная группа, в авангарде которой шли 1-й батальон Королевского Гемпширского полка и 1-й батальон Дорсетского полка, высадилась к востоку от Ле-Амеля и маленького курортного городка Арроманш-ле-Бэн. Танки Шервудских егерей задержались из-за волнения на море, и гемпширцы понесли большие потери, высаживаясь у Ле-Амеля. В первую же минуту были убиты командир и нескольких офицеров штаба. Тем не менее батальон вступил в бой, его поддержал 2-й батальон Девонширского полка. На то, чтобы сломить сопротивление противника, ушел почти весь день.

На левом фланге 69-я бригадная группа не теряла времени. В ее авангарде десантировался 6-й батальон Йоркширского полка. Рослый заместитель командира майор Джордж Янг предупредил своих солдат: «Если только заляжете на берегу, снова на ноги уже не подниметесь». Когда англичане пробивались в глубь берега, к Мон-Флери, появились первые немцы с поднятыми руками. Йоркширцы лишь показали им пальцами на береговую линию: «Zurück!» («Назад» – в данном случае: по отношению к наступающим, то есть «К берегу!»), – и пленные без всякого конвоя пошли, куда было сказано.

На краю левого фланга сектора, у Ла-Ривьер, тяжелый бой пришлось вести 5-му батальону Восточно-Йоркширского полка: там после обстрела уцелели бетонные доты противника. После того как были подбиты несколько танков, появилась АВРЕ[102]. Вылетевший из широкого ствола ее пушки 18-килограммовый бетонобойный снаряд разрушил дот, в котором находилось противотанковое орудие, нанесшее англичанам такие потери. И все же полку, в дыму и пыли от разрушенного дота, потребовалось еще несколько часов, чтобы дом за домом очистить от немцев весь Ла-Ривьер. Помогли оснащенные огнеметами танки «Крокодил» Вестминстерского драгунского полка, а его танки-заградители вскоре расчистили минные поля. «Игрушки Хобарта» – плавающие танки – тоже доказали свою пользу и преодолели скептицизм и англичан, и американцев.

Вскоре высадка под руководством английского морского коменданта района десантирования уже шла полным ходом. Американец, командир десантного корабля LST (эту аббревиатуру матросы в шутку расшифровывали как «большая неподвижная мишень»), говорил, что весь прибрежный район стал напоминать «оживленную магистраль: поток кораблей шел в одну сторону, а навстречу двигалась вереница не меньше». На берег выгрузились три полка самоходных артиллерийских установок (САУ), и 50-я дивизия стала продвигаться от берега в глубь территории, имея во втором эшелоне 56-ю отдельную бригаду, которая устремилась на юго-запад, к городу Байе.

Гемпширцы же, овладев Ле-Амелем, двинулись прямо на запад, к городу Арроманш-ле-Бэн, где предстояло оборудовать искусственную гавань «Малберри». 47-й отряд спецназа Королевской морской пехоты, потерявший на минах три десантных судна, имел задачу продвинуться еще дальше к западу и овладеть населенным пунктом Порт-ан-Бессен. Там правый фланг англичан должен был соединиться с американской 1-й дивизией, наступающей из сектора «Омаха».

Йоркширцы быстро достигли Мон-Флери и заставили сдаться оборонявшихся там немцев, которые пали духом после мощного обстрела из корабельных орудий. При этом проявил замечательную храбрость ротный старшина Стэнли Холлис. Командир его роты вдруг заметил, что они в спешке миновали уже два немецких дзота. Они с Холлисом отправились на разведку. Из дзота заговорил пулемет. Холлис открыл ответный огонь из пулемета «Стен». Запрыгнул на крышу, перезарядил свой пулемет, а внутрь дзота бросил несколько гранат. Позднее, когда йоркширцы вели бой за деревню Крепон, снова проявленная старшиной храбрость принесла ему Крест Виктории[103]. В тот день он один удостоился такой награды. В Крепоне рота брала позиции немцев, имевших пушку и несколько пулеметов МГ-42. Холлис повел бойцов в атаку из дома, находившегося на фланге немцев. Те повернули против атакующих пушку. Холлис вывел своих солдат из-под огня, но увидел, что двое отстали. Тогда он организовал отвлекающую атаку, а сам с ручным пулеметом «Брен» выручил отставших товарищей.

В центре англичане наступали вдоль гряды холмов на Базенвиль, где им пришлось вступить в ожесточенный бой с боевой группой (Kampfgruppe) подполковника Мейера из 352-й дивизии. Как мы уже говорили, Мейер в бою был убит, а почти весь его отряд уничтожен. Немного правее 56-я бригада наступала на Байе. В авангарде шли 2-й батальон Эссекского полка и Шервудские егеря. Последние уже остались без своего командира (того убил немецкий снайпер), но командиры подразделений все равно то и дело высовывались из башен: невозможно было командовать, сидя все время внутри машины. Майор Стэнли Кристоферсон, командир танкового батальона, приданного Эссекскому полку для усиления его 2-го батальона, не нашел полковника в условленном месте. Ему не хотелось в танке искать командира, пробираясь по узеньким тропкам в местности, кишевшей немецкой пехотой. Поэтому майор оставил за себя своего заместителя Кита Дугласа, а сам взял лошадь – уже оседланная, она как раз стояла у ближайшего дома. «Вот уж чего я себе совершенно не мог вообразить, – записал он в дневнике, – что в день “Д” буду скакать во весь опор по дорогам Нормандии, пытаясь (не слишком успешно) одной рукой управлять перепуганной лошадью, а в другой сжимать планшет с картой. Добавлю, что одет я был в черный комбинезон, а на голове красовался танкистский шлем. Командир Эссекского полка немало удивился, когда я наконец отыскал его и доложил, что мой батальон готов поддержать его 2-й батальон в предстоящей атаке».

Эта оперативная группа из двух батальонов продолжала продвигаться, почти не встречая сопротивления, но невдалеке от Байе остановилась. «Байе можно было взять в тот же вечер, – пишет Кристоферсон, – поскольку разведка доложила, что защищен он слабо, однако командир полка предпочел переждать до утра на подступах к городу».

«Джуно», центральный из секторов, выделенных 2-й британской армии, тянулся от Ла-Ривьер до Сент-Обен-сюр-Мер. Высаживаться там предстояло 3-й канадской дивизии. Канадцы были полны решимости отомстить немцам за катастрофическое поражение их рейда на Дьеп – рискованной авантюры, в которой полегло больше половины отправленных туда канадских солдат. Дьеп послужил суровым, но исключительно важным уроком для подготовки операции «Оверлорд»: ни в коем случае нельзя атаковать надежно защищенный порт с моря. Командовал 3-й канадской дивизией генерал-майор Род Келлер, крупный мужчина с пышущим здоровьем круглым лицом и принятыми у военных усами. Известен он был своей безудержной страстью рассказывать всевозможные истории, особенно когда выпьет, а виски он любил не меньше, чем свои рассказы. Канадцы носили обмундирование английского образца, у англичан же заимствовали полковую систему организации войск, но все же во многом они были ближе к американцам, чем к своей метрополии. К царившим в английской армии порядкам они относились с иронией и недоверием, а операцию «Оверлорд» стали называть между собой операцией «Оверборд»[104] – после того, как английские офицеры штаба 2-й армии забросали их всевозможными инструкциями. Сильной стороной канадцев был отлично подготовленный сержантский состав; немало этих сержантов охотно брали в свои части англичане, постоянно испытывавшие нехватку личного состава.

В 05:27 открыли огонь корабли оперативно-тактического соединения «Джей», которое осуществляло поддержку десанта. Один офицер-моряк говорил о флагманском корабле, английском крейсере «Белфаст», что тот напомнил ему «наседку, окруженную целым выводком десантных судов». «Джей» было интернациональным соединением, в состав которого входили английский крейсер «Диадема» и пять эсминцев Королевских ВМС, три норвежских эсминца, французский эсминец «Ла Комбатан» («Боец») – тот самый, что через неделю доставит в Нормандию де Голля, – и два канадских эсминца: «Алгонкин» и «Сиу»[105].

Длительное время корабли союзников вели обстрел берега через головы своих войск на десантных катерах и шлюпках, а также плавающих танках 1-го гусарского полка и Форт-Гэррийского конного полка. Когда десантные суда подошли к самому берегу, в общий хор вплелись скрежет и рев корабельных ракетных установок, затем наступила зловещая тишина. Бойцы канадских штурмовых групп, измученные морской болезнью, в промокшем обмундировании, удивились: немецкая артиллерия не открыла по ним огонь.

Обороняющиеся немцы выжидали, когда опустятся десантные трапы. В 07:49, как только в воду спрыгнул первый боец, сразу заговорили немецкие пулеметы и орудия. В тот день канадцы потеряли 961 человека. Вопреки приказу не отвлекаться на помощь раненым многие солдаты возвращались и выносили товарищей в укрытия.

Канадская 7-я бригада высадилась по обоим берегам реки Сель, у городка Курсель-сюр-Мер. Солдаты Королевского Виннипегского стрелкового полка очистили от противника западный берег, а затем, при поддержке Канадского Шотландского полка, двинулись на Во и Грэй-сюр-Мер. Труднее пришлось Реджайнскому[106] стрелковому полку, который понес большие потери при высадке, а затем очищал от немцев основную часть городка, раскинувшуюся на восточном берегу реки. На картах Курсель-сюр-Мер был заранее разбит на пронумерованные квадраты, брать которые должны были соответствующие роты. «Мы еще и в глаза не видели этого городишки, а знали в нем чуть не каждый закоулок», – рассказывал командир Реджайнского стрелкового полка. О поддержке атаки танкистами 1-го гусарского полка умудренный печальным опытом полковник сказал, что танкисты «проявили больше храбрости, чем умения». Несмотря на поддержку нескольких уцелевших плавающих «Шерманов», город удалось окончательно очистить от противника лишь во второй половине дня. Канадцы обнаружили: если выкурить немцев из укрепленных теми зданий, немцы возвращаются по подземным туннелям и стреляют им в спину.

Некоторые подразделения канадской 8-й бригады, высадившиеся у Сент-Обен-сюр-Мер, также столкнулись с ожесточенным сопротивлением противника. Много людей потерял Норт-Шорский полк[107], огонь по которому вели укрытые в бетонированном доте противотанковые пушки, пулеметы и минометы калибра 81 мм. Наконец подоспел задержавшийся батальон плавающих танков Форт-Гэррийского конного полка. Несясь по берегу в неразберихе, танки давили трупы своих солдат, да и по нескольким раненым прошлись гусеницами. Очевидец, сержант 48-го отряда спецназа Королевской морской пехоты, успел заметить и потрясенного санитара, который не мог даже взглянуть на раненых.

Лишь в 11:30 сопротивление немцев в доте было сломлено – подошел танк АВРЕ и открыл огонь по бункеру бетонобойными снарядами. Одна из рот Норт-Шорского полка вошла в город, пробив «бангалорскими торпедами» проходы в заграждениях из колючей проволоки, и стала методично брать один дом за другим, умело пользуясь гранатами, винтовками и ручными пулеметами «Брен». Солдатам роты также пришлось столкнуться с тем, что немцы появляются из туннелей за их спиной и ведут огонь с тыла.

Берньер-сюр-Мер брали бойцы Собственного ее королевского величества стрелкового полка, усиленного батальоном танков Форт-Гэррийского конного. Танкисты высадились, «не замочив ног», а теперь выстроили свои машины в ряд по берегу и разносили в клочья те здания, из которых вели огонь немцы. Танк АВРЕ пробил брешь в стене мола, затем инженерные подразделения соорудили пандусы для прохода танков. Вскоре по ним устремились пехотинцы и САУ «Прист», а за ними последовали и танки. Немцы бежали, из подвалов стали появляться мирные жители. К девяти часам утра открылся бар, где в честь победы можно было пропустить по стаканчику. Офицеры предупредили солдат, что ни еды, ни питья у французов брать нельзя – там может оказаться яд, но этому предупреждению мало кто поверил. В официальных кругах Англии бытовало мнение, что немецким оккупантам удалось привлечь нормандцев на свою сторону, хотя и бойцы Сопротивления, и собственная разведка сообщали совсем иное. На самом деле французы с большим пониманием отнеслись к действиям союзников – если учесть еще, что пришлось пережить жителям прибрежных селений и больших городов.

Хотя передовые пехотные батальоны и пробились в глубь территории, общее наступление задерживалось: по мере прибытия на берег новых эшелонов неразбериха там нарастала. К большому огорчению комендантов участков и прибывших групп управления, танки, САУ и бронетранспортеры то и дело застревали в пробках. Генерал-майор Келлер, высадившись в Берньере в сопровождении репортеров и фотографов, призванных запечатлеть его успех, пришел в ярость. Еще на борту корабля он специально для журналистов то и дело передавал по радио самые радужные доклады генерал-лейтенанту Гарри Крирару, командующему канадскими войсками, участвующими в высадке. Обстановка на берегу же подобного оптимизма не внушала.

Жители с восторгом встретили франкоканадцев из Шодьерского[108] пехотного полка, едва те заговорили с ними по-французски. Многие поспешили принести солдатам бочонки сидра из своих погребов. Но когда крестьяне принялись стаскивать сапоги с убитых немцев, канадцев это откровенно шокировало. Они же понятия не имели о том, что все запасы кожи немцы отбирали для вермахта. Потом кто-то из французов сказал: «А чего вы ждали? Идет война, а мы ходим совсем босые».

Французские крестьяне радовались своим «кузенам» из-за Атлантики лишь чуть меньше, чем обрадовались бы высадке французских войск. Они же не знали, что за штурвалами «Спитфайров», прикрывавших высадку канадских частей, сидят пилоты «Свободной Франции». Летчикам 329-й эскадрильи, которые называли себя Les Cigognes («Аисты»), командир авиакрыла Кристиан Мартель сказал перед вылетом: «Я не хочу, чтобы вы сегодня смотрели вниз, на землю. Ваша задача – видеть, что происходит в небе». Но в тот день в небе не появилось ни единого вражеского истребителя. Единственное, что грозило пилотам, – это столкнуться в воздухе с товарищами.

Шодьерский полк двинулся в голове наступающей колонны на Бени-сюр-Мер, поселок, который вопреки названию лежал в 5 км от берега[109]. Дорога на юг была ровной, без поворотов, но по обеим ее сторонам раскинулись поля пшеницы, а в них немцы устроили пулеметные гнезда. Обойти их с флангов оказалось не таким простым делом: приходилось ползти на брюхе среди пшеничных колосьев, а день выдался на редкость жарким и душным. После того как орудия канадского корабля «Алгонкин» метким огнем подавили немецкую батарею у Бени-сюр-Мер, наступление канадцев продолжилось, хотя и шло медленно.

Задержка на берегу, а главное – неожиданно упорное сопротивление немецкой 716-й пехотной дивизии, которую разведка явно недооценила, означали, что передовая ударная группа канадской 9-й пехотной бригады не успевает в срок выйти к своей основной цели, аэродрому Карпике, который лежал к югу от шоссе Кан – Байе. Равнина перед наступающими войсками слегка повышалась, и на этой возвышенности в бинокли уже можно было разглядеть ангары, но у танков поддержки осталось совсем мало боеприпасов. Генерал-майор Келлер ожидал контратаки немецкой 21-й танковой дивизии и потребовал, чтобы к наступлению ночи его передовые подразделения перешли к обороне. Разумеется, нельзя критиковать канадцев за их образ действий. Ударная группа Ново-Шотландского Северного Горского полка грамотно использовала все находившиеся в ее распоряжении машины: легкие танки «Стюарт», «Шерманы», противотанковые самоходки М-10, грузовики и бронетранспортеры, – чтобы поднять темп наступления. Знай Келлер о том, какой хаос и паника царили на аэродроме, он, вероятно, бросил бы свои части в атаку. Командование немецкого 3-го воздушного флота, находившееся в Париже, докладывало наверх: «В 19:20 6 июня на аэродроме в Карпике создалась полная неразбериха. Начальник базы отдал приказ начинать эвакуацию». Поспешные старания офицеров и солдат люфтваффе вывести из строя аэродром оказались на удивление бесплодными. Через два дня офицеры 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» доложили: «Взлетная полоса в Карпике взорвана неумело, ее легко отремонтировать. Остальная зона выруливания вообще практически не пострадала. Почти все имевшееся топливо противник в силах был спасти и использовать».

На протяжении нескольких последующих недель аэродром и прилегающий к нему район стали ареной одного из самых ожесточенных сражений за все время боев в Нормандии. Отбивала аэродром дивизия «Гитлерюгенд». Потребуется больше месяца для того, чтобы Карпике окончательно перешел в руки союзников.

Глава 10

Сектор «Сорд»

Высадка английской 3-й пехотной дивизии на восточном участке сектора «Сорд», между Сент-Обен-сюр-Мер и устьем реки Орн, проходила при поддержке корабельных орудий. Помимо английских линкоров «Рамильи» и «Уорспайт» и монитора «Робертс» здесь находились четыре крейсера, в том числе польский «Дракон», и тринадцать эсминцев. В этом секторе стояло много немецких батарей, поэтому разработчики «Оверлорда» сочли необходимым усилить корабельную артиллерию. Птицы, гнездившиеся в устье Орна, совсем ошалели от непрерывных выстрелов множества орудий. «Чирки и дикие утки носятся над морем, словно черные трассирующие снаряды», – записал в дневнике очевидец.

В 05:30 на волны неспокойного моря спустили десантные шлюпки; немного покружив, они взяли курс на берег, тщетно пытаясь сохранять видимость строя. Командир роты 2-го батальона Восточно-Йоркширского полка через рупор читал солдатам отрывки из пьесы У. Шекспира «Генрих V»[110], хотя те вряд ли слушали внимательно – их мучила морская болезнь. Многие жалели, что выпили за завтраком положенную на флоте чарку рома.

По несколько иной причине испытали приступ тошноты экипажи плавающих танков 13/18-го гусарского полка и Стаффордширского кавалерийского[111] – им подали команду: «4,5 км до берега. Спустить танки на воду!» Предварительно намеченную дистанцию чуть менее чем 7,5 км все же сократили, однако и при этом условии путь по бурному морю с полутораметровыми волнами предстоял танкам нелегкий. Как ни удивительно, из 40 танков утонули только 6, причем два – от столкновений с потерявшими управление десантными катерами. В 06:50 самоходки 3-й пехотной дивизии открыли огонь по противнику, находясь на десантном судне в 9 км от берега.

Офицер 41-го отряда спецназа Королевской морской пехоты так запомнил окружавших его солдат в последние минуты перед высадкой: «Кто-то был напуган до полусмерти, но другие невероятно гордились, что участвуют в таком замечательном деле. Было видно, как в людях борются великие ожидания и лихорадочное волнение». Пехотинцы первого эшелона: 1-го батальона Южно-Ланкаширского полка и 2-го батальона Восточно-Йоркширского полка – обнаружили, высадившись на берег, что плавающие танки уже стоят на своих позициях и ведут огонь по вражеским опорным пунктам. Ланкаширцы сразу бросились в атаку на немецкие позиции, получившие у англичан кодовое наименование «Треска», как раз напротив береговой линии. Командир батальона погиб, не добежав пяти шагов до прибрежной возвышенности, рядом с ним упал раненый батальонный врач. От берега к возвышенности устремился на бронетранспортерах пулеметный взвод, вооруженный «Бренами», и немцы подняли белый флаг. Бойцы следовавшего сразу за первым эшелоном 2-го батальона Мидлсекского полка немало удивились, когда на берегу их приветствовал человек в начищенном до блеска шлеме пожарника, «вроде наполеоновского драгуна». Это оказался мэр Кольвиля. Его сопровождала молодая женщина, которая не стала терять времени и занялась ранеными.

Исключительную храбрость проявили и многие другие молодые француженки, которые пришли на берег, чтобы помочь освободителям. По чистой случайности оказалась здесь и студентка, учившаяся на медсестру. Накануне она забыла в кабинке на пляже свой купальник и теперь приехала за ним на велосипеде. Не обращая никакого внимания на присвистывающих от восхищения ее красивым личиком солдат, она взялась за дело и стала перевязывать раненых. Она проработала там два дня и на этом берегу встретилась со своим будущим мужем, английским офицером.

Заградители двух танковых полков: 22-го драгунского и Вестминстерского драгунского – расчистили проходы в минных полях, и вскоре путь с пляжей в глубь территории был открыт – быстрее, чем в любом другом секторе. Не теряли времени и инженерно-саперные подразделения. «То и дело полыхают яркие вспышки, все грохочет, в воздух взлетают клубы дыма – это саперы расчищают сектор участок за участком», – записал в дневнике офицер ВМС.

Молодой английский офицер, высадившийся во втором эшелоне, заметил пленных немцев – офицера и с полдюжины солдат. Они скорчились у командного пункта коменданта района десантирования, под прикрытием мола, а рядом рвались снаряды немецких орудий. Офицер-немец неожиданно обратился к сержанту взвода управления: согласно Женевской конвенции, возмущенно заявил он, пленные имеют право находиться в безопасности. Сержант швырнул ему лопату и рявкнул: «Тогда бери ее, черт тебя возьми, и копай себе укрытие!»

2-й батальон Восточно-Йоркширского полка двинулся вперед, забирая влево, на немецкий опорный пункт, который на английских картах значился как «Камбала», а затем атаковал дот «Даймлер», где имелись 155-мм пушки. Капитан-англичанин бросился к доту, ведя огонь из пулемета «Стен», и ворвался внутрь. К несчастью, именно в этот момент его ординарец с неуместным восторгом метнул в вентиляционное отверстие гранату, и взрывная волна накрыла в первую очередь капитана. Тот выбрался наружу, пошатываясь, но невредимый – ему повезло. А семьдесят немцев, оборонявшихся в доте, вскоре подняли руки. Солдаты Восточно-Йоркширского полка обнаружили немецкий склад пива и вина, и ротный старшина, опасаясь падения дисциплины, пригрозил им суровым наказанием за мародерство. Правда, потом он немного смягчился, рассудив, что немного выпить было бы просто здорово.

У Кольвиля высадилась и 1-я бригада специального назначения под командованием лорда Ловата. В последний момент его орлы выбросили каски и ступили на берег в своих традиционных зеленых беретах с кокардами полков. Рядом с Ловатом был его личный волынщик Билл Миллин из полка Камеронских горцев. Миллин обрадовался, когда Ловат первым спрыгнул со шлюпки в воду: ростом он был метр восемьдесят пять, и сразу видно, глубоко ли в этом месте. Стоявший прямо за Ловатом солдат получил пулю в лицо и упал. Миллин бросился в воду и задохнулся от ее холода; килт обвился вокруг ног. Но, выбираясь на сушу, он уже наигрывал песню «Мальчонка с гор Шотландии». Ловат обернулся и показал волынщику большой палец: это был марш его прежнего полка – Шотландского гвардейского. Вокруг свистели и ухали мины, визжали пули из автоматов и винтовок, крики сливались в сплошной гул, и Миллин ушам своим не поверил, когда командир попросил его расхаживать по пляжу и играть «Дорогу к островам», пока будут высаживаться остальные солдаты бригады. Изумленным солдатам на берегу это понравилось, хотя человека два сорвались, возмущенно крича, что это безумие.

С некоторым опозданием Ловат повел свою часть форсированным маршем в глубь побережья, к двум мостам у Бенувиля, уже захваченным перед рассветом ротой Джона Говарда. За удивительную храбрость солдаты прозвали Ловата «чертовым психопатом». Он был замечательным бойцом, но сохранил замашки знатного барина – ведь он был 25-м наследственным вождем клана Фрейзеров. На пути в Бенувиль вдоль Канского канала раздался выстрел – какой-то немец притаился на дереве среди ветвей. Потом стрелок, должно быть, сам перепугался, спрыгнул с дерева и рванул в поля в поисках укрытия. Ловат опустился на колено и свалил немца с одного выстрела из крупнокалиберного ружья, с которым охотился на оленей, а потом послал двух солдат за убитым, словно это и вправду был охотничий трофей.

Затем Ловат сказал Миллину: «Давай, волынщик. Берись за дело и играй, пока не придем в Бенувиль. Там держат мосты десантники – когда заслышат волынку, сразу поймут, что это мы». При приближении к цели похода Миллин заиграл «Синие береты переходят границу»[112]. Ловат, сознавая важность момента, сердечно пожал руку Говарду и сказал, что сегодня они творили историю. Он, очевидно, понятия не имел о том, что солдат Говарда уже сменил батальон парашютистов подполковника Пайн-Коффина, а тем более о том, что кое-кто из его собственных солдат опередил командира и вышел к мостам раньше его.

Кавалер Военного креста капитан Алан Паймен уже полчаса назад привел к мостам 3-ю боевую группу 6-го отряда[113]. В составе этого подразделения воевали бельгийцы, голландцы, норвежцы, поляки. Самой же поразительной была 10-я боевая группа – ее составляли почти исключительно евреи, бежавшие из Германии. Большинство перешло в спецназ из ударных саперных частей. Им всем дали английские имена и фамилии, а на личных медальонах было указано, что они принадлежат к англиканской церкви – на случай, если попадут в плен к немцам. Ловат вскоре убедился, что эти солдаты незаменимы при допросах пленных, поскольку немецкий был фактически их родным языком. Паймен же повел свою группу к Бревилю, где засело много немцев. Капитан был сражен пулей снайпера, а его бойцам, не получившим подкреплений, пришлось отступить к Амфревилю.

В 07:55 на берег высадился 4-й отряд, в состав которого входили две боевые группы французских морских пехотинцев под командованием майора Филиппа Кифера. Кифер и его бойцы – первые подразделения французских регулярных войск, высадившиеся в Нормандии, – двинулись на восток, к курортному местечку Рива-Белла и порту Уистреам в устье реки Орн. В Рива-Белла немцы укрепились в казино. Спецназовцам Киффера пришлось действовать на пределе сил, ломая их сопротивление, а затем заставляя умолкнуть батарею тяжелых орудий, укрытую в мощном бетонированном доте среди приморских вилл.

Гитлер до двух часов ночи беседовал с Евой Браун и Геббельсом о кино и о положении в мире и только в три часа лег наконец спать. О парашютных десантах союзников в Берхтесгадене еще ничего не знали. В котором часу Гитлер проснулся на следующее утро – в этом пункте мнения очевидцев не совпадают. Альберт Шпеер[114] пишет, что приехал в ставку фюрера в десять часов утра. Гитлера тогда еще не разбудили, поскольку в ОКВ считали, что высадка в Нормандии – отвлекающая операция. Адъютанты не посмели беспокоить фюрера из-за ложной информации. Но личный адъютант Гитлера гауптштурмфюрер[115] СС Отто Гюнше утверждает, что фюрер появился в большом зале Бергхофа в восемь часов утра. Он поздоровался с генерал-фельдмаршалом Кейтелем[116] и генералом Йодлем[117] и сказал им: «Господа, это вторжение. Я все время говорил, что это произойдет именно там».