Гардемарины, вперед!

— Ты что здесь? — рявкнул Котов.

— Господин штык-юнкер, я пришел…

— Ах ты пришел? — взъярился Котов. — Вынюхиваешь, высматриваешь? Вон!

Младший Котов поспешно юркнул в коридор, а Алеша, решив, что гневный окрик относится не к нему, продолжал:

— Я пришел выяснить, почему мне уже три месяца не платят стипендию?

— Какую еще стипендию? Уши оборву! — Котов действительно хотел схватить Алешу за уши, но опомнился, ухватил его за плечи и затряс, приговаривая: — Глаза держи долу, как прилично отроку! Ишь, выпятился! Науками лучше занимайся, чем шнырять, где не положено! Острог по тебе плачет! — и он с такой силой толкнул Алешу в дверь, что тот буквально упал на руки поджидавших его друзей.

Увидев Белова и Оленева, Котов внутренне подобрался, хотел захлопнуть перед ними дверь, но Алеша опередил его. Присутствие друзей сделало его необычайно смелым.

— В остроге мне делать нечего. Я моряком хочу быть! А вы, сударь — лошадник… Здесь вам не конюшня!

— Что-о-о? — Котов сделал шаг вперед. — Молчать! И он с ненавистью ударил Алешу по щеке.

Никита выпрямился и поджал губы. Сашина рука сама собой легла на эфес шпаги. Алеша прижал руку к щеке и, словно не понимая, что произошло, в немом изумлении смотрел на Котова, потом вдруг отпрыгнул назад и выхватил шпагу.

— Защищайтесь, сударь! — произнес он свистящим шепотом.

Глаза у Котова округлились, виданное ли дело, чтобы курсант шел с оружием на учителя? Никита опомнился первым и принялся отнимать у Алеши шпагу:

— Алешка, отдай… прекрати, дуралей! — Но тот, уже ничего не соображая, стал бороться с Никитой.

Шпага заходила ходуном, со свистом разрубая воздух.

— Это не по правилам! — вмешался Саша. — А вы лучше уйдите! — посоветовал он Котову.

Но штык-юнкер, как зачарованный, смотрел на дерущихся курсантов, на лице его было написано злорадство, мол, ужо это тебе так не пройдет!

Наконец Белов разжал белые от натуги Алешины пальцы, шпага взметнулась вверх и сорвала парик с головы Котова. Описав кривую, парик упал прямо в руки к Никите. Он с изумлением посмотрел на парик, потом на лысую, как кувшин, голову штык-юнкера, и неожиданно для себя громко захохотал.

Может быть, этот смех чем-то обидел Алешу, а скорее всего странно лысая, словно с чужим лицом голова решила дело, только он вдруг передернулся брезгливо и с криком «Ах ты!» что есть силы ударил по сизой котовской щеке. От неожиданности тот так и вмазался в стену.

Издали раздался голос директора школы.

— Корсак! — кричал он, и рожденное коридором эхо усиливало его крик.

Видя приближающегося директора, друзья стали поспешно приводить себя в порядок. Котов поднял с полу парик, напялил его на голову, с ненавистью глядя на Алешу. Но директору некогда было рассматривать эту живописную группу.

— Корсак, бегом!.. В мой кабинет!.. — голос директора прерывался от быстрой ходьбы, — Анна Гавриловна Бестужева пожаловать изволили… с визитом. Живо!

— Она же в Петербурге была, — простонал Алеша, беспомощно посмотрел на друзей и бросился вперед за директором.

Котов ощупал щеку, хмыкнул злобно и ушел в свой кабинет…

Директор распахнул перед Алешей дверь своего кабинета, подтолкнул юношу вперед и проговорил, слащаво улыбаясь:

— Корсак… жаждал лицезреть… Кланяйся, — он незаметно ударил Алешу по спине. — А сейчас позвольте вас оставить. Дела… Младые отроки столь резвы… — он хихикнул и затворил за собой дверь.

Бестужева, очень нарядная сорокалетняя дама с живым, умным лицом, сидела у окна в кресле и с ласковой улыбкой смотрела на Алешу. Тот переминался, не смея поднять головы, потом нерешительно сделал два шага вперед и замер истуканом.

— Ну здравствуй, голубь мой. Хорош. Повзрослел, возмужал. А как театр? Не бросил без меня лицедействовать?

— Кто ж меня с этой каторги отпустит? — прошептал Алеша.

— Ну, ну… зачем так говорить? Театр украшает жизнь. Когда спектакль?

