Помоги проекту - поделись книгой:
Деннис Лихэйн
Общак
Посвящается Тому и Саре.
История любви — это про них.
Глава первая
Спасение животных
Боб нашел собаку на третий день после Рождества, когда весь квартал притих от мороза, похмелья и несварения желудка. Он возвращался домой со своей смены в «Баре Кузена Марва» в квартале Флэтс — почти двадцать лет он стоял за стойкой с четырех дня до двух ночи. В тот вечер в баре было тихо. Милли, как обычно, устроилась на табурете с бокалом «Тома Коллинза», [1]посасывала коктейль и время от времени что-то шептала себе под нос или делала вид, будто смотрит телевизор, — все что угодно, лишь бы не возвращаться в дом престарелых на Эдисон-Грин. Явился и сам Кузен Марв. Сказал, что займется счетами, но почти все время проторчал за столиком в кабинке в глубине бара, изучал программу скачек и строчил эсэмэски своей сестре Дотти.
Они, наверное, закрылись бы раньше, если бы не друзья Риччи Велана, которые оккупировали барную стойку на другом конце от Милли и всю ночь поминали своего пропавшего без вести и официально считавшегося покойным друга.
Ровно десять лет назад Риччи Велан вышел из дверей «Бара Кузена Марва» раздобыть то ли травки, то ли колес (на этот счет мнения его друзей разделились) и пропал с концами. У него осталась подружка и дочка, которую он никогда не видел, она жила теперь с матерью в Нью-Хэмпшире, а еще машина, ожидавшая в мастерской замены спойлера. Так все и поняли, что он мертв: Риччи ни за что не бросил бы машину, он любил эту паршивую машину.
Мало кто называл Риччи Велана по имени. Всё больше по прозвищу — Времечко, потому что он без конца вспоминал тот год, когда играл в футбол за школу Ист-Бакингем. Да, было времечко! Благодаря Риччи они тогда выиграли с рекордным счетом 7:6 — не особенно впечатляющий результат для тех, кто не в курсе их достижений до и после.
В общем, в тот вечер в «Баре Кузена Марва» гуляли друзья Риччи-Времечко, пропавшего без вести, — Салли, Донни, Пол, Стиви, Шон и Джимми — и заодно смотрели, как «Майами» гоняет по баскетбольной площадке «Селтикс». Боб в пятый раз принес им выпить — не спрашивая, за счет заведения, — и тут в игре что-то произошло, отчего все они замахали руками, застонали и завопили.
— Старые пердуны! — заорал Шон в телевизор.
— Не такие уж они и старые, — сказал Пол.
— Рондо, урод колченогий, растопырился, из-за него Леброн мяч потерял! — не унимался Шон. — Да и этот тоже хорош — как его? Боганс? Который подгузники от недержания рекламирует.
Боб поставил выпивку перед Джимми, водителем школьного автобуса.
— А ты что скажешь? — спросил его Джимми.
Боб почувствовал, как заливается краской: с ним такое случалось, когда кто-нибудь смотрел ему прямо в лицо и он тоже вроде как должен был ответить таким же прямым взглядом.
— Я не увлекаюсь баскетболом.
Салли, работавший кассиром на платной дороге, сказал:
— А ты, Боб, вообще чем-нибудь увлекаешься? Может, книжки читаешь? Смотришь «Найди себе пару»? Гоняешь бездомных?
Парни загыкали, Боб виновато улыбнулся:
— Это вам за счет заведения.
Он отошел, делая вид, что разговор у него за спиной его не касается.
— Я сколько раз видел, как девчонки, ничего себе телочки, пытались его склеить — ни фига! — сказал Пол.
— Может, ему нравятся парни, — предположил Салли.
— Да никто ему не нравится.
Шон, вспомнив о хороших манерах, отсалютовал бокалом Бобу, потом Кузену Марву и сказал:
— Спасибо, ребята!
Марв, который теперь стоял за стойкой, развернув перед собой газету, улыбнулся и поднял бокал в ответ, после чего снова сосредоточился на газете.
Остальные тоже подняли свои бокалы.
— Никто не хочет сказать пару слов о нашем друге? — спросил Шон.
— За Риччи-Времечко Велана, выпускника девяносто второго года школы Ист-Бакингем и просто крутого перца! Покойся с миром! — произнес Салли.
Остальные одобрительно загудели и выпили. Марв подошел к Бобу, когда тот сгружал в раковину грязные бокалы. Марв сложил газету и поглядел на компанию в конце бара.
— Ты поставил им выпивку? — спросил он Боба.
— Они же пьют за покойного друга.
— Сколько он уже покойник, лет десять? — Марв пожал плечами, натягивая кожаную шоферскую куртку, с которой не расставался: такие были в моде, когда самолеты протаранили башни-близнецы, и вышли из моды, едва башни рухнули. — Пора бы им уже угомониться и не рассчитывать на выпивку за счет мертвеца.
Боб сполоснул стакан, прежде чем поставить его в посудомоечную машину, и ничего не ответил.
Кузен Марв надел перчатки и шарф, затем метнул недовольный взгляд на другой конец стойки, где устроилась Милли.
— Кстати, о дармовой выпивке. Может, хватит ей уже сидеть тут часами за здорово живешь?
Боб поставил следующий стакан на верхнюю решетку машины.
— Да сколько она пьет…
Марв придвинулся к нему:
— Когда ты в последний раз спрашивал с нее плату? А после полуночи ты еще и курить ей разрешаешь, не думай, что я ничего не знаю. Это не столовка для бездомных, а бар. Пусть расплатится за все, сегодня же. А если не может — чтобы духу ее тут больше не было!
Боб поглядел на него и негромко сказал:
— Она должна около сотни баксов.
— Сто сорок, если точно. — Марв вышел из-за стойки и остановился в дверях. Он указал на мишуру на окнах и над барной стойкой. — И вот еще что, Боб. Сними ты всю эту рождественскую дрянь. Сегодня уже двадцать седьмое.
— А как же Малое Рождество? — спросил Боб.
Марв секунду пристально глядел на него.
— Не знаю, что и сказать, — произнес он и ушел.
После того как «Селтикс», кое-как дотянув до конца игры, отмучился наконец, друзья Риччи Велана выкатились из бара, и остались только старая Милли и Боб.
Милли зашлась нескончаемым мокрым кашлем курильщика со стажем. Боб тем временем работал шваброй. Милли все кашляла и кашляла. Остановилась она в тот миг, когда уже стало казаться, что она вот-вот задохнется насмерть.
Дойдя до ее стула, Боб оторвал швабру от пола.
— Ты как?
Милли отмахнулась от него:
— Лучше не бывает. Я бы пропустила еще стаканчик.
Боб зашел за стойку бара. Он был не в силах смотреть ей в глаза и уставился на черное прорезиненное напольное покрытие.
— Мне велено взять с тебя деньги. Извини. И еще, Милли… — Бобу хотелось отстрелить себе башку от стыда за то, что он принадлежит к роду человеческому. — Велено закрыть кредит.
— Ох ты…
Боб не смотрел на нее.
— Такие дела.
Милли покопалась в спортивной сумке, с которой приходила каждый вечер.
— Да-да, конечно. У вас же бизнес. Конечно.
Сумка была старая, эмблема на боку выцвела. Милли долго в ней рылась. Она выложила на барную стойку долларовую банкноту и шестьдесят два цента. Пошарила еще и вынула антикварную рамку для фотографий, пустую. Положила ее на стойку.
— Это чистое серебро из ювелирного магазина на Уотер-стрит, — сказала Милли. — Сам Роберт Кеннеди покупал у них часы для Этель. Ценная вещь.
— И там нет фотографии? — спросил Боб.
Милли бросила взгляд на часы над баром:
— Выцвела.
— Твоя фотография? — спросил Боб.
Милли закивала:
— С детьми.
Она снова заглянула в сумку, еще немного в ней покопалась. Боб поставил перед ней пепельницу. Милли подняла на него глаза. Ему хотелось погладить ее по руке — утешить, дескать, ты не одна в мире, — однако подобные жесты лучше оставить другим, ну там киногероям например. Каждый раз, когда Боб отваживался на что-нибудь настолько личное, получалось неловко.
Он отвел взгляд и смешал Милли еще один коктейль.
Поставил перед ней стакан. Взял со стойки доллар и отвернулся к кассе.
— Погоди, возьми это, — сказала Милли.
Боб обернулся на нее через плечо:
— Этого хватит, чтобы покрыть долг.
Боб покупал одежду в «Таргете» — новые футболки, джинсы, спортивные костюмы; у него была «шевроле-импала», отец отдал ему ключи от машины в 1983 году, и на спидометре было еще далеко до ста тысяч, поскольку Боб никуда особенно не ездил; за дом было выплачено, налог на недвижимость смехотворный, потому что кому, на хрен, охота жить в такой дыре? В общем, если у Боба что и было, о чем догадывались лишь единицы, так это приличный доход. Он положил долларовую банкноту в кассу. Сунул руку в карман, выудил свернутые в рулон деньги, отсчитал семь двадцаток и добавил в кассу.
Когда он снова повернулся к Милли, та уже сгребла мелочь и рамку для фотографий обратно в сумку.
Пока Милли пила коктейль, Боб закончил с уборкой и вернулся за стойку. Милли сидела, гремя кубиками льда в стакане.
— Ты когда-нибудь слышала о Малом Рождестве? — спросил он.
— Конечно, — ответила Милли. — Шестое января.
— Теперь никто уже не помнит.
— В мое время это кое-что значило, — сказала она.
— Во времена моего отца тоже.
— Но для тебя уже ничего, — произнесла она печально, словно жалея его.
— Ничего, — согласился Боб, чувствуя, как в груди словно бьется пойманная птица и не находит выхода.
Милли глубоко затянулась сигаретой, с наслаждением выдохнула. Снова закашлялась и потушила сигарету. Она надела поношенное зимнее пальто и засеменила к выходу. Боб распахнул перед ней дверь — на улице шел легкий снежок.
— Спокойной ночи, Боб.
— Иди осторожнее, — сказал Боб. — Не поскользнись.
В этом году вывоз мусора в той части Флэтс, где жил Боб, пришелся на двадцать восьмое число, и народ с вечера выставил свои баки к краю дороги, чтобы утром их забрал мусоровоз. Пока Боб шел к дому, он с любопытством и огорчением разглядывал, что люди выбрасывают на свалку. Просто диву даешься. Столько почти новых и уже поломанных игрушек. Столько разной техники, которая еще прекрасно работает, однако ей вынесли приговор. Тостеры, телевизоры, микроволновки, стереосистемы, одежда, машинки, самолетики и чудовищные грузовики с дистанционным управлением, которым всего-то и нужно каплю клея здесь и кусочек изоленты там. И не сказать, чтобы его соседи были особенно зажиточными. Сколько раз Боб просыпался по ночам из-за семейных ссор из-за денег, не мог упомнить всех, кто по утрам впихивался в метро с осунувшимся от тревоги лицом, сжимая в потном кулаке газету, раскрытую на странице объявлений о найме. Он стоял за этими людьми в очереди в супермаркете и видел, как они перебирают свои льготные продуктовые талоны, и в банке, когда они обналичивают социальные чеки. Кто-то из них работает на двух работах, у кого-то есть крыша над головой только благодаря доплатам для малоимущих, кто-то мрачно заливает убожество своей жизни в «Баре Кузена Марва», глядя в пустоту и стискивая ручки пивных кружек.
И все равно они покупают и покупают. Строят себе виселицу из долгов и, когда, кажется, что помост вот-вот рухнет, берут в кредит гарнитур для гостиной и взгромождают его поверх всего остального. И если они одержимы желанием покупать, то в той же мере, если не в большей, одержимы и желанием выбрасывать. В горах мусора Бобу виделась едва ли не болезненная зависимость, его не оставляло ощущение, что в унитаз спустили добротную пищу, которую, по уму, не надо было бы в себя пихать.
Боб — выпавший из этого дурного круга из-за лежавшей на нем печати одиночества, из-за своей неспособности удержать возле себя человека, вроде бы заинтересовавшегося им дольше чем на пять минут дежурного разговора, — по временам предавался на этих тротуарах греху гордыни: гордился тем, что не потребляет бездумно, не ощущает необходимости покупать то, что его настойчиво призывает купить телевидение, радио, рекламные плакаты, журналы и газеты. Не покупая, он, впрочем, не становился ближе к своей мечте, поскольку мечтал лишь о том, чтобы не быть одному, но он сознавал, что его мечта недостижима.
Боб жил один, в том самом доме, где прошло его детство, и, когда казалось, что еще немного — и он задохнется от этих запахов, воспоминаний и потемневших от времени диванов, он пытался бежать — участвовал в благотворительной работе для церкви, профсоюзных пикниках и даже в одной кошмарной тусовке, устроенной службой знакомств, — но рана становилась только глубже, и ему приходилось неделями зализывать ее, проклиная себя за надежду. «Пустая надежда», — шептал он, обращаясь к стенам гостиной. Нелепая, пустая надежда.
И все-таки она жила в нем. Притихшая, почти безнадежная. «Безнадежная надежда», — думал он иногда и улыбался своей невеселой шутке, а люди в метро недоумевали, какого черта Боб улыбается. Странноватый, одинокий Боб-бармен. Неплохой парень, на него можно положиться, всегда поможет расчистить от снега дорожку и проставится без вопросов, короче — хороший парень, но до того застенчивый, что слова членораздельного от него не добьешься, ну и в конце концов махнешь на него рукой, кивнешь из вежливости и отойдешь в сторону. Что с него взять!
Боб знал, как его воспринимают, и никого не винил. Он был в состоянии посмотреть на себя со стороны и увидеть то, что видят другие: вечного неудачника, болезненно застенчивого в любой компании, на которого ни с того ни с сего нападает нервный тик: то начинает часто-часто моргать, то вдруг головой дернет, забывшись, — в общем, тот еще тип, рядом с ним другие лузеры просто бравые ребята.
— В твоем сердце столько любви, — сказал Бобу отец Риган, когда Боб разрыдался на исповеди. Отец Риган завел его в ризницу, и они пропустили по паре стаканчиков односолодового виски, который святой отец держал в шкафу, над вешалкой с рясами. — Да-да, Боб. Это сразу видно. И я твердо верю, что какая-нибудь хорошая женщина, женщина с верой в Господа, увидит свет твоей любви и поспешит на него.
Ну как рассказать божьему человеку о мире простых смертных? Боб знал, что священник желает ему добра, что теоретически тот прав. Однако по собственному опыту Боб знал, что женщины хоть и видят свет любви в его сердце, еще как видят, только им хотелось бы, чтобы это любвеобильное сердце было заключено в более привлекательную оправу. И дело не только в женщинах, дело в нем самом. Боб не доверял себе, если речь шла о хрупких материях. Не доверял уже много лет.
В ту ночь он замедлил шаг на тротуаре, вдруг ощутив чернильное небо над головой и свои замерзшие пальцы, — он даже закрыл глаза, чтобы не видеть ночь.
Он привык к этому. Привык.
Ничего страшного.
Со всем этим можно жить, только не нужно бороться.
Поделиться книгой: