Король дзюдо

Сашка держал в руке палку с привязанным к ней крюч­ком-тройником. Эта снасть звалась подсекалой. Днем щучата стоят у берега в траве или под листьями кувшинок у камыша. Надо неслышно подъехать к ним, подвести тройник под пузо или лучше под жабры и дернуть. Если тройник вопьется, щученок твой. Если не получилось, глупый щукарь отходит в сто­рону и опять стоит. Бывает, и стремглав исчезает в глубине. Тогда ищи нового.

В ответ на Славкин вопрос Сашка важно показал кукан, на котором болталось с полсотни зеленых щурят.

-Надо в маринаде, с томатами потушить, — посоветовал Славка.

-Их бы самих без маринада потушить, — пробурчал Валька. Он считал такую ловлю немыслимой глупостью: ведь из таких вот щурят, величиной чуть больше ладони, вырастают здоровенные щуки, которых он, Валька, любит ловить на пес­каря.

По команде Сашки малец на «карно» повернул лодку к бе­регу. Она ткнулась в песок.

Сашка соскочил на берег и сел рядом с Валькой. Его он уважал и звал Валюхано.Родились и выросли они у этой речки вместе, по соседству. Славку же Сашка в грош не ста­вил, а меня, как новенького, вообще презирал, считал папень­киным сынком, и тогда в парке дал мне по носу, чтобы я не вздумал задаваться и знал свое место. Он любил командовать и называл себя «хозяином низов», то есть берега от монастыря, где он жил, до бетонного моста. Если бы я не сидел с Валькой за одной партой, мне, вероятней всего, пришлось бы обходить затон стороной, чтобы искупаться. Тем более что ходил Сашка в другую школу, стоящую возле монастыря, и все ребята здесь были у него свои. Он шлялся с компашкой по своим вла­дениям, только и выискивая, на кого бы чужого надраться. А чужими он считал всех, кто не жил на их улочке, громко на­зывающейся Набережной.

-Как дела, Валюхан? — спросил он Вальку. — Да ты не злись! — Он с размаху хлопнул его ладонью по голой спине. — Твоих щук не убудет. Это же я так наподсекал — моему ко­ту Филиппу. Сам знаешь, ничего, кроме рыбы, не жрет, со­бака!

Здоровенный враль, на сей раз он не врал. Его «столетний» кот по имени Филипп и впрямь ничего не ел, кроме рыбы. Сашка рассказывал: когда Филипп собрался было помирать, отец завел себе спаниеля — охотничью псину. При виде пса умирающий Филипп сразу ожил, взлетел на шкаф и решил жить дальше, назло своему извечному врагу.

-Отзынь, — перевернулся на спину Валька. «Отзынь» на языке Набережной означало «отстань». — Надоел ты со своим Филиппом. Так ты всю рыбу в реке ему в утробу спустишь. Учти, поймаю кота и утоплю как котенка!

-На всякий кис-кис имеется гав-гав, — отмахнулся Саш­ка. Привычка у него на все случаи жизни так выражаться. — Сначала поймай.

И, не обращая на меня со Славкой никакого внимания, начал хвастаться:

-Кобель нам ох и прыткий попался! Лежит вчера на подоконнике, уши развесил, а по стеклу муха ползет — жуж­жит, как вертолет. А наш Дик мордой крутит, смотрит. Затем ка-а-ак размахнется и бац лапой по мухе! Муха в лепешку, стекло вдребезги!

Все мы захохотали. Приятели на лодке тоже залились сме­хом, хоть и видно было: он им уже рассказывал. А малец на «карно» даже ноги задрал, чуть не свалившись в воду вместе с веслом.

-Это что! — продолжал Сашка. — Еще случай... — Тут он впился в нас со Славкой взглядом: — Ну, этот ладно. — Про Славку. — А этот чего? — Про меня. — Мотай отсюда!

-Он со мной, — спокойно произнес Валька.

-Да он всегда с тобой, — перевел на шутку Сашка. — Почти весь год. На одной же парте сидите. Хоть летом от него отдохни!

Приятели на лодке тоже захохотали, а малец на «карно» |вновь задрал ноги, делая вид, что ему невмоготу от смеха. Жаль, и опять не свалился в воду.

—Так вот... — как ни в чем не бывало продолжал Саш­ка. — Спит наш Дик на подоконнике. А батя лежит на диване у окна, читает...

—Он? Читает?! — неподдельно изумился Валька.

—Телепрограмму, — не моргнув глазом заявил Сашка - А Дик во сне сползает, сползает себе к краю подоконни­ка и как шмякнется плашмя на пол! Вскочил и как залает на отца! — сквозь смех говорил Сашка. — Подумал, что отец ему это нарочно подстроил. А тут подходит к Дику кот Филипп и как бух ему наотмашь пощечину! — совсем вошел в раж Сашка. За хозяина обиделся. Ну, не могу! — Он покатился по песку, хватаясь за живот.

Вернулся:

—Думаешь, все? — Он по-прежнему обращался только к Вальке. —Ночью Дик опять спал на подоконнике. Отец при­шел поздно,, его не заметил, задернул шторы. Проснулся ночью... воды попить, глядит: на него чья-то черная башка между штор уставилась, глаза горят. «Ой-ей-ей!» — завопил отец, упал с кровати, ногу вывихнул! Что, не веришь? — оби­делся Сашка. — Пошли, сам посмотришь — лежит с ногой. Тебе-то хорошо, а он теперь целыми днями дома, меня туда- сюда гоняет.

Приятели снова загоготали, малец снова дрыгнул ногами.

А кот Филипп подходит к Дику и бац его опять лапой по роже? — спросил Валька.

—Откуда знаешь? — прищурился Сашка. — Разве я тебе уже рассказывал?

И пошел такой треп, что я опомнился, когда уже солнце почти садилось.

Вернувшись со Славкой в наш двор, мы увидели у одного из подъездов автофургон и кучку любопытствующих жильцов. Кто-то приехал!.. Два дня назад в нашем доме освободилась квартира. Поговаривали, что эту жилплощадь застолбили для новых преподавателей культпросветучилища. Муж вроде бы пианист, а жена — балерина. Оказалось, не совсем так: он — учитель музыки, а она — учительница хореографии. Учитель и его сын — паренек моего возраста в линялых джинсах — по­очередно таскали в дом гармонь, баян, аккордеон, книги, а «ба­лерина» — тоненькая женщина — носила легкие вещи, стопки книжечек, горшочки с цветами... Я не люблю глазеть, как лю­ди переезжают. Наверное, потому, что это похоже на подгля­дывание в замочную скважину. По вещам ведь можно многое узнать о владельцах.

Поужинал я с папой и мамой, чему они приятно удивились. Сообщил им о новых жильцах. Они уже знали. И ушел к себе в сарай.

Только я включил телевизор, примчался Славка и выпалил:

—Ого-го! Ого-го! — и покрутил головой, не находя слов.

—Что ты ржешь, мой мустанг ретивый? — спросил я, не отрывая глаз от экрана. Шла моя любимая передача «Клуб путешественников».

Славка, придя в себя, рассказал следующее. Поужинал он, слегка подзаправился (представляю себе), и спускается по лестнице, направляясь ко мне. И видит: в подъезд входит наш новый жилец — сын музыканта. На площадке ниже открывается дверь и выходит Нина Захарчева самая кра­сивая девочка в нашем классе.

Снова признаюсь, не только лето с его речкой мирило меня с пребыванием в этом городке!..

Сын музыканта, завидев ее, быстро взбежал по ступенькам и стал перед ней на колени. «Офелия, о нимфа!» — закатил он глаза и воздел руки.

Нина, известная трусиха, тут же бросилась назад, к себе, и забарабанила в дверь.

А он поднялся, усмехнулся и стряхнул пыль с брюк: «Мадемуазель, для паники нет никаких оснований. — И доба­вил: — Я не француз Дефорж, я Дубровский». И, посвистывая, пошел в свою квартиру. Вот те на! Что за птица?..

Когда, исчерпав свои впечатления, Славка исчез, я вык­лючил телевизор и лег на диван, размышляя: «А может, этот новенький немножко того?..»

Незаметно уснул, и снилось мне почему-то солнце, которое светит всем: и мне, и слепому фронтовику — деду Вальки, и та­кому хулигану, как Сашка, и его кобелю Дику, и коту Филиппу, и красивой девочке Нине, и странному сыну музыканта всем поровну...

Глава 2. СЫН МУЗЫКАНТА

Утро чертило геометрию света и тени по сараю через от­крытые оконце и дверь.

Внезапно я услышал приближающееся к сараю хихиканье. Ну, слух-то у меня неплохой, а коридор между сараями длин­ный. Пока дойдут, можно одеться.

Я быстро вскочил, оделся. И ко мне без стука (какая дура будет стучать в открытую дверь!) вошли Нина Захарчева в си­янии своей блистательной красоты и ее подруга Клава Петрова.

Они всегда вдвоем ходят. У них, девчонок, так принято: красивая обычно с некрасивой. И что странно, некрасивая всегда умнее. А возможно, ничего странного тут нет: одно уравновешивает другое. Я не хочу сказать, что Нина намного глупее Клавы... Вероятно, Нина скрывает свой ум: ей, чтобы произвести впечатление, и красоты достаточно, а Клава из кожи вон лезет, чтобы показать, какая она умная. Если бы она не старалась казаться такой умной, то мы, глупые, подружи­лись бы с ней.

Даже хихиканье у них разное: у Нины естественное, от души, а у Клавы, прямо скажу, ненатуральное. Подхихики­ванье какое-то... Однажды папа сказал вгорячах маме, я за­помнил:       «Мужчина — сила, женщина —- слабость. Но сла­бость свою она компенсирует красотой». Папе-то, ясно, повезло: у нас мама красивая, и уж как она компенсирует силу папы своей красотой — каждому сразу видно.

Я еще пока ничего собой не представляю, но, вообще, думаю: лучше, если уж некуда деться, жениться на глупой красавице Нине, чем на ее умной подруге Клаве. Клава же слова не даст сказать — всю жизнь сиди и ее слушай. Спа­сибо Огромное!

Ведь если разобраться, каждый человек ищет в жизни то, чего ему не хватает. Я вот далеко не глуп, а красоты (тут то­же ум во мне говорит) у меня никакой. Следовательно, Клава мне ну никак не подходит: двое умных — не много ли? А Ни- на, прямо замираешь, молчит, а глаз от нее оторвать нельзя. Прямо-таки явление природы!.. Как-то я даже посоветовался по поводу этой сомнительной проблемы со Славкой Роевым: «Я женился, скажем, я на Нине Захарчевой. Все за ней ухажи­вают, место в трамвае предлагают, хоть она и не на косты­лях. Ревность страшная, готов всех убить!.. Или вот, женился я на Клаве Петровой. Она хоть и ногу сломает, никто в трам­вае не встанет. Зато ревности никакой. Как тут быть: кого выбрать?»

Славка так ответил: «Ты проверь, кто лучше готовит. Ту и выбирай!» Повар...

Но всякие рассуждения могут завести далеко.

Нина и Клава часто заходили ко мне с кассетным магни­тофоном, и мы слушали вечерами записи знаменитых в то вре­мя «Аббы», «Бони М» и других ансамблей. Черт побери, по­чему мне не нравится классическая музыка?.. Наверное, я че­го-нибудь недопонимаю, но я не чувствую себя современ­ным с ней. Я думаю, что классику надо изучать только для того, чтобы придумать затем что-то новое.

А ведь классика когда-то тоже была современной. И за нее даже преследовали. Я видел фильм «Большой вальс», там Штрауса гоняли за вальс, как беспризорника. Разве я вино­ват, что, например, древние романсы мне нравятся меньше, чем песня «Белфаст» у «Бони М»? Могу, конечно, со­врать — сказать, что нравятся очень-очень. А мне не нра­вятся...

Пусть меня считают недоразвитым, но я человек в своем времени. Хотя вот песня из «Великой Отечественной», вроде бы несовременная, на меня и сейчас действует:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой...

Может, я такой плаксивый, но у меня слезы наворачиваются. Наверное, исторически эта песня ближе ко мне.

А вот когда я слышу арии из оперы «Иван Сусанин», тоже о защите моей Родины, слезы из моих глаз ни за что не выж­мешь! Впрочем, я верю, что здорово, наверное, для тех, кто понимает.

Я полагаю, не надо никому ничего навязывать. Сами раз­беремся!

Об этом я и говорил однажды Нине и Клаве, когда мы слушали новые записи. Нина только делала круглые глаза, удивляясь тому, что я такой умный, а Клава прищуривалась, показывая тем самым, что глупее меня она никогда никого не видела.

—Посмотрись в зеркало, — буркнул я ей. — У видишь и поглупее.

—Как ты-то догадался? — наигранно изумилась она. — Я же молчала...

—Ума палата, — ответил я ей.

-— Палата № 6, — хмыкнула она.

—При чем тут Чехов? — широко улыбнулся я.

Она сразу варежку (рот) разинула:

—Неужели ты Чехова читал?

Вот дуреха. Как же я мог Чехова не читать при моей-то маме-библиотекаре и нашей библиотеке, на которой весь дом развивается!

Ну, все это в прошлом. Сейчас-то утром ко мне в сарай они вошли какие-то притихшие, словно сейчас зима и их валенком .ударили. А ведь минуту назад хихикали.

—Нет, ты слышал? — выпалила Нина, сверкнув изуми­тельно-глупыми, прекрасными глазами.

—Да, ты же не слышал... — сдержанно заметила Клава, мигнув своими маленькими умными глазками.

—Да нет, слышал, слышал, — отмахнулся я. — А о чем? — И сделал дурацкий вид, хорошо понимая, что речь пойдет о сыне музыканта.

С чем-чем, а с интуицией у меня в порядке. Помнится, в прошлом году вызвала математичка меня к доске: «Чи­жов!» Я, встав из-за парты, отвечаю: «Пара!» «Что?» — уди­вилась она. Ну, пошел я к доске, пошел, раз зовут, а интуи­ция меня не подвела: учительница двойку поставила. Вообще, беда с этой интуицией. Наследственное! Как-то папу к на­чальству вызвали. «У меня интуиция, сказал он взвол­нованной маме. — Или грудь в крестах, или голова в кус­тах». И что же? Папе дали орден «Знак Почета».

Может, я иногда и ошибаюсь. Но ведь на ошибках мы учимся. А на наших ошибках — учителя. Иначе они бы все перезабыли.

И еще: я иногда справедлив. Сам знаю: с нами трудно. Но это ж временно.

Валькин слепой дед мне рассказывал, что ему фашис­ты огнеметом глаза выжгли, зато он целое отделение бой­цов спас... Он провел своей сухой, морщинистой рукой по мо­ему лицу и сказал: «Вам я верю*. Я понял, что он верит не только в меня, но и во всех ребят... Так и хочется сделать что-то необыкновенное! Но как, если тебе всего четырнадцать лет и ты лишь перешел в восьмой класс?

Считается, что в жизни всегда есть место подвигу. Мы и сочинение на эту тему в школе писали, и все правильно ответили: конечно, есть. Ну, предположим, место для под­вига иногда находится пожар или стихийное бедствие. А совершишь ли его? Я вот слышал, что на этот вопрос все как один семиклассники ответили утвердительно. Привираем мы, наверное. И Сашка Кравцов тоже написал, что в жизни всегда есть место подвигу, а от его прижизненных «подвигов» вся малышня на Набережной, от монастыря до бетонного моста, плачет.

Я уже говорил о том, что меня иногда заносит? Думаешь об одном, говоришь о другом, делаешь третье. Пушкин писал: «Пока сердца для чести живы...» Он-то понимал, что «души прекрасные порывы» нужно посвятить отчизне, людям вообще, именно пока ты молод. А я, пока молод, трусоват.

Ладно.

Приходят, значит, утром они, Нина и Клава, ко мне в лет­нюю резиденцию. Говорят наперебой: слышал, слышал, слышал?

—Да не знаю, где он, — ответил я.

—Кто он? — растерялись они.

—Слышал звон, — говорю я.

—Да ну тебя, — отмахнулись они. — Ты о новеньком слышал?

Надо же, обо мне небось они так не говорили прошлым летом, когда я сюда приехал.

Быстренько они мне обо всем прокукарекали, о том, что мы уже знаем. О приезде преподавателей Культпросвета и их сыне, тронутом искусством.

Я смотрел на Нину. Она сидела напротив меня и тщетно пыталась натянуть мини-юбку на свои острые коленки. Вооб­ражала, что она взрослая и будто сидит не у меня в сарае, а где-нибудь в трамвае. Мне невольно вспомнилось (тоже в трамвае было), как одна женщина хвалилась своей спут­нице: «Моя дочка, не поверишь, уже доросла до мини-

юбки!»

—И что нам теперь делать — ума не приложу, — волно­валась Нина и все тянула подол, словно хотела оторвать.

Только я собрался ответить, куда ей приложить свой ум, как вдруг к нам в сарай ворвался Славка Роев с будо­ражащим криком:

—Идет! Сюда! Сам!

Нина с перепугу закрыла дверь на крючок, Клава а я-то ее умной считал — зашторила оконце.

В дверь вежливо постучали.

—Войдите, если вы не дьявол! — гаркнул я, скинув крю- чок.

И после томительной паузы...вошел Дьявол. Ростом ниже меня, горбатый, волосы дыбом, с белыми закаченными глаза­ми.

—- Вы меня не ждали, а я приперся! — пронзительно за­вопил он.

Я так и сел на пол, Славка задом полез под топчан, а дев­чонки, зажмурившись, заверещали и задрыгали руками и но­гами.

—Ну, хватит! — прикрикнул «дьявол». — С вами с ума сойдешь. — Он выпрямился, сделал нормальные глаза, при­гладил волосы и оказался тем самым сыном музыканта.

—Напугали меня до смерти, — улыбнулся он.

Я встал, делая вид, что споткнулся о чурбачок. Славка вы­лез из-под топчана, делая вид, что там что-то срочно искал. А Нина и Клава неестественно засмеялись, делая вид, что рас­сказывали друг другу какую-то страшную историю.

—Давайте знакомиться, — приветливо предложил сын му­зыканта. — Виктор Королев, — представился он, не протяги­вая руки, и коротко кивнул головой, как наш разведчик в роли белогвардейского офицера из многосерийного телефильма.

Славка настолько ошалел, что точно так же кивнул. Я взгля­нул на девочек, ожидая, что они сейчас сделают по меньшей мере реверанс, а по большей — книксен, но они прощебетали.

—Очень приятно.