Загадка острова Раутана

Наступило тягостное молчание.

— Ну и как там? — спросила Светка, как мне показалось, с усмешкой. — Что новенького в Арктике?

— Холодно, — сказал я. — То есть сейчас уже тепло. Двенадцать градусов выше нуля.

Василек протяжно свистнул.

— А у нас двадцать пять! Жаримся целый день на бухте! Лето что надо.

— Зато там моржи, — продолжал я, и они насторожились. — Моржи, тюлени, нерпы, а еще… — я сделал паузу перед главным козырем, — белые медведи!

Глаза у ребят округлились, и я с удовлетворением понял, что мои маленькие друзья попались на крючок. Заинтересовались.

— И вы… видели их? — дрожащим голосом спросил Василек.

Я набрал в грудь побольше воздуха и протяжно вздохнул. Разве можно врать им, разве можно обманывать эти широко распахнутые чистые любопытные глаза?

— Нет, — сказал я, и лица ребят разочарованно вытянулись. — То есть видел, но издалека. Я летал на вертолете в ледовую разведку, и пилот показывал мне сверху двух белых медведей.

Бели говорить честно, я так и не разобрал, были ли то белые медведи или продолговатые обломки льдин. Но пилот не должен был ошибиться.

— В ледовую разведку? — заинтересовался вдруг Эдька. — А что это такое?

И я стал рассказывать им о ледовой разведке, О’ Северном морском пути, об айсбергах, о полярных, станциях. Лица ребят раскраснелись, глаза так и блестели. А когда я принялся рассказывать о золотоискателях, приисках и самородках, они придвинулись поближе, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Снять фильм о золоте, — вдруг выдохнул Ленька, — и назвать его «Золото».

— Не оригинально. Такое название уже было, — деловито сообщил Ксаныч. — Но суть не в том. Ничего из этой затеи не выйдет.

— Как не выйдет? Почему? — зашумели все.

— А очень просто. Кто нас отпустит? Кто даст денег на поездку?

Я смотрел на Ксаныча в восхищении. Ну и артист! Так разыгрывать ребят, когда можно сказать, что и деньги и командировка у него в кармане.

Дело в том, что (это знал только я) местная студия телевидения заказала Ксанычу документальный фильм об Арктике. Он согласился. Теперь нужно было согласие ребят. Но тут Ксаныча стали одолевать опасения, которыми он поделился со мной. Если преподнести ребятам поездку как обязательную, говорил он, то у них не будет такого энтузиазма, как если бы они додумались до этого сами и решили поехать.

Вот если они станут добиваться поездки, если такая мысль и такое желание придут к ним «изнутри», тогда совсем другое дело. Тогда они загорятся, проявят бездну энтузиазма, выдумки, смекалки. Я охотно согласился сыграть роль в инсценировке, которую тщательно разработал Ксаныч. Я в самом деле приехал недавно из Арктики и видел все то, о чем рассказывал.

Ребята загорелись. Они так и сыпали вопросами, что-то записывали в блокноты, иногда подталкивали локтями друг друга. Наконец Светка, решительно тряхнув буйными волосами, спросила:

— Значит, поехать в Арктику нельзя по финансовым соображениям?

Ксаныч молча вздохнул и картинно развел руками. Вид у него при этом был такой убитый, что я чуть не прыснул. Зато, когда ребята ушли, он беспрестанно потирал руки и спрашивал меня:

— Ну как, а? Здорово получилось? Говорил же я тебе… Однако мне кажется, они что-то задумали: толкали друг друга локтями, подмигивали.

— Просто они раскусили твою хитрость, — ехидно сказал я.

Ксаныч остолбенел.

— Не может быть! Мы ничем не выдали себя.

Я пожал плечами.

— Кто знает… Они и не такое умеют разгадывать.

— Да, верно, — пробормотал он. — Однако тут ты ошибаешься. Мы слишком тщательно закон-спи-ри-ро-ва-лись.

Последнее слово он произнес по слогам, как бы подчеркивая, что конспирация была — лучше некуда. Я только с сомнением посмотрел на него.

Дальнейшие события развивались так. Ксаныч почти каждый день прибегал ко мне и рассказывал:

— Плохо дело. Они только и говорят о Чукотке. Бредят ею. Читают о ней книги.

— Почему же плохо? Ведь этого ты и добивался!

— Было бы хорошо, если бы они говорили, бредили и читали о ней при мне! — выпаливал Ксаныч. — А то они сразу же, как я появлюсь, замолкают, а потом заводят совершенно посторонние разговоры: о футболе, о рыбалке. Вчера вот говорили о технологии обработки пленки в полевых условиях. Они что-то замышляют!

Я как мог успокаивал его, поил чаем и отпускал. Но однажды утром, было это в начале июня, он ворвался ко мне с возгласом:

— Они удрали!

От испуга я уронил авторучку на пол, и от нее полетели брызги.

— Что случилось?

— Они удрали, — Ксаныч обессиленно опустился на диван.

— Куда? — спросил я, поднимая авторучку.

— В Арктику!

Оказывается, ребята не теряли времени даром. Они разработали подробный план поездки и пошли с ним в обком комсомола. Там они показали свои удостоверения кинооператоров («Даже продемонстрировали фильм — наш лучший фильм «Белое безмолвие!» — с отчаянием сказал Ксаныч), сказали, что им нужно снять фильм, но у студии нет средств на поездку, и просили помочь. Работники обкома созвонились с комитетом комсомола авиапредприятия и договорились, что киногруппу увезут бесплатно на транспортном самолете. Связались с Певеком и попросили райком комсомола взять над ребятами шефство и помочь им. Несколько раз звонили на студию, чтобы переговорить с руководителем группы, но он в этот день встречал кого-то в аэропорту, а рейс задерживался. В конце концов попросили передать, чтобы он сам позвонил, как только вернется.

«Заговорщики» взяли из студии кинокамеру, пленку — якобы для текущих съемок за городом, попрощались с Ксанычем, который возвратился поздно («Сказали, что едут на целый день за грибами, но так тепло прощались, что я заподозрил что-то неладное», — жалобно рассказывал Ксаныч), и поехали в аэропорт. С родителями они попрощались заранее.

— А сегодня получил я письмо, — Ксаныч вертел в руках белый листочек, — позвонил в аэропорт и узнал, что они уже прилетели.

— Так чего же ты ждешь? — вскочил я. — Надо бежать на почту, дать «молнию», чтобы их задержать, вернуть!

— Вернуть… — вздохнул Ксаныч, — Их не вернешь. Если они что задумали… Я хорошо знаю их!

Я насмешливо хмыкнул, вспомнив о розыгрыше, который Ксаныч устроил ребятам с Арктикой. Тогда он тоже с пеной у рта утверждал, что хорошо знает их. Ксаныч понял мой взгляд и отвернулся. Что-то вроде краски выступило на его щеках.

— В общем так, — он встал. — Я дал телеграмму, чтобы их встретили там и разместили. И присмотрели за ними! До моего приезда!

Он пошел было к двери, но остановился. Повернулся ко мне и взял меня за пуговицу пиджака.

— Знаешь, а мне стыдно… за то, что мы придумали, — медленно сказал он.

— Ну, — возмутился я, — во-первых, придумали не мы, а ты…

— Но в ответе оба! Мы в чем-то сомневались, а ребята доказали, что… в общем… словом… — он запутался и махнул рукой. Но я понял его.

И мне тоже стало стыдно.

* * *

Последующая история написана со слов самих участников, очевидцев, с использованием различных документальных материалов и легенд, которые до сих пор передаются в тех местах из уст в уста. Если поедете в Арктику, можете сами проверить. Счастливого пути!

Ночной полет

Они летели всю ночь.

Большой транспортный самолет, разрывая мощными винтами воздух и густой мрак, летел на север. «Заговорщики» сидели в маленьком салоне для пассажиров, а позади них все пространство было забито пакетами, мешками, ящиками. В темном иллюминаторе ничего не было видно, но Ленька то и дело заглядывал в него, вертел головой и уверял, что различает какие-то огни на земле.

— Город! — орал он, стараясь перекричать шум моторов. — Нью-Йорк! Пролетаем над Нью-Йорком!

— Какой там Нью-Йорк? — басил Дрововоз. — Село, наверное… да ничего не видно.

— Это звезды, — мечтательно говорила Светка.

Время от времени из кабины пилотов выходил веселый бортмеханик Торопов и, подмигивая, садился на диванчик.

— Ну, как самочувствие? Пять баллов?

Никто из родителей не провожал их в аэропорт. Этот обычай пошел давно — после одного бурного собрания студийцев. Однажды они ездили снимать пригородную птицеферму, и на автовокзал их, как обычно, пришли проводить родители — у кого отец, у кого мать. А Рафика пришли провожать папа и мама, две тети, один дядя, бабушка, двое дедушек и три сестренки. Все они обнимали Рафика, давали ему наставления, совали в карманы конфеты и пирожки. Одна из бабушек заплакала. Шум стоял неимоверный! Когда стали садиться в автобус, заплакала и мама Рафика, за нею стали плакать, рыдать и сморкаться остальные.

