Помоги проекту - поделись книгой:
Стоя с закрытыми глазами, он услышал звук — усталый скулеж, приглушенное царапанье и резкое металлическое громыхание. Он открыл глаза. Большой железный бак, надежно закрытый тяжелой крышкой. Справа от него, на тротуаре, футах в пятнадцати. Бак слегка подрагивал в желтом свете фонарей, и дно скребло по асфальту. Боб остановился перед баком и снова услышал слабый скулеж — словно мучительный выдох какой-то живой твари, которая еще того и гляди испустит дух, и Боб сдернул крышку.
Чтобы добраться до цели, ему пришлось выкинуть разный хлам: микроволновку без дверцы и пять толстых томов «Желтых страниц» (самый старый был за 2005 год), брошенных поверх засаленного, пропахшего плесенью матраса и подушек. Собака — очень маленькая, может, щенок — была на самом дне, от внезапного света она вжала голову. Жалобно заскулила, тельце ее напряглось, плотно закрытые глаза превратились в щелки. Кожа да кости. Боб видел все ребра под кожей. Еще он видел запекшийся сгусток крови возле уха. Ошейника не было. Коричневая, с белой мордой и лапами, слишком крупными для такого тщедушного тела.
Боб нагнулся, протянул руки, схватил собаку за шкирку и вытащил из лужи ее собственных экскрементов. Животина заскулила громче. Боб не особенно разбирался в собаках, но решил, что это, наверное, боксер. И, совершенно точно, щенок. Когда Боб поднял его повыше, щенок открыл свои громадные карие глаза и неподвижно уставился на него.
Где-то рядом, Боб в этом не сомневался, двое слились в любовном объятии. Мужчина и женщина. Сплелись телами. За одним из этих окон, бесстрастно глядевших на улицу, задернутых шторами, оранжевых от света. Боб просто видел их, нагих счастливцев. А он торчит здесь на холоде с полудохлой собакой, которая испуганно таращится на него. Обледенелый тротуар блестел, словно новенький мрамор, ветер был колючий и злой.
— Что там у вас?
Боб обернулся и окинул взглядом улицу влево и вправо.
— Я здесь, наверху. А вы копаетесь в моем мусоре.
На высоком крыльце ближайшего к нему дома стояла девушка. Она зажгла наружный свет и, дрожа от холода, переступала босыми ногами. Сунула руку в карман куртки с капюшоном и вынула пачку сигарет. Достала одну, не спуская глаз с Боба.
— Тут собака. — Боб поднял щенка повыше.
— Что?
— Собака. Щенок. Кажется, боксер.
Девушка кашлянула, вытолкнув из себя немного дыма.
— Кому придет в голову бросить собаку в мусорный бак?
— И я про то же. Видите? У него кровь.
Боб сделал шаг к крыльцу, и девушка попятилась:
— Вы знаете кого-нибудь из моих знакомых?
Девица не промах — с чужаками всегда начеку.
— Ну, — замялся Боб, — может, с Фрэнси Хеджес?
Девушка помотала головой.
— Салливанов знаете?
Нашла что спросить. В этом-то районе. Здесь тряхани дерево, и с него наверняка свалится какой-нибудь Салливан. А следом упаковка пива.
— Я знаю тьму Салливанов.
Они зашли в тупик, щенок смотрел на него, дрожа сильнее, чем девушка на крыльце.
— Эй! — сказала она. — Вы в этом приходе живете?
— В соседнем. — Боб мотнул головой влево. — В приходе Святого Доминика.
— В церковь ходите?
— Почти каждое воскресенье.
— Значит, знакомы с отцом Питом?
— С Питом Риганом, — сказал он. — Само собой.
Девушка вынула сотовый.
— Как вас зовут?
— Боб, — сказал он. — Боб Сагиновски.
Она подняла телефон и сфотографировала его.
Ничего подобного он не ожидал, иначе хотя бы пригладил волосы.
Боб тупо ждал, а девушка шагнула назад со света, прижав телефон к одному уху и палец — к другому. Он смотрел на щенка. Щенок смотрел на него, будто спрашивая: «Как это меня угораздило?» Боб тронул его нос указательным пальцем. Щенок моргнул. На какой-то миг Боб позабыл все свои грехи.
— Я только что отправила фотографию, — сказала девушка из темноты, — отцу Питу и еще шестерым знакомым.
Боб глядел в темноту и молчал.
— Надя, — представилась девушка, выходя обратно на свет. — Неси его сюда, Боб.
Дома у Нади они вымыли щенка в раковине, вытерли и отнесли на кухонный стол.
Надя оказалась совсем маленькой. У основания ее шеи тянулась узловатая ниточка шрама. Шрам был темно-красный, как ухмылка пьяного циркового клоуна. Личико — маленькая луна, испещренная кратерами-оспинами, глазки — кулоны-сердечки. Плеч как будто не было вовсе, и сразу от шеи начинались руки. Локти — словно сплюснутые пивные банки. Лицо обрамляли желтые, аккуратно подстриженные волосы.
— Это не боксер. — Ее взгляд скользнул по лицу Боба, и она опустила щенка на кухонный стол. — Это амстафф — американский стаффордширский терьер.
Боб догадывался, что должен что-то понять по ее тону, однако не мог сообразить, что именно, и промолчал.
Когда молчание слишком уж затянулось, Надя снова посмотрела на него:
— Питбуль.
— Это питбуль?
Она кивнула и снова промыла рану на голове у щенка. Кто-то его избил, пояснила она Бобу. Возможно, до полусмерти и, решив, что щенок умер, выбросил его в мусорный бак.
— Зачем? — спросил Боб.
Надя поглядела на него, и ее круглые глаза сделались еще круглее и больше.
— Да просто так. — Она пожала плечами и снова занялась осмотром собаки. — Я когда-то работала в службе спасения животных. На Шомат-авеню. Ветеринарным фельдшером. Но потом решила, что это не мое. С этой породой одно мучение…
— В смысле?
— Трудно пристроить, — сказала она. — Никто не хочет их брать.
— Я ничего не понимаю в собаках. У меня никогда не было собаки. Я один живу. Просто шел мимо мусорного бака. — Боб поймал себя на том, что ему крайне необходимо объяснить себя, объяснить свою жизнь. — Я просто…
Он слышал, как на улице воет ветер, как что-то грохочет там в темноте. Стучит в окна — то ли дождь, то ли град. Надя взяла щенка за заднюю левую лапу, слегка ее приподняла — остальные три были коричневые, а эта белая с персиковыми крапинками — и поспешно выпустила из пальцев, как будто вдруг испугавшись заразы. Она снова сосредоточилась на ране, внимательно осмотрела правое ухо — самый кончик был оторван, Боб заметил это только сейчас.
— Ну, — сказала она, — жить будет. Тебе понадобится клетка, собачий корм и все такое.
— Нет, — сказал Боб. — Ты не понимаешь.
Надя наклонила голову и смерила его взглядом, говорившим, что она прекрасно все понимает.
— Я не могу. Я просто нашел его. И хочу его вернуть.
— Тому, кто его избил и бросил умирать?
— Нет-нет, тем, кто обязан этим заниматься.
— Значит, в службу спасения животных, — сказала она. — Они дадут владельцу семь дней на то, чтобы забрать собаку, а потом…
— Тому, кто его избил? Ему дадут второй шанс?
Надя слегка нахмурилась и кивнула.
— Если он
Горечь ее слов как волной накрыла Боба, и ему стало мучительно стыдно. Сам того не желая, он причинил боль. И боли в мире стало еще больше. Он не оправдал доверия девушки.
— Я… — начал он. — Просто…
Надя рассеянно подняла на него взгляд:
— Что-что?
Боб поглядел на щенка. Глаза у того были сонные, намаялся за день в мусорном баке, это после экзекуции-то! Но дрожать он перестал.
— Ты могла бы взять его себе, — сказал Боб. — Ты же сама сказала, что работала с собаками. Ты же…
Надя решительно покачала головой:
— Я и о себе позаботиться не в состоянии. — Она снова помотала головой. — К тому же я все время на работе. График безумный. Непредсказуемый.
— Может быть, дашь мне время хотя бы до утра воскресенья?
Боб сам не знал, как эти слова сорвались у него с языка, он вроде бы ничего такого и в мыслях не держал.
Девушка испытующе посмотрела на него:
— Это не пустые слова? Тебе лучше сдержать обещание: если ты не заберешь щенка в воскресенье до полудня, он снова окажется на улице.
— Значит, до воскресенья. — Боб проговорил эти слова с твердой уверенностью, и он не кривил душой. — В воскресенье — железно.
— Правда?
— Правда. — Бобу казалось, он сошел с ума. Он казался себе легким, как облатка. — Правда.
Глава вторая
Бесконечность
Еще до рождения Боба церковь Святого Доминика перестала собирать на утреннюю мессу по будням толпу прихожан. Однако теперь их и без того скудное число таяло с каждым месяцем.
На следующее утро после того, как Боб нашел щенка, он сидел в десятом ряду и в тишине слышал шорох рясы отца Ригана, метущей подолом по мраморному полу алтаря. В то утро — угрюмое, как никогда, с черной наледью под ногами и таким холодным, пронизывающим ветром, что его, кажется, можно было увидеть, — в церкви были только Боб, вдова Малоун, Тереза Коу, некогда директор школы при церкви Святого Доминика, старик Уильямс и коп-пуэрториканец, фамилия которого — Боб в этом почти не сомневался — была Торрес.
Торрес мало походил на полицейского — глаза у него были добрые, временами даже лукаво-веселые, — поэтому так странно смотрелась кобура у него на поясе, когда он возвращался к своей скамье после причастия. Сам Боб никогда не подходил к причастию, и факт этот не укрылся от внимания отца Ригана, который неоднократно увещевал его, что принимать Святые Дары без покаяния — не больший грех, чем не принимать их вовсе. Однако, что бы ни говорил ему добрый пастырь, Боб был воспитан в старой католической традиции, в те времена, когда тебе без конца твердили о чистилище, а монашки учили уму-разуму с помощью карающих линеек. И потому, хотя Боб с теологической точки зрения тяготел к церковным учениям левого толка, в своих привычках он оставался традиционалистом.
Церковь Святого Доминика построили в конце 1800-х годов. Это была чудесная старая церковь: темное красное дерево, белый мрамор, высокие стрельчатые окна и витражи, с которых печально смотрели многочисленные святые. Церковь выглядела так, как и должна выглядеть церковь. А эти новые церкви… Боб их не понимал. Скамьи слишком белесые, световых фонарей слишком много. Такое ощущение, будто приходишь наслаждаться жизнью, а не скорбеть о своих тяжких грехах.
Зато в старой церкви, с красным деревом и мрамором, с темными дубовыми панелями, в церкви, где все дышит спокойным величием и суровой историей, он мог беспрепятственно погрузиться в мир своих упований и прегрешений.
Прихожане выстроились в очередь к причастию, а Боб остался стоять на коленях возле своего места на скамье. Рядом никого. Он был как остров.
Настала очередь полицейского Торреса: красавец-мужчина, чуть за сорок, начинающий полнеть. Он принял облатку на язык, а не в сложенную ковшиком ладонь. Тоже традиционалист.
Торрес, крестясь, повернулся и встретился взглядом с Бобом, прежде чем вернуться на свое место.
— Всем встать.
Боб перекрестился и встал. Ногой вернул на место подставку для колен.
Отец Риган воздел руки над паствой и закрыл глаза:
— Да благословит вас Господь и сохранит вас. Да просветит лицо свое на вас, и помилует вас, и даст вам мир. И благословение Бога Всемогущего, Отца и Сына и Святого Духа да снидет на вас и пребудет с вами. Аминь. Идите с миром, служба совершилась.
Боб выбрался из своего ряда. У выхода он обмакнул пальцы в чашу со святой водой, перекрестился. Торрес у соседней чаши сделал то же самое и молча кивнул ему, Боб ответил таким же кивком — дежурное приветствие двух примелькавшихся друг другу незнакомцев, — и оба в разные двери вышли на мороз.
Боб пришел в «Бар Кузена Марва» около полудня, он любил, когда в баре тихо. Можно спокойно обдумать неожиданно вставшую перед ним проблему — как быть со щенком.
Все по привычке называли Марва Кузеном Марвом, прозвище приклеилось к нему еще со школьных времен, почему — никто не помнил; но Бобу Марв действительно приходился двоюродным братом. По материнской линии.
В конце восьмидесятых — начале девяностых Кузен Марв верховодил местной бандой. Поначалу в нее входили ребята, которые получали навар, давая деньги в рост и вытряхивая из клиентов долги, но Кузен Марв никогда не воротил нос, если подворачивался случай заработать еще на чем-то, поскольку свято верил, что все яйца в одну корзину класть нельзя, иначе первым прогоришь, когда ветер вдруг переменится. Как динозавры, когда явился пещерный человек и придумал лук со стрелами, говорил он Бобу. Вот представь, говорил он, пещерные люди с безопасного расстояния осыпают их стрелами и все тираннозавры вязнут в нефтяных лужах. А ведь трагедию так легко было предотвратить.
Банда Марва была не самой крутой, не самой изворотливой, не самой удачливой в округе — отнюдь, — однако какое-то время они держались на плаву. Другие банды, правда, дышали им в затылок, но, за исключением одного вопиющего случая, сами они старались не прибегать к насилию. Довольно скоро пришлось принимать решение: либо прогнуться под тех, кто куда менее разборчив в средствах, либо драться. Они выбрали первый вариант.
Марв стал скупщиком краденого, барыгой, одним из лучших в городе, однако в криминальном мире это все равно что почтовый служащий в мире легальном — если тебе за тридцать, а ты подвизаешься в этой роли, ничего другого тебе не светит. Еще Марв держал тотализатор, но только выручка шла не ему, а отцу Човки, всем этим чеченцам, которые теперь владели его баром. То, что «Бар Кузена Марва» давно не принадлежит Кузену Марву, широко не афишировалось, хотя особенно и не скрывалось.
Для Боба это была перемена к лучшему — ему нравилось работать барменом, его тошнило от воспоминаний о бандитском прошлом. А вот Марв — Марв до сих пор ждал, что по алмазным рельсам к нему прикатит бриллиантовый поезд и увезет его в сияющую даль. Он научился прикидываться довольным жизнью. Но Боб знал, что кузена мучат те же мысли, какие мучат самого Боба: через какое дерьмо приходится переступать, если хочешь чего-то добиться. И все это паскудство хохочет тебе в лицо, когда от больших надежд остается один пшик: тот, кто добился успеха, может скрыть свое прошлое, но тот, кто ни черта не добился, барахтается в своем вонючем прошлом до конца жизни.
Поделиться книгой: