Обреченный десант. Днепр течет кровью

– Наши ребята не такие… – начал было Бондарь, но Федор оборвал его:

– Такие – не такие, а приказ слышали. Здесь не колхозное собрание, пустой болтовни мне не надо.

Бондарь обиженно засопел, но больше в распоряжения Морозова не лез.

– Радиста хорошо бы отыскать, – заканчивая инструктаж, сказал Морозов. – Четыре рации на батальон выдавали. Без связи нам туго придется.

– Будем искать, – коротко отозвался младший лейтенант Илья Якушев.

Назначенные разведгруппы собрались быстро, и двинулась каждая по своему маршруту. Старшина обходил десантников, вооруженных карабинами, и собирал патроны для пулеметов. Бойцам поопытнее оставлял по пять-шесть обойм. Тем, кто помоложе, по паре-тройке. Если кто начинал спорить, терпеливо объяснял:

– Без пулеметов не обойдемся. Немцы ударят, только они смогут отход обеспечить.

Санинструктор Воробьев снова подошел к Морозову:

– Федор Николаевич, двое раненых умерли. У третьего гангрена на руке. Надо резать, иначе умрет, как те двое.

– Значит, будешь резать.

– Я не хирург.

– Я тоже. Но держать человека помогу. Пошли, покажешь.

Когда шагали к временной санчасти, лейтенант увидел, как санитары роют неглубокую яму. Рядом лежали два тела, с лицами, накрытыми чистыми тряпицами. Желтые руки были сложены на груди. Морозов снял шлем, на минуту остановился.

– Мы глубоко рыть не сможем, – сказал один из санитаров. – Земля корневищами переплетена, а лопатки у нас саперные. Гнутся. Авось не обидятся ребята. А, товарищ ротный?

– Как получится, – ответил Федор. – Метр с четвертью хватит.

– Мы тоже так думаем.

Никто из них не знал, что это не последние потери, которая понесет до ночи десантная рота, сумевшая провести два ожесточенных боя и вырваться из кольца.

Группа, которую возглавлял сержант Чередник, через пару часов добралась до хутора, отмеченного на карте. Занимавшийся с детства охотой, которая в зимнее и осеннее время кормила семью, Павел хорошо ориентировался на местности. Шел осторожно впереди и сумел заметить пост на окраине хутора.

Тяжелый мотоцикл «БМВ» был замаскирован ветками, но предательски отсвечивало зеркальце на руле. Да и по другим признакам забайкалец Чередник метров за триста определил присутствие людей. Поднимался легкий дымок небольшого костра, который он сразу почуял, как и услышал стрекотанье сорок.

Взад-вперед медленно пролетели несколько ворон, а пара птиц терпеливо сидела на тополе в надежде, что люди рано или поздно уйдут, оставив после себя, как всегда, что-то съедобное.

Через оптический прицел Павел разглядел пост, состоявший, как и его группа, из шести человек. Двое немецких солдат и четверо полицаев. Обычно посты выставляют меньшие по количеству, а здесь, считай, целое отделение с пулеметом «максим».

Это уже не пост, а засада. Хоть и не слишком умело скрытая, но хорошо вооруженная. Насколько Чередник знал, тяжелые пулеметы имелись в полицейских участках в небольшом количестве. Немецкие комендатуры повязали полицаев круговой порукой, заставив участвовать в карательных операциях и расстрелах заложников. В то же время, не слишком доверяя своим помощникам, ограничивали количество пулеметов и боеприпасов для полиции.

Чередник отвел группу подальше, а сам в течение часа наблюдал за хутором. Стало ясно, что попасть туда не удастся. Он разглядел еще два патруля, один из них конный. На возвышенности стоял бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом.

– Уходим, здесь делать нечего, – сказал Павел. – Поджидают они нас.

Возвращаясь кружным путем, набрели на пасеку. Чередник вместе с одним из бойцов зашел туда и смертельно напугал деда-пасечника. Он был из тех восточных украинцев, которые хорошо говорят по-русски и к Красной Армии относятся неплохо. Но общение с ним получилось не то, которое ожидал забайкалец Зима.

– Уходите… бога ради, уходите, – твердил старик. – Немцы и полицаи ни вас, ни меня не пощадят.

– Ладно, набери нам хоть меду с ведро. Или жалко?

– Да мне и бидона не жаль. Но обнаружат у вас мед, сразу догадаются, где его взяли. И мне, и бабке конец. Семью в хуторе тоже не пощадят, а у меня одних внуков четверо. Уходите! Я ведь обязан немедленно о вашем приходе полицию известить.

Павел Чередник, потерявший за годы войны брата, несколько родственников и почти всех друзей, встряхнул деда за шиворот, с трудом удержавшись, чтобы не ударить. Крепкий был старик, хоть и прикрывался спутанной полуседой бородой, линялой рубахой и ветхим пиджаком.

– Тебе сколько годков?

– Шестьдесят один…

– Силенка есть, и прожить лет до девяноста настроился. Войну в тихом месте пережду, пусть другие воюют и подыхают. Что, думаешь, ждать буду, пока ты нас закладывать побежишь? Прибьем, как паршивую овцу, и дом твой спалим. Мед фашисты да полицаи жрут небось.

– Заставляют сдавать, – выдавил дед, моргая и отводя взгляд в сторону.

– На меня смотри! – прикрикнул Павел.

В глазах деда плескался не только страх, но и скрытая злость. Пришли чужаки, грозят, харчи требуют, а ему расхлебывать. Все равно ведь докладывать придется. Обнаружат следы, повесят на воротах. Специально насчет парашютистов предупреждали, чтобы сообщали немедленно.

– Перекусите здесь, а с собой не берите. Старуха скоро вернется, разболтает языком. Медовухи нацежу, хлеб хороший есть.

С год назад Чередник, тогда еще новичок, попал в такую же ситуацию. Зашли к леснику, попросили поесть. Тот их хорошо угостил, налил выпить, рассказал про обстановку в округе. И командир их, лейтенант из молодых, кивал, сочувствуя леснику, страдающему под фашистом.

– Ничего, потерпите, – говорил подвыпивший лейтенант. – Скоро ударим как следует, побежит немец без оглядки.

– Дай-то бог, – вздыхал лесник.

А чем хвалиться было в октябре сорок второго? Сплошные неудачи и «котлы». Полстраны под немцем, в Сталинграде бои на кромке берега шли, вот-вот возьмут город. Многие ждали, что до зимы развалится Красная Армия и добьются немцы победы. Видимо, в этом был уверен и тот лесник.

Уходили от него выпившие, веселые, с харчами в запас. А через час догнали их полицаи на лошадях. Быстро и четко действовали. Это на плакатах полицаев в роли пьяных свиней изображали. Выглядывают из подворотни, морды небритые, трусливые, а винтовки в грязи валяются. На самом деле многие не за страх против своих воевали. И умели делать это неплохо.

В группе тогда пятеро десантников было. Смелые, отчаянные ребята, ничего не боялись. Подумаешь, десяток полицаев! А у нас автоматы и пуд презрения к предателям. Рассчитывали лихостью и бесстрашием «бобиков» припугнуть, пострелять всех и к своим прорваться.

Однако получилось по-другому. Десять или одиннадцать полицаев под командой опытного дядьки, хорошо повоевавшего в Гражданскую, взяли пятерых десантников в клещи. Прижали к земле огнем из «дегтярева», а сам дядька, рослый, быстрый, с седыми усами, стрелял из «трехлинейки», попадая точно в цель.

Наповал срезал дружка Паши Чередника, тяжело ранил лейтенанта. Ворочаясь, с перебитой ключицей, лейтенант клял себя за доверчивость и шептал троим парням:

– Уходите… мне все равно пропадать.

Трое, и среди них Чередник, уходить не хотели, боялись позора больше, чем смерти, – командира раненого бросили. Видя, что подчиненные твердо решили разделить его судьбу, лейтенант подозвал Чередника, тогда еще рядового бойца:

– Паша, ты хорошо стреляешь. Попробуй сними усатого.

– Не знаю, получится из автомата или нет.

– Одиночным бей. У ППШ патроны сильные, маузеровские. За двести метров снимешь… Иначе все пропадем.

Хорошо прицелившись, подковал усатого. Угодил в бок или грудь, вывел из строя. И ребята, ободренные успехом, открыли более меткий огонь короткими очередями. Но вырвались из той заварухи лишь двое – Паша Зима и парень из Куйбышева.

Много времени прошло, всякое бывало, а тот случай запомнился навсегда. И как сладко улыбался лесник со своей женой и молоденькой дочкой, и как хладнокровно из «трехлинейки» выбивал десантников полицай с седыми усами.

Второй раз на одни и те же грабли сержант Чередник наступать не хотел. Всего шаг оставался пасечнику до смерти. Готов был Зима взять грех на душу, чтобы не рисковать группой. Но дед (да какой там дед, мужик в силе!), почуяв недоброе, сорвал со стены икону, бухнулся на колени и, заикаясь, клялся детьми и внуками, что не выдаст товарищей красных бойцов и поможет всем, что в его силах.

Выволок двадцатилитровый бидон меда, сала в холстине килограмма четыре, хлеба, сухарей. Торопясь, разливал по флягам крепкую настойку. Отдельно поставил черепок с прополисом.

– Лечебное средство, раны смазывать. Инфекцию уничтожает. В аптеках ни за какие деньги не купишь. – И умоляюще глянул на сержанта: – Уходите, ребята, ради бога. Я тут ваши следы замету. Среди полицаев такие волки, что по подошвам все определят.

– Ладно, мужик, не суетись, – сказал Чередник. – Если выдашь, конец и тебе, и твоему отродью. Фронт приближается. Думаешь, Днепр Красную Армию остановит? Через неделю-другую наши здесь будут.

Пасечник по-прежнему суетливо переставлял с места на место горшки, смахивал крошки со стола и тревожно сопел.

– Что, не слишком рад? – усмехнулся сержант Павел Чередник, отхлебывая из бутыли настойку. – Давай кружки, выпьем и закусим по-быстрому.

Дед пытался резать хлеб. Нож выпал из рук и брякнулся на пол. За столом распоряжались сами, поглядывая на пасечника.

– Не очень ты приходу наших радуешься, – сказал кто-то из десантников. – Наверное, с фрицами хорошо спелся.

– Спелся, спился! – вдруг фальцетом выкрикнул дед. – Все приходят, требуют, грозят. Пропади она пропадом такая жизнь.

– Угомонись, страдалец! – цыкнул на него сержант. – Дети небось в полиции служат.

Пасечник промолчал. Оголодавшие бойцы жадно доели хлеб с квашеной капустой, допили настойку. Когда уходили, Павел предупредил:

– Ты не слишком торопись нас полицаям сдавать. Без боя не обойдется. Тогда твое добро точно сожгут.

Группа сержанта Чередника вернулась до темноты в расположение роты. По дороге благополучно обошли еще один патруль, отделение с пулеметом и стерегущий дорогу бронетранспортер. Обложили десантников, жди облавы.

Но не всем группам повезло, как опытному бойцу и охотнику Павлу Зиме с его людьми.

Младший лейтенант Илья Якушев вел к дороге отделение из семи человек с ручным пулеметом. Кроме разведки, Морозов дал ему задание при возможности ударить по небольшой вражеской группе, взять «языка» и разжиться боеприпасами.

– В бой не ввязывайся, – повторил еще раз Морозов. – Какой-нибудь одиночный грузовик или обоз из трех-четырех повозок. Чтобы быстро и результативно. Если встретишь наших, задание отменяется. Важнее наладить связь со штабом бригады, чтобы не бродить по лесу, а соединиться с главными силами.

Илья Якушев, невысокий, округлый в плечах и груди, был похож на медвежонка. До войны жил в небольшом степном поселке в Астраханской области, недалеко от соленого озера Баскунчак. С шестнадцати лет работал на предприятии «Бассоль».

Труд был тяжелый. От густой соленой рапы тело покрывалось мелкими язвами, которые долго не заживали. Правда, платили хорошо, давали талоны на мясные обеды. А в орсовском буфете, кроме некоторых дефицитных продуктов и шоколада, можно было выпить холодного кумыса.

Мужики употребляли пенистый напиток вместо пива. Дешево и сердито. Опрокинешь пару-тройку бутылок, настроение повышается, и голова приятно кружится. Илья Якушев грузил тяжелые мешки на платформы, разгребал горы сохнувшей на горячем солнце соли.

Стал мускулистым, как борец (он и раньше слабаком не был), правда, лоб и щеки от мелких язв покрылись шрамами, как от оспы. Девки в райцентре показывали на него пальцами и смеялись:

– У тебя что, черти горох на лбу молотили?

Но это дуры-малолетки. В своем поселке девушки на Илью заглядывались. Крепкий, неглупый парень, который обнимет так обнимет. Разведенка, Таня из весового склада, как-то окинула его странным взглядом и спросила:

– Ты чего, Илюша, на танцы не приходишь?

– Не вырос еще, – вроде в шутку ответил Илья.

Ему тогда восемнадцать стукнуло, но насчет гулянок и танцев был он не большой охотник.

– Приходи, – улыбнулась Таня.

А Илюхе стало вдруг неспокойно от этих слов и взгляда. В субботу оделся получше, пришел. Девчонок много было, а Таня, старше и опытнее других, сразу прибрала парня к рукам. Танцевали, пошли провожаться, а ночь провел он в летней кухне на дворе у Татьяны.

Сначала целовались. Таня, видя, что кавалер теряется и не догадывается даже пуговицы на кофте расстегнуть, разделась сама. Илья растерялся, впервые увидав обнаженное женское тело. Едва не убежал.

– Ты чего такой робкий? За грудь меня возьми, что ли. Или не нравлюсь?

– Нравишься.

Когда провел пальцами по груди и бедрам, словно обжегся. А что дальше было, с трудом вспоминал. Домой вернулся вымотанный, перед глазами стояла первая в его жизни женщина.

Мать только вздохнула, а отец, не сдержавшись, накричал, едва не влепил затрещину.

– Тебе всего восемнадцать, а загуливаешь, как взрослый мужик. Не рано ли?

– А мешки с солью по три пуда на горбу таскать не рано? – огрызнулся Илья.

На том инцидент был исчерпан. Илья продолжал встречаться с Татьяной. Ему казалось, это и есть настоящая любовь. Но когда заговаривал про свои чувства, Таня лишь смеялась и закрывала ему ладошкой рот.

– Хорошо тебе со мной?

– Хорошо… Такого никогда еще не было.

А вскоре началась война. Первое время работников «Бассоли» в армию не призывали, дали броню. Для нужд армии требовалось огромное количество соли, и работали часов по четырнадцать в сутки.

В этот период как-то незаметно прекратились отношения с Таней. У нее появился мужчина, за которого она вроде бы собиралась замуж. Да и тяжелая, изнуряющая работа не оставляла времени для переживаний.

В конце первой военной зимы забрали на фронт отца, а через месяц Илью Якушева. Отец сгинул бесследно в сражении под Харьковом, где наши войска в мае сорок второго потерпели крупное поражение. Илью зачислили в пехотно-пулеметное училище, где он проучился полгода и получил звание «младший лейтенант».

Какое-то время воевал в Сталинграде (там жизнь короткая у всех была), прошел такую школу, которая и не приснилась бы. Дрались с немцами в упор, удерживая узкую полоску берега.

Порой складывалось, что его взвод на втором этаже оборону держал, а на первом немцы укрепились. Там научился стрелять первым на любой шорох, ходить в ночные рейды и жить одним днем. Когда Илью ранили и переправляли в тыл через Волгу, из сорока человек его взвода «старичков» осталось человек пять. Остальные погибли.

После госпиталя в запасном полку на Якушева обратил внимание майор – «покупатель» из воздушно-десантной бригады. Внимательно оглядел мускулистого парня с нашивкой за ранение и заявил:

– Сталинградец? Нам такие орлы нужны. В десанте на звания и ордена не скупятся.

А приятель возрастом постарше советовал:

– Откажись под каким-нибудь предлогом. Десант – это дорога в один конец. Как и Сталинград. Мало тебе Сталинграда?

– Как я откажусь? – вскинулся Якушев. – Уже дал согласие. Да им на согласие наплевать. Приказали, и вперед!