Потом выяснилось, что Рафик забыл во всей этой суматохе свой кофр. А там лежали кассеты с пленкой. И пришлось возвращаться назад, так ничего и не отсняв. Вот тогда Ксаныч сказал на собрании, чтобы студийцы прощались с родными дома. Он добавил, что оператор должен уезжать на съемки собранный, с ясной головой и бодрым рабочим настроением, а не раздерганный, как ясельная кукла, и замороченный. Он сказал, что так дело не пойдет, и студийцы с ним согласились.

Ленька сразу занял кресло у круглого окошка и прилип к нему. В окошко были видны большие размашистые пропеллеры и кусок крыла из белого алюминия. У самых винтов алюминий потемнел.

— Сейчас полетим! — внутри у него что-то замерло. Он еще ни разу не летал на самолете. И никто из студийцев не летал, кроме Василька, который прошлым летом ездил с родителями отдыхать в Крым.

Все завидовали ему и первое время после его возвращения без конца расспрашивали;

— Страшно летать?

— Нисколько, — снисходительно отвечал Василек. — Чего там страшно — сидишь в самолете и летишь. Конфеты тебе дают, ситро.

— Лафа! — вздыхали вокруг. — А голова не кружится?

— Может, у кого-нибудь и кружится, а у меня нет.

Василек постоянно хвастался тем, что летал на самолете, и часто ни к селу ни к городу начинал рассказывать:

— Когда я летел на ТУ-114,— а потом вдруг говорил совсем о другом.

«Ну, теперь. Василек, тебе не хвастаться перед нами», — подумал Ленька и оглянулся на Василька. И удивился. Василек жалобно кривился и ерзал на месте. Проходивший мимо Торопов нагнулся над ним:

— Что с тобой? Болит что-нибудь?

— Нет, — выдавил тот и отвернулся.

Томительно тянулось время. Вдруг все зашевелились, встрепенулись — по узкому проходу шли летчики. В синей форме, в фуражках с золотыми ремешками, они прошли твердым стремительным шагом и исчезли за дверцей, на которой было написано: «Посторонним вход строго воспрещен».

— Видал? — Ленька нагнулся к Эдьке.

— Что?

— Нет, ты командира видал? Ух, какой громадный! Ну, сейчас полетим.

Но опять минуты шли за минутами, а ничего не происходило. Вдруг тоненько, протяжно запел комар: «вз-зы… в-зы-ы…»

«Откуда здесь взяться комарам?»— не успел подумать Ленька, как пропеллер шевельнулся, лениво пошел вниз и — завертелся. Вместо него образовался мутный круг. Самолет вздрогнул, медленно поплыла внизу серая асфальтовая полоса.

— Летим? Уже летим? — подскочил рядом Эдька.

— Нет, еще едем, — Ленька не отрывался от окна. Эдька сопел рядом и пытался оттолкнуть от иллюминатора Ленькину голову.

— Ты чего? — спросил Ленька.

— Дай и мне посмотреть, — жалобно протянул Эдька. Они оба устроились у окошка.

— Братцы, оторвитесь от иллюминаторов, — вдруг раздался голос. Перед ними стоял Торопов. Лицо его было серьезно.

— Сейчас пристегните ремни, чтобы носы не по-разбить в случае чего. Вот, показываю, как это делается, — он нагнулся и стал пристегивать ремнем Светку.

— А конфеты когда будут? — пробасил Дрововоз. Наверное, вспомнил рассказы Василька. Торопов усмехнулся.

— Э-э, на таких самолетах летают без конфет. Впрочем… — он порылся в кармане и вытащил горсть ирисок. — Угощайтесь!

Самолет теперь мчался по взлетной полосе. Потом он замедлил ход и стал разворачиваться. Торопов исчез.

Рев моторов усилился и стал громом, все вокруг дрожало.

— Что это? — крикнул Ленька, но не услышал собственного голоса. Его вдавило в кресло — самолет стремительно сорвался с места. Ленька в каком-то безотчетном страхе закрыл глаза, но тут же их открыл. Асфальтовая полоса внизу текла гладкой серой рекой. На краю ее мелькнули какие-то красные и белые треугольнички.

«Вот… теперь… летим», — Ленька проглотил ириску.

Рядом Эдька рвался из ремня. Он хотел заглянуть вниз, хотя всегда боялся высоты.

Уши вдруг заложило, да так сильно, что Ленька затряс головой. С трудом он глотнул — и в уши снова ворвался чудовищный рев моторов. Появился Торопов и уставился куда-то за Ленькину спину. Ленька обернулся и вздрогнул — Василек был сине-зеленый! Он страдальчески закатил глаза, по лицу его струился пот.

— Что такое? — Торопов подскочил к Васильку. — Ты ни разу, наверное, не летал?