— Сегодня. В десять…

— Кого представляешь?

— Камеристку, мадмуазель Анну из оперы «Гонимая любовь».

— «Гонимая любовь»? — произнесла Бестужева со значением, встала, подошла к Алеше, потрепала его по щеке и засмеялась откровенно кокетливо. — Пора тебе переходить на мужские роли, а? Я вечером пораньше в театр приеду, помогу в костюм облачаться.

Алеша отрицательно затряс головой. Анна Гавриловна провела пальчиком по пушистой Алешиной щеке, потрогала родинку, вложила ему в руку кошелек.

— Зачем? — растерялся Алеша.

— Такая мушка называется «роковая тайна». А роковые тайны дорого стоят. А после театра поедем ко мне…

Алеша упал на колени и припал к руке благодетельницы. На его лице застыла гримаса полного отчаяния.

Стоящая у крыльца навигационной школы карета была великолепна. Вся школа пришла в возбуждение от редкого зрелища. Но прилипших к окнам курсантов волновали не столько кони в сафьяновой сбруе и золоченые колеса, сколько обитательница кареты — молоденькая и очень красивая девица в пышной прическе. Она, казалось, не замечала общего внимания, но принимала картинные позы: то начинала зевать, выказывая крайнюю скуку, то взбивала тоненькими пальчиками локоны у виска, то невидящим взглядом скользила по верхушкам деревьев. Тот же невидящий взгляд оборотила она на вышедших из школы Никиту и Сашу и тут же отвернулась.

— Нас, может быть, и не тронут, — говорил Саша, продолжая разговор, — а вот Алешке достанется. Засадят… — он не окончил фразы и замер, глядя на девушку в карете.

— Кто это? — спросил Никита, поймав его взгляд.

— Анастасия Ягужинская, — ответил Саша благоговейным шепотом, — Дочь Бестужевой… от первого брака.

Они остановились в тени тополей. Анастасия повернула голову, Саша тут же поклонился. Надо ли говорить, что его поклон был оставлен без всякого внимания.

На крыльцо вышла Бестужева, директор почтительно вел ее к карете.

— Наконец-то! — капризно сказала Анастасия. Подоспевший кучер опустил подножку перед Бестужевой.

— Премного благодарен, ваше сиятельство… — бормотал директор. — За великие заботы ваши… Флот русский перед вами в неоплатном долгу…

Уже сидя в карете, Бестужева подняла взгляд и в одном из окон увидела Алешу. Лицо его было напряженным и испуганным. Анастасия увидела улыбку на губах матери, поймала ее взгляд и неодобрительно скривилась.

Карета покатила.

Никита и Саша не заметили, как рядом с ними очутился Алеша.

— Алешка… живой… — сказал Никита. — Нам надо убираться отсюда поскорее, пока Котов к начальству не вызвал. Пошли ко мне обедать. Гаврила уже щи из трактира принес…

Директор подошел к своему кабинету. С лица его еще не сошла та особая улыбка, которая появляется после общения с большим начальством, но она медленно сползла с лица, когда он увидел ожидавшего его у двери Котова. Тот был мрачен, под левым глазом его уже разлилась болезненная синева. Они молча прошли в кабинет. Котов положил перед директором бумагу и сел, хмуро глядя перед собой. Директор быстро пробежал глазами бумагу, потом отодвинул ее от себя, потом опять запустил в нее глаза.

— Да что он такое натворил — этот Корсак? — спросил он, наконец, с некоторым раздражением.

— Ленив, необуздан, зол, невоздержан на язык, предерзостен, любопытен без меры. — Котов поморщился и добавил словно для себя. — Знакомства подозрительные имеет…

— А мне известно, что он весьма прилежен в науках, о море мечтает, остропонятен, а что любопытен, так и хорошо! — назидательно сказал директор, но, встретив ощупывающий взгляд Котова, переменил тон на доверительный. — Ну не могу я его наказать, исключить, выпороть и в солдаты не могу списать. Вы меня понимаете?

Лицо Котова словно в кулек сжалось, стало жестким и опасным.

— Дурные новости из Петербурга… Открыт злодейский заговор, — сказал он почти с радостью. — Одного уже взяли…

Директор озаботился и понимающе закивал головой, но видно было, что подобные разговоры волнуют его мало — слишком далека навигационная школа от дворцовых дел.

— Ивана Лопухина, подполковника, — продолжал Котов. — Матушка его, говорят, тоже замешана и некоторые дамы… Государыню Елизавету хотели извести, а трон вернуть младенцу Ивану, внуку Анны Иоанновны, что в Риге под стражей обретается. Опять задумали немчуру во дворец пустить. Сейчас ищут причастных… Среди знатнейших и влиятельнейших фамилий. Вы изволите понимать, о чем я говорю, господин капитан?

Директор сидел, не поднимя глаз. Он начал понимать…

Вечер. Театральная зала наполнилась публикой: роскошно одетые вельможи, дамы с фижмами, девицы, старички.

Три музыканта: флейта, виолончель и клавесин наигрывали гавот для развлечения публики. На сцене устанавливали последние декорации. Кто-то из актеров заглянул в глазок занавеса: «Нарышкина приехала?.. А это кто в лиловом у колонны?»

Второй актер тоже заглянул в глазок, отыскал глазами вельможу в лиловом: «Не московский… У нас он первый раз…»

На сцене появился Алеша в платье камеристки, в пышном парике. Он заметно нервничал и все время поправлял подкладной бюст, который разъезжался куда-то под мышки.

— Бестужева приехала? — спросил он, подходя к актерам.

— Нет еще.

— Дай я посмотрю.

Алеша заглянул в глазок. Горели свечи, нервно дергались веера. Кресло Бестужевой, поставленное как всегда чуть поодаль от прочих, пустовало.

— Может, заболела? — с надеждой в голосе прошептал Алеша и тайно перекрестился. — Пронеси, господи!..

Поздний вечер. Тихая зеленая улочка. Особняк Бестужевой. На противоположной стороне улочки под липой стоял Саша Белов и внимательно смотрел на окно мезонина, в котором двигалась фигура Анастасии. Лицо у Саши было мечтательным и нежным.

Вдруг на улочку въехала закрытая карета, остановилась возле особняка. С запяток соскочил человек в штатском и угодливо распахнул дверцу. Из кареты решительно вышел офицер, за ним двое драгун, вошли в дом. Саша всмотрелся в штатского и с изумлением узнал в нем Котова.

— Из тайной канцелярии… За Бестужевой Анной Гавриловной и ейной дочерью Анастасией… А вина ваша — участие в заговоре! — Услышал чуть позже Саша.

Свет в мезонине погас, раздались пронзительные крики, залаяла собачонка, мужские голоса что-то бубнили на одной ноте. Саша метался под липой, то прятался за ее широкий ствол, то выходил вперед, нерано кусая ногти.

Из дома в сопровождении охраны вышли арестованные женщины. Анна Гавриловна держалась спокойно, независимо. Анастасию почти волокли под руки двое драгун. Она плакала и кричала:

— Как это — арестована? Да как вы смеете? Матушка, да что же это?

— Уймись, Анастасия, стыдно! — прикрикнула Бестужева и первой села в карету. Анастасия забилась в руках драгун: «А-а-а!»

Офицер сгреб ее в охапку и впихнул в карету. Неожиданно перед Сашей вырос Котов.

— А ты что здесь делаешь? — прошипел он.

— Я? Мимо шел.

— Ну и ступай себе! Да, кстати… а где Корсак? В театре?

— А где ж ему быть? — угрюмо ответил Саша. Котов засмеялся, деловито потер руки и вспрыгнул на запятки. Карета пронеслась по улице, и снова стало тихо.

Саша пришел в себя и бросился в театр…

В антракте Алеша прибежал в пустую гримерную, чтобы перетянуть бечевки и поставить на место подкладной бюст. Свеча перед зеркалом освещала его напряженное лицо, снятый парик на подставке, сброшенное платье. Алеша очень торопился, потянул за бечевку слишком сильно, и она оторвалась, перекосив толщинки.

— Черт! — он с ненавистью ударил себя кулаком в пышные перси.

В этот момент в гримерной появился Саша Белов.

— Сашка, вот кстати, — обрадовался Алеша. — Помоги затянуться.

Задыхающийся после сильного бега Саша поспешно потянул за тесемку, перевел дух.

— Твоя арестована!

— Кто — моя? — не понял Алеша, довольный тем, что бюст наконец занял положенное место.

— Анна Гавриловна… Бестужева… Час тому назад. Ну что уставился? Взяли твою Анну Гавриловну и с ней дочку — Анастасию.

Алеша ничего не ответил и стал поспешно одеваться.

— Что молчишь-то? — не выдержал Саша. — Заговор в Петербурге открыт.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — многозначительно сказал Саша.

— Анна Гавриловна-то здесь причем? — Алеша стал прилаживать парик, шепча при этом себе самому: «Ах жалость-то какая!..»