Помоги проекту - поделись книгой:
Евгений Наумов
Загадка острова Раутана
Предисловие из двух слов
Когда незнакомые ребята, увидев, как я снимаю кинокамерой, спрашивают меня, где научился, я всегда отвечаю:
— Где же еще? В нашей киностудии Дворца пионеров, которой руководит Ксаныч. То есть Константин Александрович.
На студию мы пришли в первый раз два года назад. И надо же: первым делом нас спросили про оценки, как мы учимся. А должен вам по секрету сказать, что из «двоек» и «троек» мы в то время не вылезали. Мы — это Ленька, Василек и я, неразлучные друзья. Правда, потом к нам еще примазалась Светка. Это уже потом, когда нас приняли в студию, приняли, несмотря на наши «тройки». Мы ведь про них ему не сказали.
Нехорошо все это, но мы так хотели научиться снимать фильмы! Ксаныч сделал очень хитро: он позвонил в школу и узнал, как мы учимся, но решил посмотреть, что будет дальше. Он думал так: если исправят свои оценки, то оставлю их, если нет, то выгоню. Но я лично не верю, чтобы он нас выгнал. Да и никто не верит. Не такой человек Ксаныч. С виду он незаметный, обыкновенный, а на самом деле… на самом деле он очень необыкновенный, В армии служил воздушным десантником, на его счету триста парашютных прыжков! Он ничего нам об этом не говорил, но однажды на Снежной долине разделся позагорать, и мы увидели на его груди глубокий синеватый шрам. Когда спросили его о шраме, Ксаныч сначала коротко ответил:
— Пожар тушил.
Но потом; рассказал о своей службе. Однажды загорелся лес, и командование десантников решило помочь его тушить. Вызвали добровольцев, и пошла вся часть. Прыжки на лес — самое опасное. Вот тогда-то Ксаныч и напоролся на острый сук, получил тяжелое ранение. Долго лечился, а потом его уволили в запас.
Светка, глядя на шрам, даже заплакала от жалости, а Ксаныч засмеялся:
— Тут радоваться надо, что жив остался…
Ну, это я немного в сторону ушел. В общем, как-то так получилось, что, занимаясь на киностудии, мы и учиться стали лучше. Хотя свободного времени у нас стало меньше. А когда Ксаныч объявил, что отчислит тех, кто плохо учится, мы и вовсе приналегли на учебу: очень уж не хотелось нам уходить со студии. Ведь здесь мы нашли новых друзей — Степу Дрововоза, Светку, Рафика.
Иногда на занятиях Ксаныч крепко ругал нас за ошибки. Некоторые говорят: вы боитесь Ксаныча.
А чего нам бояться его? Он не завуч, не «двойка» и не микрорайонный хулиган Федька Гусак, который, кстати сказать, тоже попросился потом к нам в студию и сейчас успешно занимается.
Прошло два года, мы сдали экзамены, получили удостоверения операторов и право снять свой самостоятельный фильм. И даже тему фильма мы должны были выбрать самостоятельно. Мы — то есть наша съемочная группа: Василек, Степа Дрововоз, Ленька, Светка и я. Но мы никак не могли придумать интересной темы.
Неудачно начался и этот день.
— Всю жизнь приходится чего-то ждать! — вдруг горько объявил Василек. — Или кого-то…
Мы вздрогнули и посмотрели на нёго. Он стоял посреди студии, скрестив руки на груди. На лбу его прорезалась суровая морщина, а вид был настолько глубокомысленный, что Дрововоз, с унылым упрямством крутивший ручку перемоточного станка, прекратил на минуту свое занятие, а я отложил в сторону «Остров сокровищ», который перечитывал в пятый раз.
— На уроках ждешь, когда прозвенит звонок, — продолжал Василек. — Дома — когда дед отпустит гулять. Зимой ждешь, когда начнутся каникулы. Ждешь, когда вырастешь…
— …большой, — ехидно подсказал Ленька.
— …и станешь взрослым, — повысил голос Василек и метнул на Леньку сердитый взгляд. — А вот сейчас приходится ждать…
— …когда ты закончишь молоть чепуху, — добавила Светка.
Василек обиженно насупился и замолчал.
А мы задумались. Действительно тяжело ждать. Мы сидели в студии и ждали Ксаныча. Он обещал прийти и сообщить нам что-то «сверхинтересное», как он выразился. А что — не сказал. Ксаныч никогда заранее ничего не говорит, «чтобы мы не разочаровывались преждевременно».
А мы и так разочаровались. Все студийцы уже разъехались: кто на каникулы с родителями, кто на съемки. Первая группа старшеклассников поехала по Колымской трассе, и все бешено им завидовали.
— Трансколымский рейс! — убивался Ленька. — На тыщу километров! Такие кадры!
Поговаривали, что еще одна группа поедет снимать ВАМ. Даже группа малышей под руководством Рафика снимала какой-то пионерлагерь. И только наша пятая съемочная болталась без дела.
— Сами, сами ищите тему! — отмахивался Ксаныч, когда мы приставали к нему. — Проявляйте инициативу.
И мы маялись который день, раздираемые сомнениями и спорами. Откровенно говоря, все портил Ленька. Он или многозначительно молчал, ехидно улыбаясь, или без конца разглагольствовал. Последнее время у него появилась эта противная привычка молчать и улыбаться, будто он знает что-то такое, о чем другие и не подозревают. Знает, но не скажет. Очень эта его привычка меня раздражала, да и не только меня, а и всех остальных. Раздражала потому, что на поверку оказывалось: ничего Ленька не знал.
— Хватит плестись в хвосте у современности! — выкрикивал он, становясь в позу. — Идти впереди, быть в поиске! Искать и находить!
— Что искать и находить? — прищуривалась Светка.
Ленька неопределенно водил руками — жест, который он перенял у одного московского режиссера, приезжавшего на студию. И его ясе тоном говорил:
— Все. Новое. Необычное. И даже не-ки-но-ге-ничное.
Однажды он принес на студию какой-то журнал и показал статью известного драматурга, который писал, что в кино время от времени должны появляться «безумные идеи».
Чего-чего, а безумных идей у Леньки хватало. То он предлагал нам смастерить батискаф и снять фильм в глубинах моря, то, наоборот, залезть на хребет Черского и снять «заоблачный фильм».
Самое удивительное было то, что Ксаныч нисколько, не высмеивал Леньку. Он лишь говорил:
— А вы спорьте, спорьте с ним. Доказывайте, переубеждайте. Не сумеете доказать — значит, он прав.
И все из кожи вон лезли, споря с Ленькой. Вот и сегодня, едва я отложил в сторону книгу «Остров сокровищ», он схватил ее и сразу же выпалил:
— Нашел! Остров сокровищ!
— Это моя книга! — полез я к нему. — Ишь ты, нашел!
— Не книгу нашел, а идею, балда! — Ленька быстро переходил от научных выражений к ругательным, за что его часто жучил Ксаныч.
— Какую там идею, — я вырвал книгу из его рук. Но Леньке книга уже была не нужна. Он забегал по студии, размахивая руками:
— Надо снять фильм про остров сокровищ. Понимаете?
— Да ведь был уже такой фильм! — вытаращил глаза Дрововоз.
— И не один, — вставил Василек. — Черно-белый и цветной.
— Это художественные! — огрызнулся Ленька. — Мы же не снимаем художественные. А нужно найти остров сокровищ…
— Где ты его найдешь?
— Мало ли где… Есть такие острова.
— Нет таких островов, — авторитетно заявил я, постукивая пальцем по книге. — Был один, и на том уже сокровищ тю-тю…
— А я тебе говорю, есть! — крикнул Ленька.
— Нет!
— Есть! — Ленька придвинулся ко мне и угрожающе засопел.
— Мальчики, не петушитесь, — пропела Светка. В ее голосе было столько превосходства, что я действительно почувствовал себя петухом. — Разговаривайте спокойно. Итак, Ленечка, что ты предлагаешь?
Ленька тоже остыл и заговорил тише.
— Острова сокровищ открывают и в наше время. Я по телевизору видел такую передачу, точно, точно! И вообще, сокровища чаще всего прятали на островах. Положение клочка суши, окруженного водой…
Он опять перешел на научный язык и прочитал целую лекцию. По его словам выходило, что любой остров битком набит сокровищами. Копни в любом месте — и обязательно найдешь мешок, набитый золотом, сундук или на худой конец горшок. Он говорил уверенно, словно сам открыл не один остров сокровищ, совал всем в доказательство свою потертую записную книжку с неразборчивыми каракулями, и мы вдруг поверили ему.
— А ведь он прав! — хрипло сказал Дрововоз. — Надо раздобыть лодку…
— Моторную, — уточнил деловито Василек.
— Хорошо бы на подводных крыльях, — мечтательно добавила Светка.
— И будем искать такой остров, — победоносно закончил Ленька.
Правда, мне не хотелось мириться с поражением, и я спросил:
— У тебя хоть один остров на примете есть?
Ленька отвел глаза в сторону.
— Вообще-то есть… этот… как его… Врунгеля.
— Врангеля! — покатился я со смеху. — Географ! Сам ты Врунгель!
Ленька сник. Поражение его было полное. Спорить со мной он не смел — в географии я был дока. После того как я исправил «двойку», я так увлекся этой наукой, что изучил ее от корки до корки, никто не мог со мной тягаться, даже отличница Тоня Шевырева.
Мне стало жалко Леньку, и я сказал:
— Да… знать бы, где такой остров, — я взглянул на книгу и продолжал: — Если бы в один прекрасный день открылась дверь и вошел старый просоленный пират Билли Боне, знающий тайну острова сокровищ…
Открылась дверь, и вошел Ксаныч. Вид у него был озабоченный.
— Тут такая новость. Приехал журналист, который про нас в газетах писал… в общем, вы его знаете.
— Знаем! — нестройно ответили мы и переглянулись.
— Еще что-то про нас напишет? — испуганно спросил Василек.
— А ты славы боишься? — поддел его Ксаныч. Василек потупился.
— Ничего я не боюсь… А только дразнятся потом.
В одной газете про Василька было написано, что у него «ясные голубые глаза», и девчонки стали называть его «голубоглазенький».
— Крепись, — Ксаныч похлопал его по плечу. — Испытание славой не все выдерживают.
Тут вошел журналист. Мы сначала не узнали его, потому что он весь зарос бородой. Но он объяснил, что приехал из Арктики, а там все отпускают бороды, чтобы теплее было.
И он попросил слова.
Прошло два года, и герои мои повзрослели.
Увидел я их и не узнал. Батюшки! Как растут сейчас дети! Не то что в наше время. Помню, я уже закончил седьмой класс и каждый день украдкой становился к косяку двери, на котором чернели едва заметные карандашные черточки. Чернели густо, слипались друг с другом, никак не желали вытягиваться вверх размашистой лесенкой. «Нет, никогда я не вырасту большим!» — с отчаянием думал я.
Летом в детском доме начался ремонт, и все мои черточки закрасил маляр дядя Терентий…
А потом я поступил в мореходное училище, и на первом же построении меня поставили на «шкентель», на левый фланг… Какой же ты маленький, пятнадцатилетний капитан!
Все мы тогда, в послевоенное время, росли плохо.
А мои герои? Гляжу я на них — и не нагляжусь.
Эдька Галкин вытянулся почти с меня ростом. Карие глаза, затененные пушистыми ресницами, глядят пытливо. А голос, голос уже ломается, и в нем прорезаются басовые нотки.
Ленька Пузенко отпустил чуть ли не до плеч волосы — мягкие, русые, слегка выгоревшие от яркого весеннего солнца. И глаза у него весенние — светло-серые, почти синие. Киноартист! Киноартист Олег Видов! Он и похож на него.
Дрововоз… Куда делся тот вечно жующий, сонный увалень? Правда, в его фигуре еще сохранилась какая-то округлость, да и в лице тоже, но плечи… На эти плечи можно взгромоздить шкаф! И — послушайте! — что-то такое пробивается над его верхней губой! Усики! Разрази меня гром — у Дрововоза завелись усики! Уж не отращивает ли он их специально? Может, бреет отцовской бритвой… На мой вопрошающий взгляд Степа ответил ясным и спокойным взором уверенного в себе человека.
Василек… Маленький ты мой «шкет»! Кто же посмеет сейчас тебя так называть? Хоть и по-прежнему ты меньше всех, но, пожалуй, уже перерос того «пятнадцатилетнего капитана», который… Худощавый, быстроглазый, с белозубой улыбкой, то и дело освещающей загорелое лицо. Руки его не могут даже секунду побыть спокойными: что-то теребят, перебирают, трогают. Ученые назвали бы это жаждой познания мира.
Све… Нет, нельзя сказать «Светка». Светлана? Слишком официально. Как же назвать эту девочку с серыми, чуть диковатыми глазами, опушенными густыми (гуще, чем у Эдьки!) ресницами? Тоненькая, угловатая… но в этой угловатости чувствуется неуловимая грация: движения нарочито ленивые, будто она делает кому-то одолжение.
«Ишь, какая самоуверенная!» — подумал я.
Не зря ее раньше называли задирой. Но тогда она была задирой от неуверенности. А сейчас чувствовалось, что спуску никому не даст. И в отношении ребят к ней сквозило уважение.
Только Ксаныч остался все тот же: невысокий, стройный, подтянутый. Лицо стало еще суше и строже, но доброта и мягкость, светившиеся в глазах, так противоречили этой напускной строгости! Милый Ксаныч! И как только ты управляешься с этими неугомонами? Каждому объясни, расскажи, растолкуй, покажи… В дождь ли, в мороз отправляешься ты с этими сорванцами на съемки. А поздно вечером, когда ноют косточки от усталости и ты расположишься в мягком кресле отдохнуть после хлопотного дня — книжку любимую почитать или телевизор посмотреть, — вдруг звонок, стук в дверь, и целая орава вваливается: шапки набекрень, пальто расстегнуты, щеки и глаза горят.
— Ксаныч! А что мы придумали, Ксаныч!
И — прости-прощай книжка, телевизор! Безропотная жена Ксаныча Нина Ивановна, улыбаясь, ставит самовар, блюдо с пирожками, все рассаживаются вокруг стола, начинается шум, гам, спор. Но разве променяешь ты эти беспокойные минуты на какие-нибудь другие? Ведь ты счастлив, счастлив именно тем, что идут они со своими «придумками» к тебе, только к тебе.
Да, а вот на висках у тебя прибавилось седины, они, пожалуй, совсем уж белыми стали.
Увидев ребят повзрослевшими, я сначала даже растерялся.
«Как же мне теперь с ними разговаривать?» — подумал я и, чтобы хоть что-то сказать, начал:
— Вернулся вот из Арктики… Такое дело.
Поделиться книгой: