Король дзюдо

Альберт Иванов

Король дзюдо

 Часть I. БЕДНЫЙ ЮРИК

Глава 1. СОЛНЦЕ СВЕТИТ ВСЕМ

«Я, Леонид Чижов, клянусь говорить правду, и только правду...»

Кажется, так обычно клянутся свидетели на суде в импорт­ных кинофильмах, положа руку на библию. Библии у меня нет, и я клянусь, положа руку на сердце.

Правильно говорят, что удивительное рядом. Взять хотя бы фантастическую проблему «машины времени». Ведь ничего фантастического в ней нет! Она существует рядом. Во всяком случае, в пределах нашего земного шара, правда «растянутая в пространстве», как сказал бы мой отец — директор сахар­ного завода. В социальном смысле — пожалуйста: феодализм, капитализм, социализм существуют на земле одновременно. В техническом отношении — на земле есть и первобытные племена, живущие еще в каменном веке, и жители, скажем, такого механизированного города, как Лос-Анджелес, который шагнул в XXI век — не меньше, судя по программам теле­видения и книжкам. Так что за какой-то месяц современный человек может побывать в самых разных эпохах.

Не удивляйтесь, что я так складно все это изложил: раз­мышлял над этим долго.

Удивительное всегда рядом... Например, думаешь о чело­веке одно, а он — совсем другое. Вот моя мама по профессии — библиотекарь. А на самом деле, по призванию — рыбак. Ей бы на сейнере плавать! Когда отца, старшего инженера област­ного сахарного завода, назначили директором районного, мама не могла устроиться по специальности и со скуки заня­лась рыбалкой. Да как! У нас на столе никогда не переводится свежая рыба, еще и соседям раздаем! Летом, осенью, зимой и весной в любую погоду мама — на водоемах. Такой страсти она в себе раньше даже не подозревала. Потому-то меня ужас­но раздражает пилеж родителей насчет того, чтобы я пораньше определился в своем призвании, в будущем, решающем, вось­мом классе выбрал бы себе окончательно профессию и к ней целенаправленно бы готовился.

«Вдруг в армию пойдешь, десантником!» —беспокоится мама, намекая на армейские трудности и совсем не подходящее к ним мое хилое телосложение.

Ну и что! А может, стать десантником именно мое призва­ние, просто я об этом пока не знаю... А трудности — их надо преодолевать! Короче, чем позже я «определюсь», тем лучше.Зато не повторю мамину судьбу. Любимое дело надо сначала найти!

В городке этом, насчитывающем без малого, то есть без меня с папой и мамой, тысяч десять жителей, мы оказались год назад. Как я уже говорил, отца назначили директором районного сахзавода— единственного солидного пред­приятия. Нам дали двухкомнатную квартиру в старом че­тырехэтажном доме — самом высоком в городке, который ока­зался даже выше двух новых пятиэтажек возле завода-потолки у нас высокие.

Городок в основном одноэтажный, с буйными садами, боль­шущим парком, двухэтажной центральной улицей, двумя цер­квами — возле универмага и на кладбище, двумя школами, одним монастырем на берегу тихой извилистой реки...

В принципе почти ко всему в городе можно применить сло­во «один»: один завод, одна станция, один базар, один уни­вермаг, один ресторан, один стадион, одно культпросветучилище, одно фотоателье. Один, одна, одно...

До областного центра — 60 километров. Туда ходит элект­ричка. В 25 километрах, на Узловой, находится «толпа» (тол­кучка, барахолка), где люди на огороженном поле продают с рук подержанные вещи, им не нужные, а кому-то нужные позарез. Раньше «толпа» находилась в областном городе, затем ее перенесли на Узловую, чтобы своим видом она не портила общее впечатление.

Возле сахзавода, расположенного на отшибе от городка, аэродром — обыкновенный луг с дощатым домиком. Осенью и весной аэродром закрыт из-за слякоти. С другой стороны за­вода — пруд-отстойник. Если ветер дует к нам оттуда, дышать нечем. Но на заводе идет реконструкция, и скоро, как обещает отец, «в обозримом мамой будущем» введутся в строй новые очистные сооружения, и мама сможет преспокойно ловить в зеркально-чистом пруду зеркальных карпов.

Мост в городке тоже один, низкий, бетонный. Через цен­тральную улицу и по мосту проходит единственная асфальто­вая дорога — из нашей области в другую.

У нас в доме обширное подвальное помещение. Здесь мама раз в неделю на добровольных началах выдает книги жиль­цам из большой собственной библиотеки. «Чтобы совсем про­фессию не забыть», — говорит она. Многих жильцов она убе­дила тоже отдавать свои книги в общий фонд, так что библио­тека получилась довольно приличная — ведь в нашем доме36 квартир!

 По двору петляют 36 сарайчиков с погребами — целый лабиринт. Нам тоже достался — в глухом закоулке. В своем сарайчикемы провели свет, поставили старый диван, стол, пару табуреток, и я туда переселяюсь вот уже второе лето. Мама вначале была против, но отец ее переспорил: «Парень уже взрослый. Пусть приучается к самостоятельности». Я с радостью приучаюсь и домой фактически хожу только поесть.

Другие ребята, ссылаясь на мой яркий пример, тоже пытались обжить свои сараи, но у них не вышло. Ребята мне завидуют и ходят ко мне в гости. Тем более что отец отдал мне наш старый телевизор, который, если его сдать в обмен на новыйцветной, который купили, стоил бы всего рублей два­дцать. Транзисторный приемник «Спидола» я реквизировал сам у мамы: «На рыбалке тебе не нужен. Только рыбу пугать!» И зажил себе распрекрасно, как на необитаемом острове.

...В тот день все шло как обычно в погожие майские дни, может быть, самого знаменательного для меня 1980 года. Я отлично выспался на свежем воздухе -оконце и дверь в са­райчике у меня всегда открыты. Мама вроде бы заходила на рассвете, что-то говорила, я что-то отвечал спросонья, опять заснул, потом слышал рычание мопеда...

Я встал. Понятно: мопеда и удочек в сарае не было. Мама укатила на рыбалку.

На столе лежала записка: «Котлеты в холодильнике. Не ешь холодными, разогрей. Мама». А если я люблю холодные?!

Я взглянул на будильник: девять. Отец, значит, тоже ушел.

Закрыв оконце на шпингалет, а дверь на ключ, я потопал домой. Здесь я открыл дверь другим ключом (ребята страсть как завидовали моим двум ключам!). Прошел на кухню и, не отходя от холодильника, метанул три котлеты, холодные и без хлеба, хотя на столе лежала вторая записка — от папы: «Ешь с хлебом ».

Папа родился перед войной, а мама — сразу после войны. Тогда было голодно. Вот и осталась у них привычка: ешь с хлебом.

Я как-то давно спросил их: почему с хлебом? Они даже растерялись. «Ну... — сказал папа, — сытней будет». «Так я ж лучше вместо двух котлет три съем — без хлеба, и тоже будет сытней», — ответил я. Тогда мама рассердилась: «С такими замашками где ж на вас мяса напасешься!» Я про­молчал, потому что рот был занят — жевал третью котлету.

А папа вдруг деловито сказал маме: «Как где? Кабанчика в сарайчике заведем!»

Я испугался: иные наши соседи держали свиней в сараях. Если родители и впрямь надумают завести кабанчика, как мне с ним уживаться?! Я проглотил котлету и глухо сказал: «Во-первых, котлеты — с хлебом. Во-вторых, в сарае живет Уже один кабанчик». Они засмеялись: я ведь худой, как жердь.«И в-третьих, — весело заметил я, поняв, что, по всей видимости, отец свою угрозу не исполнит, — у нас и так почти каждый день — рыбный».

Тут они опять засмеялись, и мама со вздохом сказала- «Счастливое поколение. Беззаботно живут». «И слава богу» ответил отец и в сто третий раз (я машинально считаю) стал рассказывать, как во время войны он, жутко голодный, чуть не съел тайком туалетное мыло, которое увидел впервые и принял за деликатес.

...Позавтракав, я побежал в соседний подъезд, к другу Славке Роеву. Он тоже был дома один. Отец его работал глав­бухом на сахзаводе, а мать — экспедитором в ресторане.

Славке еще сложнее, чем мне. Меня-то родители пилят за то, что я еще не выбрал себе будущей профессии, а ему они уже выбрали сами. Славка, мол, будет дипломатом.

В Москве есть МГИМО — Московский государственный ин­ститут международных отношений. Он, Славка, с блеском по­ступит туда на экономический факультет, с блеском его окон­чит, купит портфель «дипломат» и — за границу, куда-нибудь в Монголию или Венгрию.

Родители ему даже наняли преподавателя английского языка, и он круглый год с ним занимался. А на черта ему, спрашивается, английский, если он поедет в МНР или в ВНР? Уж лучше бы учил монгольский!

 Но у нас в городке никто ни монгольского, ни венгерского не знает. А английский — международный, — объяснила мне его мать. — Его даже в Египте знают».

Действительно... Тогда я спросил, почему его пошлют имен­но в МНР или ВНР. Но мать все знала: «Сразу по окончании далеко не пошлют. Вот когда поработает, проявит себя, его пошлют подальше».

Жаль, если пошлют... А родители того не понимают, что Славка уже, сам не подозревая, нашел свое призвание. Он — талантливый повар. Видели бы, как он готовит! Все у него под рукой: сковородки, мисочки, кастрюльки, ложечки, дур­шлаги, соусы, пряности, эссенции...

Он давно на всю семью готовил, никого к плите не под­пускал. «Только харч зря переводите», — раз и навсегда за­явил он.

Даже на базар ходил сам. Торговки его знали и никогда не подсовывали какую-нибудь заваль — такой он был придир­чивый, похлеще санитарного врача, и скандальный, не хуже самих торговок, когда дело касалось свежести и качества про­дуктов.

А так он был тихий. «Увалень», как определила его моя мать, когда он молча отобедал у нас. Чего ему, гурману, это стоило?! После этого он у нас никогда не обедал. Талант!

...Так прихожу я, значит, к нему, а он кухарит — в фар­туке белоснежном и белой шапочке.

— Я сейчас. А то соус подгорит.

Помню, он как-то в областной город ездил — в магазин «Океан». Чего только не привез! Кальмаров, креветок и рыбу-саблю!Я был у них званом ужине. Стол ломился от яств-некуда локти поставить! Я на третьей перемене блюд от стола отвалился, а они все восемь осилили плюс десерт: кофе«гляссе» с мороженым.

-Я тут обед сочинил, — сообщил он мне, колдуя над соусом.Может, бульончику хочешь с петушиными гребешками и клецками?.. Прелесть. Три тарелки съел. — Он обернулся.- Да ты хоть завтракал? Хочешь, я тебе отбивную зажарю мигом? — заботливо спросил он. — Чудо! Я уже одну попробовал.

—Всю? — поддел я его.

-    Что всю? — не понял он.

- После трех тарелок бульона всю отбивную попробовал?

-Конечно, всю, — опять не понял он. — А чего? В ней всего-то... — он показал мне отбивную величиной со сковородку.

-Славк, а может, у тебя глисты? — заботливо спросил я.

—У меня?! — изумился он.

Не у меня же. Разве можно столько съесть?! — Каждый раз поражаюсь его аппетиту.

—Вкусного можно. Оно потому и вкусное, что сразу в ор­ганизме сгорает, — деловито ответил он.

—Где же сгорает-то? — уставился я на его упитанную фигуру с заметно выпирающим животом.

Он тут же невольно втянул живот и глянул в зеркало:

—Нормальная фигура. Средней конфигурации.

Ах, какой бы из него повар вышел! У него даже конфигу­рация подходящая. Поварская. Я вот худым поварам не дове­ряю. У них вид какой-то злой: или желудком маются, или с их порций столовских не растолстеешь. Уж на что я мало ем, а в столовой три вторых смолотишь и можешь снова за обед садиться. И взгляд у худых поваров какой-то бегающий, ешь и невольно думаешь: может, они касторку с соусом спутали или вместо поваренной соли английской посолили? Это я на своем опыте изуйил. Бывает, родители оставят рубль — сходи сам пообедай. И знаете, лучше пять мороженых съесть. Вкус­ней и питательней!

И вообще, почти все толстые люди — добродушные, весе­лые, а почти все худые — злые и жадные. Были у меня слу­чаи. Идешь по улице, ветви яблонь через ограду свисают, ну и сорвешь, не особо задумываясь, яблочко из сада, допустим, У толстого хозяина. Если увидит, он же все равно добрый и за тобой не погонится: знает, что не догонит.

А если у худого?

Один худенький за мной с лопатой до самого областного города гнался — 60 километров! Нагнал меня на Центральной площади. Все, думаю, конец. К счастью, милиционер навстречу. Мой худой преследователь мгновенно принялся газон вскапывать, будто для этого сюда и примчался. Делал вид что на субботнике!

Но если уж быть честным, то и толстые всякие бывают Однажды толстяк за мной, тоже из-за сорванного яблока, до конца улицы гнался — пот с него ручьями. Не догнал.

А на следующий день подкараулил меня в темном пере­улке и... руку пожал. Сияет. Я, говорит, два килограмма вчера потерял, спасибо! Давай, говорит, я за тобой теперь каждый день гоняться буду, только ты больше одного яблока не рви Я, мол, такой, как ты, жердью через месяц стану от погонь» Умный какой: он таким, как я, станет, а меня, с моей-то комплекцией, вообще не станет. Нашел дурака! Я, конечно на всякий случай согласился, а его улицу с тех порстороной обхожу. Но этот человек — исключение из толстых людей. По­вара непременно должны быть толстыми. Уж у них-то язвы желудка нет, и они отлично понимают, что значит хорошо покушать.

Я, извините, отвлекся. Но у меня характер такой: с одного на другое прыгать. Должны ведь вы со мной познакомиться, узнать поближе! Как-то в парке, уже здесь, в городке, Сашка' Кравцов (я еще тогда его не знал — только приехал), завидев меня, сказал: «А ну, подойди-ка. Поближе познакомимся». Я и подошел. А он как чухнул меня в нос — искры из глаз посыпались. Ну, о Сашке потом, узнаете в свое время. Уж его- то из нашей истории не вычеркнешь!..

Сготовил Славка обед, и мы пошли к Вальке Портнову. Он тоже из нашего класса. Валька живет в собственном доме у реки, возле разрушенного монастыря с высоченной коло­кольней. Говорят, колокольня метров сто высотой! И уж никак не меньше восьмидесяти. Мы там во дворе монастыря урок геометрии проходили, втыкали метровый колышек неподалеку от колокольни, потом тени измеряли, отбрасываемые колыш­ком и колокольней, затем формулу применяли. Получилось, что колокольня вышиной поменьше ста метров и побольше восьмидесяти: <100 м, >80 м. Купола на этой колокольне и на других церквах в монастыре еще Валькин прадед делал — искусный плотник, специалист по стропилам. Валька нам объ­яснял, что стропила — деревянный каркас для купола. Так этот Валькин прадед болел падучей болезнью — три раза с ко­локольни высотой меньше 100 метров и больше 80 метров па­дал, всегда на ноги приземлялся. И ничего, кроме ревматизма. Жилистый прадед был, прыгучий!

Во дворе монастыря хорошо сохранился толстостенный каменный домик, беленный известью: в нем живет Сашка Кравцов. Отец у него в какой-то артели работает, а мать —- продавщицей в «Коопторге». Опять вперед забегаю, о Сашке потом... Но не мог же я о нем ничего не сказать, если монас­тырь находится по пути к Вальке Портнову!

Валькин дом тот самый знаменитый прадед и построил. Двухэтажный. Первый этаж — кирпичный, почти на земле окна стоят, полуподвальный. А верхний этаж, с галереей на резных столбиках, — деревянный. Две большие комнаты внизу, три — наверху. Одна — из тех, что внизу, — полностью Валькина. Вторая тоже его. Там плотницкая мастерская.

Вот опять я хочу сказать о призвании... Валька родился плотником— весь в прадеда, хоть с колокольни ни разу не падал. Да на нее и не залезешь теперь! Мать поощряла плотницкоеувлечение сына. Наверное, потому, что никуда не де­нешься: старый дом-то, каждый год Валька его ремонтировал…

Отец ему ничем помочь не мог: он был «в бегах», ушел как-то куда-то на минутку и навсегда исчез. Ходили слухи, что за длинным рублем подался.

Когда я совсем маленьким был, думал: длинный рубль — вроде ленты, намотанной рулоном. Между рублями — перфо­рации, как на фотопленке. Отрезай себе ножницами от ру­лона — и живи. А теперь-то знаю: длинный рубль — это когда их так много, что в карманах не помещаются — на сберкнижке лежат.

Мимо пробежала большая рыжая собака. Обычно она у нас во дворе ночует, за трансформаторной будкой. До чего жалко бездомных псов...

Мы со Славкой вошли к Вальке во двор. На бревнышке сидел слепой Валькин дед, фронтовик, с орденскими планками на выцветшей гимнастерке.

—Это кто? — спросил он, услышав стук калитки и шаги.

—Это мы — Леня и Слава, дедушка, — сказал я. — Здрав­ствуйте.

—Здравствуйте, ребята, — кивнул он. И вдруг попро­сил: — Леня, выведи меня на солнышко. Хочу глазами сол­нышко почувствовать.

Мы со Славкой бережно вывели его на середину двора из- под навеса сарая. Дед поднял голову и глядел, глядел, не моргая, безжизненными глазами на солнце.

—Тепло чувствую, — улыбаясь, сказал он. — Оставьте меня так.

Мы пошли, оглядываясь, к Вальке. Дед стоял недвижно, задрав голову. Солнце светило вовсю!

Забыл сказать, что в пристройке к дому жила Валькина тетка, сестра матери. У нее несчастье случилось: дочка ро­дилась лилипуткой: какое-то там нарушение обмена веществ, гормоны не такие, как объяснял нам Валька объяснение врача тетке. С труппой лилипутов дочка успешно выступала по всем Циркам. Знаменитая! Вся улица сбегалась, когда она приез­жала раз в год в отпуск, нередко с подругами.

«Я однажды с ними танцевал, — похвастался Валька. — На дне рождения у ее подруги «Как?» — изумились мы.

Валька ведь был высоким, не меньше меня. «Они такие акро­батки! — восхищался Валька. — Одна другой запросто на плечи встала, я с ними и танцевал».

Интересное дело: когда живешь в большом городе, соседей по подъезду не знаешь. А если в маленьком, то все про всех известно. Все беды и все радости.

Валька был дома. Он делал высокий стеллаж для своего многочисленного инструмента.

-Пошли на реку? — сказали мы.

—Пошли. — И мы вышли во двор.

Дед стоял, по-прежнему запрокинув голову, на солнце.

—Дедуля, вам вредно так долго. — Валька увел его с солнцепека и посадил на бревно в тени.

Мне очень нравилось, что Валька и маму и дедушку назы­вает на «вы». Я хотел попробовать дома со своими, но язык не поворачивался. Такой уж я уродился...

—Валь, ты надолго? Надо еще воды с колонки натас­кать, — показалась на галерее второго этажа Валькина мать, красивая еще женщина с усталым лицом.

—Я скоро, — обернулся Валька. — Только вы сами не вздумайте. Вы ж после ночной смены, не надрывайтесь.

—Ладно, — откликнулась мать. — Может, дедушку с собой возьмете? Искупается.

Не успел Валька ответить, как дед тут же откликнулся:

—Нечего, нечего... В другой раз. К вечерку. Не видишь, к нему товарищи пришли!..

На ходу снимая рубашки, мы мчались к реке. Если бы не лето с этой замечательной речкой, я просто не знал бы, как здесь жить. И все равно было скучно. Ну, искупаешься... Ну, поваляешься на песке... Рыбалкой, что ли, заняться, как мама? Нет, я не любил рыбачить. И Славка не любил. Валька, тот, знаю, и любил и умел. Щук таскал на живца — ахнешь! Но с собою он нас не брал: «Одному надо. Не с кем разговари­вать... А рыбка чуткая!»

Мы пришли к затону — самому широкому месту реки, где была лодочная станция и сколоченная из брусьев вышка для прыжков в воду.

На речке время всегда быстро летит. Мы купались, за­горали, снова купались и опять загорали... Ныряли от берега до берега — в самом широком месте река была метров трид­цать. Дальше непролазной стеной стоял камыш, перед ним из воды среди распластанных листьев торчали желтые голов­ки кувшинок и белые лилии. А с этого бока берег был голый, здесь к тропинке, змеящейся вдоль обрыва, подступали огу­речные огороды.

За камышом на острове виднелась луковка старинной полуразвалившейся часовни. Мы не раз переплывали на остров. Кроме редких рыболовов, там никто не бывал. Стены часовни расписаны автографами вроде «здесь был я, Ваня» и ругательствами. Внутри валялись обломки камней трухлявые доски.

Еще в то лето я облазил весь городок, его окрестности, и больше некуда было пойти, разве что на реку, как я уже гово­рил. В областном городе, где мы прожили долго, было три театра, два музея, и пусть я в них почти и не ходил, зато знал, что в любой момент могу. А десять кинотеатров, а шумная пристань с пароходиками, а красные чешские трамваи, бес­шумно бегающие по шумным улицам, а катки зимой с веселой музыкой и разноцветными лампочками, а бронзовые памятни­ки историческим личностям на больших площадях, а «колесо обозрения» и всевозможные аттракционы в Центральном парке!..

Здесь же я зачастую даже не знал, на что убить свободное время. Странное это выражение: «убить время»... Ведь это — твое время и другого не будет: значит, ты как бы убиваешь самого себя. Но пустое время, ничем не заполненное, «роме учебы, еще хуже — уж пусть оно летит быстрей, жизнь впе­реди такая длинная и столько в ней будет интересного!

А тут ничего интересного не предвидится, каждый новый день — близнец прошедшего...

Я очнулся от своих мыслей. Славка кому-то кричал:

—Много подцепили?!

Я привстал. Мимо пляжа проплывала плоскодонка. На носу, свесив ноги, восседал Сашка Кравцов. Два его приятеля, разомлев от жары, лениво загребали на «бабайках», и еще какой-то малец рулил на «карно». Так уж тут называлось: на «бабайках» — значит, посредине лодки за двумя веслами в уключинах, а на «карно» — рулят веслом с кормы.