Помоги проекту - поделись книгой:
«В каждом приходе епископы назначают священника и трех мирян (или же больше, ежели возникнет необходимость) с безупречной репутацией, которые обязуются неутомимо и неусыпно выискивать живущих в приходе еретиков. Они будут тщательно обыскивать подозрительные дома, комнаты, подвалы и даже самые сокровенные тайники. Обнаружив еретиков или же лиц, оказывающих таковым поддержку, предоставляющих жилье либо опеку, они обязаны предпринять необходимые меры, дабы не допустить бегства подозреваемых, и одновременно как можно скорей оповестить епископа, сеньора или его представителя».
«Сеньоры обязаны старательно выискивать еретиков в городах, домах и лесах, где оные встречаются, и уничтожать их укрытия».
«Тот, кто позволит еретику пребывать на своей земле — будь то за деньги или по какой другой причине, — навсегда утратит свою землю и будет покаран сеньором в зависимости от степени вины».
«Равно покаран будет и тот, на чьей земле часто встречаются еретики, даже если это происходит без его ведома, а лишь вследствие нерадивости».
«Дом, в котором обнаружат еретика, будет разрушен, а земля конфискована».
«Представитель сеньора, ежели он усердно не обыскивает места, на которые пало подозрение, что в них обитают еретики, утратит свою должность без всякого возмещения».
«Каждый может искать еретиков на землях своего соседа… Также король Франции может преследовать еретиков на землях графа Тулузского и наоборот».
«Hereticus vestitus[70], который сам отойдет от ереси, не может оставаться жить в том же самом городе или селении, если места эти почитаются пораженными ересью. Он переселяются в местность, которая известна как католическая. Обращенные эти будут носить на одежде два креста — один с правой, другой с левой стороны — иного цвета, нежели одежда. Им не дозволяется отправлять общественные должности и заключать правовые акты вплоть до восстановления в правах, полученного из рук папы или его легата, после соответствующего наказания».
«Еретик, желающий вернуться в католическую общину не по убеждению, а из страха смерти либо по какой другой причине, будет заключен епископом в тюрьму, дабы отбыть там наказание (со всеми мерами предосторожности, дабы он не смог склонить других к ереси)».
«Все совершеннолетние прихожане обязуются под присягой епископу блюсти католическую веру и всеми доступными им средствами выискивать еретиков. Присяга возобновляется каждые два года».
«Подозреваемый в ереси не может быть врачом. Когда больной получит от священника Святое причастие, следует старательно стеречь его и не допускать, чтобы к нему приблизился еретик либо подозреваемый в ереси, поскольку подобные визиты влекут за собой печальные последствия».
Поначалу инквизиция была в руках епископов и местного духовенства, однако оказалось, что местные священники не спешат с введением в действие этой жестокой машины. В 1233 году папа Григорий IX{174} передает инквизицию в ведение доминиканцев. С тех пор они подчинялись только папе, и только он один мог отменить вынесенные ими приговоры, что представляло собой важнейшее изменение и превращало инквизицию в автономную силу с огромными прерогативами.
Последовавшие правовые акты еще более ужесточили принятые в 1229 году положения Тулузского синода. Каноны Синода в Арле, в частности, постановляют, что тела умерших еретиков будут эксгумированы и сожжены на костре. Волна притворных обращений вынуждает инквизиторов использовать все более суровые предупредительные меры. Строятся тюрьмы, в которые до конца дней заключают всех тех, кто симулировал обращение в католичество. В 1243 году съезд в Нарбоне постановил, что никто не может быть освобожден из тюрьмы по причинам гражданского состояния (семейные обязательства, дети), а также по здоровью и возрасту. Явным отступлением от процедуры, принятой в римском праве, является постановление о том, что имена свидетелей не будут сообщаться обвиняемому. В делах о ереси допускаются показания преступников, соучастников преступления и людей, приговоренных к лишению чести. Не отметаются также свидетельства, мотивом которых являются желание причинить вред обвиняемому и явная к нему враждебность.
История сохранила имена двух первых инквизиторов. То были брат Пейре Сейла, сын богатого горожанина из Тулузы, один из первых сподвижников св. Доминика, и Гильем Арнаут родом из Монпелье. Оба взялись за дело с безмерной энергией, выразившейся в том, что сразу же после назначения заключили в тюрьму и почти тотчас произвели казнь Вигороса де Баконья, считавшегося главой еретиков в столице графства. Гильем Арнаут разъезжает по окрестностям, приводя людей в ужас своей бурной активностью, которая вызвала беспокойство графа. Раймунд жалуется папе на противозаконную процедуру инквизиторов: допрос свидетелей при закрытых дверях, отказ подозреваемым в помощи адвокатов, ведение процессов против умерших и нагнетание такого террора, что напуганные люди доносят на невиновных. «Они возбуждают страну, и в результате подобных злоупотреблений народ обращает свое недовольство на монастыри и духовенство».
На основании вышесказанного может возникнуть впечатление, будто инквизиторы располагали огромной силой, однако у этих двух доминиканцев никаких собственных средств и людей не было, и опирались они исключительно на помощь клира и светской власти. Лишь впоследствии им дано было разрешение иметь вооруженный эскорт, судебных помощников, нотариусов и присяжных, но свита инквизитора не должна была превышать восьмидесяти человек. Так что только огромной энергией, глубокой убежденностью в своей миссии и провоцированием мученической смерти можно объяснить развитие этого института.
Среди великого множества произведений, посвященных борьбе ордена доминиканцев с ересью, самой поразительной является фреска Андреа да Фиренце{175}, находящаяся в Испанской капелле флорентийской церкви Санта Мария Новелла. Братья-проповедники переубеждают катаров, и те, устыдясь, разрывают свои безбожные книги. Но это эвфемистическая версия истории. Правда изображена в нижней части картины и замаскирована звериными символами: собаки (Domini canes[71]) рвут на части волков (катаров).
Душевное состояние людей иллюстрирует дело тулузца Жеана Тисейре. Жил этот человек в предместье и, вероятней всего, был католиком. Он бродил по улицам города и обращался к людям со словами, в которых ощущался явный страх: «Послушайте меня, судари мои! Я — не еретик, потому что у меня есть жена, с которой я сплю, и сыновья. Я ем мясо, бывает, лгу и божусь, так что я — добрый христианин. Потому не верьте, если вам скажут, будто я отвергаю Бога. Ведь и вам тоже могут вменить то, в чем обвиняют меня, потому что эти проклятые желают преследовать порядочных людей и украсть город у нашего государя». Несмотря на огромное возмущение жителей столицы Лангедока, Тисейре был схвачен и без проволочек сожжен на костре.
Количество подозреваемых так велико, что Арнаут и Сейла не в состоянии допросить всех арестованных. Приговоренные к ношению креста, штрафу или к совершению паломничества живут в постоянном страхе, поскольку единственным окончательным приговором является смерть. Но покоя нет даже мертвым. Кладбища полны разрытых могил, из которых извлечены останки умерших катаров, чтобы очистить их в огне. Жестокость доминиканцев настолько беспредельна, что даже вызывает возмущение в других орденах. В Бельперше монахи укрывают в своем монастыре еретиков, и надо думать, то был не единственный случай.
Гильом Пелисон сообщает в своем «Хрониконе» историю, которая могла бы сойти за полный шума и ярости рассказ идиота, если бы не то обстоятельство, что хронист был очевидцем этого события, и его как помощника инквизиторов трудно обвинить в желании их очернить. Итак, 4 сентября 1235 года епископу Тулузы Раймундуду Фауга после торжественной мессы сообщили, что в одном из соседних домов умирающая старушка приняла консоламентум. Епископ в сопровождении священников отправляется в комнату умирающей дамы, и та, не вполне уже соображая, что происходит, и уверенная, что ее посетил епископ катаров, объявляет о своей принадлежности к еретикам. Ей предлагают перейти в католичество, но она отказывается, и тогда ее вместе с кроватью переносят на наскоро устроенный костер и сжигают. Совершив это, епископ и его свита возвратились в трапезную, «где с радостью отведали все, что им было подано, вознося благодарственные молитвы Богу и святому Доминику».
Подобные действия вызвали в городе волнения, которые перешли в беспорядки, когда инквизиторы обвинили трех консулов в поддержке еретиков (действительно светские власти делали все, чтобы спасать обвиняемых от приговора или помочь приговоренным согражданам бежать). В результате открытого столкновения доминиканцы и епископ Раймунд де Фауга были удалены из столицы. Однако после обмена резкими письмами между графом и папой инквизиторы возвращаются в Тулузу, и все начинается снова. Один из «совершенных», обратившихся в католичество, выдает многих катаров, что приводит к многочисленным процессам, в том числе и «посмертным». Кладбища разрыты, а останки вешают на оградах под крики: «Qui atal fara, atal pendra»[72].
В 1233 году в Корде от рук толпы погибли первые мученики из инквизиторов, и с той поры акты сопротивления множатся. К тому же в городах, живших дотоле в мире, начинаются стычки между группами католиков и катаров.
Было бы несправедливо утверждать, будто все, кто попал в сети братьев-проповедников, шли на костер. Документы свидетельствуют о большом количестве помилованных; так, например, в 1241 году за одну только неделю было дано 241 каноническое прощение. Зато протоколы допросов становились источником точнейших картотек и сеющей страх убежденности: «им все известно». История (и не только средневековая) учит, что при полицейском режиме народ деморализуется, внутренне надламывается и утрачивает способность к сопротивлению. Даже самая яростная битва лицом к лицу не так губительна, как нашептывания, подслушивание, страх перед соседом и витающий в воздухе смрад предательства.
Есть смысл сравнить тогдашнюю процедуру судопроизводства с инквизиционной. Кодекс Юстиниана, на котором основывался уголовный процесс, обеспечивал обвиняемому ряд прав, возлагал на обвинителя доказательство преступления и исключал свидетелей, которых можно было заподозрить в пристрастности; в нем также содержалось требование очной ставки доносчика с обвиняемым. Однако в стране, пережившей двадцать лет войны и преследований, жители обретали способность менять кожу в зависимости от обстоятельств, и выследить катаров легальными способами было трудно. Чтобы поиск их стал более эффективным, следовало расширить клаузулу допустимости свидетелей. Адвокатская защита в принципе не запрещалась, но всякий, кто прибегал к ней, автоматически считался еретиком, так что практически пользы от нее никакой не было. Новым в сравнении с нормальным судебным процессом был допрос свидетелей при закрытых дверях, что стало основой успехов инквизиции и сеяло недоверие даже в самых сплоченных группах населения.
Итак, предшествуемая стоустой молвой, в стены города въезжает во главе с инквизитором процессия людей с перьями — нотариусов, канцеляристов, писцов — и людей с оружием — лучников, копейщиков, тюремных стражников. Они поселяются во дворце епископа или в монастыре, и объявляется «время милосердия», длящееся, как правило, неделю. Все, кто добровольно явится с повинной в этот период, не будут казнены, заключены в тюрьму, и у них не конфискуют имущество. Но взамен они дадут информацию, из которой сплетается сеть подозрений.
Люди, приходящие в этот период, признаются обычно в незначительных или воображаемых преступлениях, как, например, тот мельник из Белькера, который заявил, что не верил в помощь святого Мартина, когда строил мельницу. Но такой человек в мокрой от страха рубашке определенно знает много больше, и от него можно, к примеру, узнать, кто двадцать лет назад поклонился на улице «совершенному». Имена доносчиков сохранялись в тайне, и достаточно было показаний двух анонимных свидетелей, чтобы начать следствие. Инквизитор объединял функции, которые в нормальном судебном процессе разделены: был следователем, прокурором и судьей, выносящим приговор. Даже другие духовные лица, участвовавшие в процессе, не имели права голоса. Виновен или невиновен подсудимый, решала совесть одного-единственного человека.
Подозреваемому вручали повестку, велящую ему предстать перед трибуналом инквизиции. Допрашиваемый не знал обвинительного акта, что давало следователям громадное преимущество: обвиняемые зачастую рассказывали гораздо больше, чем ожидалось. После допросов их либо заключали в тюрьму, либо оставляли на свободе, но под надзором. Тюрьмы (в ту эпоху эта область архитектуры беспримерно развивалась) были жуткие, в чем можно убедиться, осматривая казематы в Тулузе и Каркасоне — черные ямы под землей, где невозможно было ни лежать, ни стоять в полный рост. Голод, жажда и цепи ломали самых несгибаемых.
Если подозреваемый проявлял стойкость, применяли пытки. Этот способ получения признаний широко использовался в светском судопроизводстве, когда речь шла о тяжких преступлениях, духовные же суды относились к нему крайне сдержанно; в любом случае считалось, что пытки не должны приводить ни к членовредительству, ни к пролитию крови. Широко была распространена порка, каковую производили с большой сноровкой и знанием, как причинить максимальную боль (в этой области имелись высоко ценимые специалисты). Булла Иннокентия IV{176} от 15 мая 1252 года узаконивает пытки.
Признание обвиняемого было, в сущности, чистой формальностью, так как для вынесения приговора достаточно было доносов двух человек. Но жизнь доносчиков была не из легких. Выдавший семерых «совершенных» был зарезан в собственной постели, а глашатая из Думенжа за такой же поступок неизвестные повесили на суку засохшего дерева. Так что доносчики предпочитали называть имена уже умерших либо тех, кто сумел укрыться в недоступных крепостях Монсегюр и Керибюс.
Костры, надо признаться, предназначались только для «совершенных» или же для абсолютно непримиримых и закосневших в ереси катаров. Остальным назначались канонические кары, которые тем не менее оказывали серьезное влияние на жизнь наказанных. Ношение креста на одежде, к чему приговаривались те, кто самолично и без принуждения признался в своих винах, приводило к бойкоту там, где широко была распространена ересь, и вызывало подозрения в доносительстве инквизиции.
Принудительное паломничество (при этом намеренно назначались отдаленные местности, что оказывалось серьезным финансовым испытанием для семьи приговоренного) длилось от пяти месяцев до нескольких лет, когда речь шла о рыцарях, которых отсылали в Святую Землю или в Константинополь. Подобное наказание могло быть назначено тому, кто во время плавания на корабле обменялся несколькими словами с катаром или, будучи одиннадцатилетним ребенком, по приказу родителей поклонился на улице «совершенному».
Ошибаются те, кто думает, будто протоколы инквизиции содержат потрясающий материал, который легко использовать в литературных целях. Диалог — в чем можно убедиться, читая обширное собрание, именуемое Collection Doat, — основан не на неожиданных вопросах, страсти, угрозах, сопротивлении и чувстве безнадежности, а на ужасающей монотонности. Зато в перечислении инструментария камеры пыток легко вычитать неподдельный ужас.
Что мы обнаруживаем в протоколах? Имена, местности, даты, и не многим более. «В Фанжо во время консоламентума, данного Ауджеру Изарну, присутствовали Бек из Фанжо, Гильем из Ла Иля, Арнаут де Ово, Журден из Рокфора»… «А то Арнаут попросил консоламентум в Монгардейле в доме своих родичей по имени Коварс»… «Дьяконы Бернард Кольдефи и Арнаут Гираут постоянно проживали в Монреале, и на их собрания приходили Раймунд из Санчоса, Петерия, жена Маура из Монреаля»… И так целыми страницами.
Бернар Ги, инквизитор, живший столетием позже, то есть в XIV веке, был автором поучительного труда с названием «Libellum de Ordine Praedicatorum»[73], служившего учебником для инквизиторов, который позволяет понять, как происходили допросы альбигойцев.
«…Подозреваемого спрашивают, виделся ли он или познакомился где-либо с одним или несколькими еретиками; где с ними виделся, сколько раз и когда…
item, были у него какие-нибудь взаимоотношения с ними, где, когда, и кто его порекомендовал;
item, принимал ли он в своем доме одного или более еретиков; кого именно и кто их приводил; как долго они у него оставались, куда пошли, кто их навещал, слышал ли он их проповеди, и о чем они были;
item, выказывал ли он знаки почтения или знал тех, кто выказывал знаки почтения еретикам;
item, вкушал ли он с ними освященный хлеб, и каким образом они освящали этот хлеб;
item, здоровался ли он или видел, как другие лица здороваются с еретиками;
item, верил ли, что принявший еретическую веру может быть спасен…»
Другие вопросы касались взглядов и прошлого людей, с которыми сталкивался подозреваемый.
Подобная методика допроса лишь кажется тупой, негибкой и неэффективной. На самом деле эта холодная, безличная логика освобождала допрашивающего от ведения психологической игры, вникания в мотивы и обстоятельства, а допрашиваемого наполняла ужасом, какой человек испытывает всякий раз, когда сталкивается не с живым существом, а с суровой необходимостью. Обе сферы — морально-психологическая и сфера фактов — идеально отделены друг от друга.
Поэзия трубадуров становится объектом жестокого давления, как будто недостаточно того, что дворы и меценаты оказались в руках рыцарей с Севера. «Мир так сильно изменился, что невозможно узнать его», — сетует Бертран д’Аламанон. Епископы и доминиканцы призывают отринуть «песни, полные суетности», а папский легат берет с рыцарей клятву, что они никогда не будут слагать стихи. Место лирики (явление, кстати сказать, известное и по другим историческим эпохам) занимают тяжелые исторические бомбарды{177}, слагаемые благочестивыми виршеплетами. Одна из сохранившихся подобных поэм является попросту рифмованным переложением катехизиса и не была бы литературным произведением, если бы после каждой изложенной истины не следовал такой вот рефрен:
В провансальской поэзии появляется идея «грешной любви», каковая излагается в занудных поэмах. «Breviaires d’amour»[74] мэтра Мальфре Эрменгаута насчитывает 27 745 стихов. Схоластика начинает проникать в поэзию, и в вышеупомянутой поэме имеется глава «О мерзости ости тела». «Сатана, желая причинить страдания мужчине, привил ему идолопоклонническую любовь к женщине. Вместо того чтобы всем сердцем и всей силой разума пламенно любить Творца, мужчина отдает женщине то, что должен отдавать Богу… Знайте же, всякий, кто поклоняется женщине, поклоняется сатане и делает Богом беззаконного демона».
Разумеется, существуют еще истинные трубадуры, и, возможно, происходят их тайные съезды и встречи. Последний из них, Гираут Рикьер, умирает в 1280 году{178}, то есть почти через сорок лет после костров в Монсегюре. Голос его печален, как голос кузнечика в развалинах. Он был верен традиции — в течение двадцати лет питал идеальную любовь к супруге виконта Нарбонского и благодаря тонкости чувств стоит в ряду лучших представителей жанра. Под конец жизни он подпадает под воздействие новых веяний и пишет исключительно богородичные гимны, причем в них происходит весьма сомнительное смешение любви земной и любви небесной. «До недавнего времени я воспевал любовь, но, по правде сказать, не знал, что это такое, принимая тщетность и безумие за чувство, однако теперь подлинная любовь велела мне отдать свое сердце даме, которую я никогда не сумею любить и боготворить так, как она того заслуживает… Я не ревную ни к одному из тех, кто жаждет ее сердца, и молюсь за всех влюбленных в нее, молюсь, чтобы просьба каждого из них была выслушана».
На примере декадентской поэзии трубадуров можно, как на анатомическом препарате, изучать явление формализма. Он означает вовсе не переизбыток стилистических красот или метафор, но ситуацию, при которой прежние изобразительные средства пытаются передать новую, изменившуюся эмоциональную и историческую атмосферу. Добавим, что наивно было бы полагать, будто вся поэзия трубадуров была выражением кристальной чистоты и платонической любви. История сохранила имена знаменитых трубадуров-вольнодумцев, таких как Сордель{179} и Бертран д’Аламанон, прославившихся своими приключениями и весьма фривольными стихами.
Поэзия трубадуров всегда была слиянием огня и лазури, но, наверное, это не самый худший поэтический сплав. Цвет XXVI песни «Божественной комедии» — темный пурпур и холодный блеск. Душа поэта Арнальда Даньеля ждет в Чистилище дня освобождения. Данте создал прекрасный памятник своему учителю. Песнь завершается на провансальском языке, и в этом есть очарование уходящей красоты.
Вернемся, однако, к прерванной истории. Итак, подписан договор в Мо, и Тулузский синод распространил на страну власть инквизиции. Но не на всю, потому что в неприступных замках тлеют искры сопротивления. Кроме того, другие страны, в особенности Ломбардия, с которой еретики Тулузского графства и Прованса всегда поддерживали тесные отношения, с давних времен были оазисами относительного спокойствия и сейчас оказывают помощь братской церкви.
Что делать? Апостольская деятельность катаров была чревата многими опасностями, как всякая конспиративная деятельность. В городах обстановка создалась тревожная, потому «совершенные» встречались с единоверцами в горах, на лесных полянах, и, хотя их преследовали шпионы и предавали в руки инквизиции, они бесстрашно под покровом ночи обходили страну, провожаемые дружественными, враждебными или равнодушными взглядами. Порой им удавалось на время затаиться в обличье сапожника или пекаря, но чаще всего катары были лекарями, то была их излюбленная профессия, отвечающая позиции действенного милосердия.
Тем временем Раймунд VII продолжает политику покорности по отношению к папе, не скрывая тем не менее, что хотел бы избавиться от инквизиторов. Чтобы доказать свою добрую волю, он способствует поимке и сожжению на костре нескольких альбигойцев, в том числе укрывавшегося в Монсегюре дьякона Жоана Камбитора и трех его сотоварищей. На четыре года, с 1237-го по 1241-й, деятельность инквизиции в графстве приостановлена. Казалось, внутренний мир близок.
Но летом 1240 года совершенно внезапно в страну со стремительностью разлившейся горной реки врывается мститель — Раймунд Транкавель, сын умершего в тюрьме виконта Безье. С ним вместе владетели замков, захваченных французами, и великолепная арагонская конница. Армия быстро продвигается вперед, беря по пути замки, которые не оказывают никакого сопротивления. Но вместо того чтобы сразу двинуться на столицу — Каркасон, Транкавель ограничивается мелкими, не имеющими никакого значения победами. Наместник французского короля организует оборону, шлет гонца в Париж и обращается за помощью к графу Тулузскому, однако тот недвусмысленно отказывает ему. Наконец молодой Транкавель яростно и неистово атакует столичный город, стены дрожат и шатаются, но с помощью к осажденным идет сенешаль Людовика IX Жан де Бомон, и юный полководец вынужден отступить. Второй его фатальной ошибкой было то, что отступает он не туда, где горы и союзники дают гарантию длительной обороны, а движется на запад, прямо в пасть врагу. Ничего удивительного, что его вынуждают запереться в Монреале. Но защищается он там так умело, что добивается почетных условий капитуляции: ему позволяют с войсками и обозами уйти в Арагон. Французы принимаются отвоевывать утраченные замки, причем не столько с помощью осадных орудий, сколько посредством переговоров, хотя жестокостей и насилия тоже было предостаточно.
Раймунд VII ведет себя совершенно необъяснимо. Ни для кого не было секретом, что он благосклонно относился к Транкавелю, но в то же время обещал Людовику IX разрушить столицу катаров Монсегюр. Если бы граф Тулузский выступил против французов, это могло бы изменить картину событий, но он фаталистеки наблюдал за тем, как терпит поражение его союзник, подобно своему отцу, который столь же безучастно следил за разгромом виконта Раймунда Роже. Historia magistra vitae?[75] Если кто-то когда-нибудь возьмется писать психоаналитическое исследование исторических личностей, этим двум случаям стоит посвятить отдельный раздел.
Граф Тулузский, словно бы чувствуя, что прозевал великолепную возможность, бросается в вихрь политических комбинаций, проведенных с размахом и весьма ловко и обеспечивших основу для создания мощной антифранцузской коалиции, в которую вошли короли Кастилии, Наварры, Арагона и даже Генрих III{180}. Убедившись, что союзы достаточно прочны, Раймунд VII разрывает договор, подписанный в Мо. Кровопролитие в Авиньонете подстегивает события.
Мы уже говорили, что Раймунд VII добился от папы Григория IX приостановления инквизиторской деятельности братьев-проповедников. Но в апреле 1242 года римский епископ умирает, и доминиканцы возобновляют свою деятельность. И уже в декабре того же года в Лавуре на большом костре сжигают нескольких катаров.
В мае 1242 года в небольшой городок Авиньонет, расположенный в центре провинции Лорагэ, приезжают инквизиторы. Одиннадцать членов трибунала, в числе которых бывший трубадур Раймунд де Костиран, каноник собора Святого Этьена в Тулузе, а также нотариусы и писцы. Они располагаются в замке кастеляна Рамона д’Альфаро. Никто из инквизиторов не подозревал, что, несмотря на радушный прием, они оказались в ловушке. Трудно испытывать симпатию к организации, именуемой инквизицией, но это ничуть не мешает удивляться смелости людей, которые безоружными явились в самое гнездо ереси да еще в момент фактического начала войны. Рамон д’Альфаро оповещает гарнизон Монсегюра, и вскоре шестьдесят вооруженных людей уже мчатся по дороге в Авиньонет. Повстанцы останавливаются у городских ворот близ дома прокаженных, где посланец кастеляна вручает им двенадцать топоров. И вот зловещая процессия движется к комнате инквизиторов. Ведет их сам Рамон д’Альфаро. Когда под ударами топоров рушится дверь, семеро пробудившихся монахов падают на колени и запевают «Salve Regina»[76]. Резня была яростной и жестокой. Источники сообщают, что из разрубленного черепа инквизитора Гильема Арнаута его убийца сделал чашу для вина.
Недолгие успехи графа Тулузского заканчиваются, когда французская армия выходит в поход и стремительно громит всех союзников Раймунда, в том числе и Генриха III, который, потерпев поражение под Тайебуром, отступает в Бордо.
Брошенный вассалами и союзниками, граф Тулузский остается в одиночестве, и у него нет другого выхода, кроме как в очередной раз покориться Церкви и королю Франции. В январе 1243 года в Лоррисе был подписан последний договор. Через шесть лет Раймунд VII умирает, не оставив мужского потомства. Его дочь выходит — в силу договора — замуж за Альфонса де Пуатье, брата Людовика IX. Таким образом Лангедок оказывается навсегда связанным с французской короной.
Теперь победители обращают взгляд на юг, к двум еще не взятым замкам, последним твердыням альбигойцев.
Монсегюр — священный город катаров (теперь это название означает лишь пустоту), расположенный среди дикого горного пейзажа. Сейчас гора с руинами выглядит как муравейник гигантских муравьев. С южной стороны к долине спускается почти вертикальная стена монолитной скалы. У Монсегюра какое-то загадочное положение, поскольку замок ни над чем «не господствует» и не закрывает никакую дорогу, словно у его строителей были некие иные, вовсе не практические соображения. Сама форма руин напоминает скорей удлиненный саркофаг, нежели крепость. Удивление усиливается, когда по змеящейся тропке добираешься до остатков твердыни. Стены голые, лишенные каких-либо элементов, отличающих крепость, — бойниц, зубцов, башен. Ко всему прочему, это загадочное сооружение занимает не всю вершину. Но поразительней всего широкие ворота, не защищенные с двух сторон никакими фортификационными сооружениями, чего в средневековой крепостной архитектуре не встречается больше нигде.
К этим загадочным подробностям добавилась еще одна: ученые отметили совершенную уникальность плана Монсегюра. Исследование символики искусства по крайней мере теперь не ограничивается лишь изучением капителей, тимпанов и других декоративных элементов, благодаря чему пятиугольник нагих стен может рассказать о тайном смысле, что в нем сокрыт. Метафизика архитектуры выражается также в модуле, пропорции объемов, расположении окон, ориентации сооружения и даже в разновидностях использованных материалов и раствора. Замок в Монсегюре, его план и горизонтальная проекция позволяют с большой точностью определять главные позиции восходящего солнца в разные периоды года. На этом основывается смелая гипотеза, будто Монсегюр был отнюдь не оборонным сооружением, но храмом катаров, вполне возможно, последним отзвуком манихейского культа.
Но вернемся к фактам. Итак, настал май 1243 года. Юг дез Арси, новый королевский сенешаль в Каркасоне, и его десятитысячная армия разбивают шатры вокруг Монсегюра, объявленного «синагогой сатаны». За деревянным палисадом и стенами находятся множество дьяконов, известных альбигойцев и «совершенных» во главе с Бертраном Марти. Гарнизон замка состоит из пятнадцати рыцарей и сотни воинов. То есть не более ста пятидесяти человек, носящих оружие. Французские войска окружают Монсегюр полукольцом; осаждающих нет только с южной части горы (там находится тот самый почти отвесный обрыв и пропасть, которая может служить защитникам прообразом ожидающей их судьбы).
Начав осаду в мае, французы надеялись, что летом солнце иссушит цистерны с водой. Но через шесть месяцев, когда ситуация не изменилась, уже не приходилось рассчитывать на помощь неба. В крепости были достаточные запасы провианта, а контакты с внешним миром постоянно поддерживались с помощью опытных проводников, которые ночами спускались на веревках по отвесной стене. Значительная разница уровней не позволяла французам использовать осадные машины, и все говорило за то, что гнездо катаров если и можно взять, то только хитростью, но никак не штурмом.
Защитники и жители Монсегюра, вероятней всего, не могли надеяться, что огромная французская армия в один прекрасный день снимется и уйдет. Так что примерно полтысячи человек, запершихся в крепости, которых общая судьба превратила в одну семью, в течение многих месяцев готовятся к смерти.
Французам удается завербовать два десятка басков, опытнейших горцев-проводников, которые после тяжелых боев закрепляются на узкой платформе на расстоянии восьмидесяти метров от замка. В ноябре королевская армия получает значительное подкрепление. К тому же в лагерь осаждающих прибывает из Альби епископ Дюран. Это помощь скорей техническая, нежели духовная, так как епископ известен как прославленный конструктор осадных машин; он строит их, и вскоре они вступают в дело. Но для осажденных ситуация пока не безнадежна, поскольку ночью в крепость пробирается Бертран де ла Баккалария, военный инженер, как определили бы его сейчас, благодаря которому между осажденными и осаждающими начинается диалог камнеметных механизмов.
Зима для осажденных оказалась исключительно тяжелой, многие защитники крепости были убиты, а редкие подкрепления не восполняли потерь. Стиснутые на небольшом пространстве в несколько сот квадратных метров, осажденные испытывают безмерную усталость от многомесячных боев. Их командиры неоднократно посылали гонцов к графу Тулузскому, задавая вопрос, хорошо ли идут дела. Ответ они неизменно получали утвердительный, хотя непонятно было, что имеется в виду — то ли подготовка к новому восстанию, то ли организация помощи или же переговоры.
И тут используется самое опасное оружие — военная хитрость. В одну из долгих зимних ночей группа легковооруженных волонтеров, которых вел баскский проводник, знавший тайный проход, поднимается по неприступной скале, вводит в заблуждение дружескими словами часовых и, предприняв неожиданную атаку, вырезает защитников восточной башни. Проход был настолько опасным, что наутро французы признавались — при дневном свете ни за что не отважились бы пройти этим путем. С этого времени положение осаждающих ухудшается, тем паче что епископ Дюран смонтировал неподалеку от стен Монсегюра новую машину, которая непрерывно мечет восьмидесятифунтовые камни. Комендант крепости Пейре Рожеде Мирпуа отдает приказ спрятать сокровища церкви катаров. Два альбигойца, Матье и Пейре Бонне, укрывают золото, серебро, pecuniam infinitam[77] в безопасном месте.
Несмотря на то что положение запершихся в крепости альбигойцев безнадежно, они не сдаются и отбивают атаки французов. Хронист крестоносцев Гильом де Пюилоран пишет: «Отдыха осажденным не давали ни днем, ни ночью». Комендант крепости пытается организовать помощь извне. Корбарио, предводитель двадцати пяти арагонских сорвиголов, которые в современной армии составляли бы отборное подразделение коммандос, обещает прорваться через линию осаждающих и отбить захваченную французами восточную башню, а также уничтожить осадные машины. Однако кольцо осаждающих войск настолько плотное, что арагонцы вынуждены отказаться от своих намерений. Комендант решается на отчаянную ночную вылазку. Бой идет над пропастью, в которой нашли смерть многие из сражающихся. К рассвету битва перемещается к стенам крепости, на которых бок о бок с рыцарями стоят их сестры и дочери. Контратака французов отбита большой кровью. И вот после ночи, исполненной криков раненых, стонов умирающих и воплей падающих в пропасть, со стены Монсегюра протрубил рог. Раймунд де Перелла и Пейре Роже де Мирпуа едут в лагерь неприятеля для переговоров. После девятимесячной осады Монсегюр капитулирует.
Победители так изнурены, что принимают большинство предложенных условий, которые, как оказалось, выгодны для осажденных. Защитники Монсегюра удерживают крепость еще в течение двух недель (чтобы отпраздновать приходящийся на середину марта альбигойский праздник). Гарнизону прощаются прошлые вины, в том числе даже убийство в Авиньонете. Воины выходят из крепости с оружием и имуществом, правда, им предстоит пройти через следствие инквизиции, но применены к ним могут быть только легкие наказания. Другие же лица, находящиеся в крепости, останутся на свободе, если отрекутся от ереси, в противном случае их ждет костер. Крепость перейдет королю Франции.
После подписания 2 марта 1244 года условий капитуляции в крепости воцарился долгожданный мир, начались пятнадцать дней свободы перед смертью, пятнадцать дней прощания тех, кто вместе с весенним ветром сойдет в долину, с теми, кого поглотит пламя костра. Величайшее уважение вызывает тот факт, что в течение двухнедельного перемирия, предшествовавшего сдаче крепости, шесть женщин и одиннадцать мужчин перешли в веру катаров, что означало выбор мученической смерти (мученики искореняемых религий не удостаиваются канонизации).
16 марта 1244 года в Монсегюр входят французские воины, епископы и инквизиторы. Раймунд де Перелла, один из руководителей обороны крепости, прощается навсегда с женой и младшей дочерью, которых ждет костер. Впрочем, такие же прощания происходили во многих разлучающихся семьях.
У подножья горы, на том месте, которое сейчас называется Крамач (от les crémats — сожженные), солдаты устраивают огромный костер. В эту пору года с сухим деревом сложно, потому вместо эшафота, пространство под которым забивается хворостом и на котором устанавливаются столбы, чтобы привязывать к ним приговоренных, победители строят палисад с уложенными внутри него вязанками хвороста. В эту чудовищную ограду загоняют закованных альбигойцев. Источники сообщают цифру: двести человек — женщин и мужчин. Палисад поджигают с четырех сторон. Туда же бросают больных и раненых. Жар от костра настолько силен, что присутствующие вынуждены отойти. Песнопения монахов перемешиваются с воплями умирающих.
Ночью, когда на костре еще тлеют людские тела, по веревке, сброшенной вдоль отвесной южной стены, спускаются трое альбигойцев, укрывавшихся в подземельях Монсегюра. Они уносят остатки сокровищ, священные книги и свидетельство мученичества.
Тяжелый, тошнотворный дым сползает в долину и развеивается в истории.
Защита тамплиеров
Высокий суд!
В этом процессе, который тянется уже шесть с половиной столетий, у защиты задача не из легких. Мы не можем еще раз вызвать обвинителей, свидетелей, а также обвиняемых, тела которых поглотил огонь, а прах развеяли ветры. Внешне все говорит против них. Обвинитель выложил на стол кипу документов, так что непредубежденный читатель может воссоздать поистине омерзительную картину преступлений и пороков обвиняемых и найти убедительные доказательства их вины. Да, убедительные, потому что именно они сами выдвигают против себя тягчайшие обвинения. Нашей задачей будет подвергнуть сомнению достоверность этих документов и побудить вас, господа судьи, читать их не дословно, побудить вас понять основу, механизм и методы следствия. Потому нам придется обратиться к событиям, предшествующим тому стылому сумеречному вечеру, когда подожгли костер. На нем сгорели Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле и приор Нормандии Жоффруа де Шарне. Время и место казни: 18 марта 1314 года, маленький островок на Сене в границах Парижа. Единственная милость, которой удостоились приговоренные: им дозволили умирать, обратись лицами к белым башням собора Нотр-Дам. Последние слова: «Тела принадлежат королю Франции, но души — Богу».
Последние слова, как правило, не вызывают энтузиазма у экспертов. Историки не верят в их подлинность. Но ценность их в том, что они являются продуктом массового сознания, а также попыткой синтеза, определением судьбы. Для начала прошу Высокий суд принять к сведению также и это ненадежное свидетельство.
А сейчас попробуем вкратце реконструировать историю ордена тамплиеров.
Среди крестоносцев, отправившихся в 1095 году на завоевание Святой Земли, был немолодой дворянин из Шампани, о котором вскоре мы поговорим подробней. Известно, что поход этот закончился взятием Иерусалима в 1099 году и созданием королевства. Однако немногие западные рыцари остались в Палестине. Большинство из них, устав от раздоров и ратных трудов, возвратились домой. Судьба молодого Иерусалимского королевства, окруженного морем иноверцев, оказалась под вопросом. Чтобы сохранить этот островок, нужно было не только укреплять стены крепостей, но и создавать новое общество. Этот старый метод греческих и римских колонизаторов имел апологета в лице капеллана Балдуина I{181} по имени Фуше Шартрский{182}. Он писал: «Мы, бывшие людьми Запада, стали людьми Востока… Те, кто жил в Реймсе или Шартре, теперь стали гражданами Тира и Антиохии; мы уже забыли место своего рождения, а многие и не знают его. Одни из нас владеют в этой стране поместьями и домами, которые передадут по наследству потомкам. Другие женились на женщине, которая не является их единоплеменницей, но происходит из Сирии или Армении, а то и на сарацинке, принявшей благодать крещения. Один обрабатывает свой виноградник, другой — поле; многие говорят на разных языках, но уже начинают понимать друг друга; тех, кто у себя в стране был беден, Бог сделал богатыми; тем, у кого не было даже дома, Бог дал во владение города. Так для чего же им возвращаться на Запад, если так хорошо на Востоке?» Текст знаменательный, даже если отбросить то, что является в нем официальной пропагандой.
Новая монархия была, если можно так сказать, более демократичной и более республиканской, чем большинство западных монархий. Королевская власть в ней была ограничена парламентом, который состоял не только из баронов, но и из горожан. И ему принадлежал решающий голос во многих важных делах, в частности, при установлении налогов. Крестьяне были свободны. Уважалась также свобода вероисповедания. Во многих храмах существовал симультанеум, то есть богослужения проводились в них по обрядам разных конфессий. Тора, Коран и Евангелие, на которых клялись в судах, впервые сосуществовали на равных, причем, надо думать, не только в судебной практике. Разумеется, подлинная картина менялась в зависимости от событий, напряжения общественных сил и далека была от идиллической. Тем не менее не следует забывать об этом важном эксперименте по созданию многорасового и многоконфессионального общества.
Но вернемся к тому рыцарю из Шампани. Его звали Юго де Пэин, и был он, как уже говорилось, немолод, но отличался мужеством и энергичностью. Он сменил зеленые холмы своего родного края на спекшуюся землю Палестины вовсе не ради материальных преимуществ, о которых так увлекательно говорил преподобный капеллан Фуше. С горсткой сотоварищей Юго де Пэин основал орден, целью которого была защита паломников от разбойников и сарацинов, а также охрана цистерн. То есть что-то наподобие дорожной милиции. Король Балдуин I назначил им резиденцию на месте бывшего храма Соломона, откуда и происходит их название тамплиеры[78], то есть храмовники. Они давали обет целомудрия и бедности, свидетельством чего является старая орденская печать, на которой изображены два рыцаря, едущие на одном коне. Если Высокий суд позволит заглянуть в будущее, то заметим, что во время следствия в рыцаре, сидящем сзади, обвинители усматривали сатану, внушавшего членам ордена злые помыслы. Изобретательность и воображение наветчиков, господа судьи, поистине неисчерпаемы.
Юго де Пэин отправляется во Францию и Англию, где новый орден был с энтузиазмом воспринят как мирянами, так и духовенством. Щедрым дождем изливаются на него бенефиции и дары. Графы и бароны вступают в ряды ордена. В 1128 году собор в Труа утверждает устав тамплиеров, духовным опекуном которых становится наивысший моральный авторитет в Европе — св. Бернард Клервоский. В его знаменитом послании «De laude novae militae ad Milites Templi»[79] мы находим противопоставление суровых и добродетельных тамплиеров новоразбогатевшим, суетным, как женщины, и праздным рыцарям Запада:
«Они враждебны всем излишествам как в еде, так и в одежде и хлопочут лишь о самом необходимом. Живут вместе, без жен и детей… оскорбительные слова, ненужные дела, несдержанный смех, сетования и роптания, если таковые бывают замечены, не остаются безнаказанными. Они ненавидят шахматы и игру в кости, испытывают отвращение к охоте, не находят никакого удовольствия в суетной гонитве за птицей, гнушаются и избегают мимов, чародеев, жонглеров, легкомысленных песенок и шуток. Волосы стригут коротко, ибо из апостольской традиции им ведомо, что чрезмерная забота о прическе позорит мужчину. Никто никогда не видел, чтобы они причесывались, моются они редко, бороды у них жесткие, полны пыли, в пятнах от жары и трудов».
Вскоре тамплиеры занимают в Иерусалиме две мечети, под которыми находились обширные подземелья, предназначенные для конюшен. По сути дела, их укрепленный Тампль был городом в городе. Там шла обособленная жизнь, простая и суровая. Ели рыцари все вместе в большой трапезной без всякой росписи и украшений на стенах, трапезы проходили в молчании, и каждый из рыцарей-монахов оставлял часть еды для бедных. Когда умирал кто-нибудь из братьев, его порцию в течение двух недель отдавали бедняку. Три дня в неделю не ели мяса, дважды в год держали длительный строгий пост. День начинался с заутрени, которую служили за два часа до рассвета. Потом каждый рыцарь отправлялся в конюшню к своему коню и осматривал оружие. С рассветом вновь сходились и слушали мессу, а в течение дня повторяли десятки обязательных молитв. Обед, после него обязательный смотр, устраиваемый магистром. Вечерня, молитвы, ужин и тишина до конца дня. Устав включал в себя также и наказания. За десять преступлений грозило изгнание из ордена и даже пожизненное заключение. Таковыми преступлениями были симония{183} при вступлении в орден, пересказ разговоров, ведущихся в капитуле, кража, бегство с поля битвы, грабеж, убийство христианина, содомия, ересь (этот пункт, Высокий суд, я прошу особо отметить), а также ложь и самовольный выход из ордена.
Похвальное слово монаха из Клерво св. Бернарда сделало тамплиеров — о, парадокс истории — чуть лине самыми крупными банкирами средневековья. Им принадлежали значительные владения почти во всей Европе, и во время II крестового похода паломники, отправлявшиеся в Святую Землю, желая избежать риска, депонировали деньги в одном из их командорств, а по прибытии в Иерусалим получали эквивалент. Доказательством финансового могущества ордена может послужить тот факт, что вскоре тамплиеры становятся кредиторами не только Иерусалимского короля, но и королей Англии и Франции. И мы, Высокий суд, постараемся доказать, что именно это стало причиной их гибели.
Доходы ордена не обогащали его членов. В уставе существовало строгое предписание, что если после смерти брата при нем находили деньги, то его погребали в неосвященной земле.
Тамплиеры, которые из горстки рыцарей-монахов превратились в многотысячную армию, имели репутацию превосходных воинов. Сошлемся, Высокий суд, на письмо Людовика VII, который писал аббату Сугерию:
«Мы совершенно не представляем, как бы мы смогли удержаться на этой земле (речь идет о Святой Земле) без их присутствия и помощи. Посему просим вас удвоить к ним свою симпатию, дабы они чувствовали, что мы к ним благосклонны».
Дальше речь идет об огромной сумме в две тысячи марок, взятой королем в долгу тамплиеров, и поручение аббату-регенту возвратить ордену во Франции эти деньги. До первой половины XII века мы не найдем ни одного документа, в котором, когда речь заходит о тамплиерах, не расточались бы похвалы их рыцарской доблести и верности.
А потом? Высокий суд, ведь совершенно естественно, что у каждого общественного и политического образования есть свои светлые и темные страницы. Но обвинитель в своей речи опустил все факты, которые могли бы свидетельствовать в пользу подсудимых. Он не упомянул о героическом периоде ордена, зато подчеркивал все моменты, которые говорят о его вырождении, обмирщлении, отказе от идеалов, гордыне и интригах. Защита далека от намерения слепо и бездумно превозносить тамплиеров и не собирается полемизировать с обвинителем по тем пунктам, где документы и источники свидетельствуют не в пользу ордена. Однако мы настаиваем, чтобы факты не выхватывались изолированно, но тщательно рассматривались на том политическом и общественном фоне, на каком они проявлялись.
История Иерусалимского королевства относится к самым запутанным и неясным периодам прошлого. При изучении этой эпохи создается впечатление, будто мы склоняемся над бурлящим котлом страстей, интриг, жажды славы и корысти, противоестественных амбиций и хитроумных политико-династических комбинаций. Тамплиеры, ставшие силой, насчитывающей почти двадцать тысяч воинов, не могли стоять в стороне и бесстрастно смотреть на события, от которых зависели не только их престиж и доходы, как утверждал обвинитель, но и само существование. Они были вынуждены вмешиваться в большую политику. Однако, Высокий суд, мы хотим отметить, что тамплиеры участвовали в каждой решающей битве, делили с крестоносцами все невзгоды этой грандиозной, длящейся целых два столетия баталии, — плен, смерть, долгие осады, марши через пустыни, раны и болезни. Крестоносцы приходили и уходили, а ошибки их военных походов падали на плечи тех, кто, подобно тамплиерам, решил удерживаться до конца на этом клочке завоеванной земли. И это, Высокий суд, необходимый комментарий для понимания проблем ордена и его политики.
В 1187 году Саладин{184} отвоевывает у крестоносцев Иерусалим. С той поры королевство надолго остается без столицы. Через два года начинается III крестовый поход. Три великих европейских суверена могли бы изменить ситуацию к лучшему, однако этого не произошло. Слепая случайность — гибель в водах реки — убирает Фридриха Барбароссу. Ричард Львиное Сердце{185} с самого начала соперничает с Филиппом Августом{186}. Узнав, что французский король платит своим рыцарям по три золотых, Ричард продает тамплиерам Кипр и объявляет, что каждый, кто встанет под его знамена, будет получать четыре.
Результат: Филипп Август прекращает участие в походе. Но хуже всего, что, несмотря на ходатайство Саладина, переданное при посредничестве ордена (потом на подобных фактах будет состряпано обвинение, будто тамплиеры поддерживали добрые отношения и даже вступали в сговор с мусульманами), он приказывает перебить две тысячи семьсот пленных мусульман, что вызывает ответное избиение франкских пленников. Невзирая на все это, тамплиеры составляют авангард неудачного похода, из участников которого внезапно выходит также и Ричард Львиное Сердце, получивший известие, что его младший брат принц Джон (будущий Иоанн Безземельный{187}) захватил английский трон. Ричард покидает Палестину в орденском плаще тамплиеров и на их корабле.
Во втором десятилетии XIII века скверная ситуация Иерусалимского королевства еще более ухудшается из-за нашествия монголов. Папа Гонорий III{188} склоняет немецкого императора Фридриха II к браку с наследницей иерусалимского трона Изабеллой, дочерью Иоанна де Бриенна{189}. Император с алчностью хватает брошенное ему яблоко, принуждает короля бежать, сам же заключает соглашение с египетским султаном{190}, за что папа отлучает его от Церкви.
Кстати, отметим, что традиционная политика тамплиеров основывалась на совершенно противоположных предпосылках, а именно на сохранении возможно более добрых отношений с султаном Дамаска, что давало неплохие результаты и являло собой реализацию разумного принципа использования разногласий в лагере противников. На основании договора императора с султаном удается вернуть Иерусалим, в котором Фридрих беззаконно и самозванно провозглашает себя королем. Столица наконец-то снова в руках христиан; казалось бы, есть повод для радости и гордости. Но оказывается — между императором и султаном на этот счет был тайный договор, — Иерусалим нельзя ни укреплять, ни защищать. Весь квартал, занятый тамплиерами, которые с самого начала были противниками отлученного от Церкви государя, перешел к мусульманам, и вдобавок император подарил им то, чем не владел, а именно крепости ордена — Сафет, Торон, Газу, Дарум, Крак и Монреаль. Но и это не все. Сам Фридрих занял орденский замок Шато-Пелерин.
Нет ничего удивительного, Высокий суд, в том, что тамплиеры пришли в ярость. Они дали знать императору, что, если он не уберется из Палестины, «они его запрут в таком месте, откуда ему уже никогда не выйти». Встревоженный восстанием гвельфов, Фридрих отправляется в Европу, передав власть и попечение над королевством хорошо нам известным рыцарям-крестоносцам, которые чрезвычайно враждебно относились к тамплиерам. И уже из Европы Фридрих начинает клеветническую кампанию против ордена, посмевшего противиться его воле. Повторяется старое и уже опробованное обвинение, дискредитирующее тамплиеров в глазах христиан: они-де вступают в сговор с иноверцами. Однако сам император с присущим ему цинизмом перенимает восточные обычаи и остается в хороших отношениях с султаном Дамаска. При своем дворе Фридрих принимает послов египетского султана и даже представителя исмаилитской секты ассасинов{191}, которые, вероятней всего, по его наущению предательски убили его противника — герцога Людвига Баварского.
И наконец, крестовый поход Людовика IX в 1248 году. На сей раз была надежда на сотрудничество крестоносцев с местным рыцарством. В пользу этого говорили беспристрастность предводителя похода и его многообразные и добрые отношения с тамплиерами. Но, увы, военные планы разрабатывались в Европе без всякого учета местных условий. Опять вопреки советам тамплиеров был предпринят безнадежный поход на Египет. И хотя орден был против этого, его рыцари составляют авангард крестоносного войска. Командует им королевский брат Робер д’Артуа{192}. Нил разделил армию на две части. Вопреки настояниям опытных тамплиеров Робер д’Артуа не ждет подхода остальных сил и после блистательной и стремительной победы над турками движется в глубь страны. Однако в узких улочках города Мансура крестоносцев поджидает со своими мамелюками{193} эмир Бейбарс. С крыш и из-за баррикад сыплются стрелы и камни. Запертые в ловушке, нашпигованные, как ежи, стрелами, крестоносцы понесли сокрушительное поражение. Контратака эмира ставит королевскую армию в безнадежное положение; цинга, голод, рвы, полные трупов, вынуждают Людовика сложить оружие. Потом последует плен, из которого больной глава крестового похода будет выкуплен за фантастическую сумму в пятьсот тысяч фунтов.
Тамплиеры, прекрасно отдавая себе отчет в совершенных политических ошибках, в которых не было их вины, вступили в переговоры с Дамаском. Узнав об этом, Людовик IX применяет суровые дисциплинарные меры, в частности смещает Великого магистра ордена и приговаривает к изгнанию тех, кто пытался без его ведома договориться с султаном Дамаска.
Высокий суд, эти три обособленных, но весьма существенных эпизода ярко иллюстрируют состояние постоянной угрозы, висящей над тамплиерами, растущее непонимание, многочисленные унижения и непрестанно плетущуюся паутину интриг, в которой они все безнадежней запутываются.
Единственным утешением была неизменная благосклонность пап, которые в многочисленных спорах всегда выступали на их стороне. Но в конце концов они утрачивают и эту поддержку.
В 1263 году маршал тамплиеров Этьен де Сиссе был вызван в Рим и там лишен своих полномочий. Если верить хронисту Жерару де Монреалю, причиной тому был нашумевший любовный скандал — ставшее явным соперничество за благосклонность некой прекрасной дамы из Акры.
Последний акт драмы начался 5 апреля 1291 года в этом же городе. Акра — порт и уже два с половиной месяца обороняется от мусульман. Ситуация для крестоносцев складывается безнадежная. Тамплиеры легко могли покинуть крепость, однако часть монахов-рыцарей вместе с Великим магистром ордена Гийомом де Божё остаются в ней и сражаются до конца. Мусульмане идут на штурм и овладевают Акрой. Королевства крестоносцев больше не существует.
Высокий суд, после этого несколько затянувшегося, но необходимого вступления защита переходит к сути дела, а именно к процессу, возбужденному против тамплиеров (во главе которых стоял Великий магистр Жак де Моле) внуком Людовика Святого, французским королем Филиппом IV Красивым{194}. Его правлению твердой руки свойствен прямо-таки современный этатизм, и у историков он совершенно справедливо считается прототипом европейского абсолютного монарха. Многочисленные войны, которые он вел, истощили государственную казну. Царствование его отмечено рядом глубоких экономических кризисов. Он пребывает в острейшем конфликте с папством чуть ли не с первых дней своего правления, и закончился этот конфликт, как известно, авиньонским пленением пап. Все эти элементы политики Филиппа Красивого сыграли решающую роль в процессе тамплиеров.
Процесс этот, Высокий суд, был возбужден, чтобы убрать из государства не зависящую от него автономную силу. Он был возбужден, чтобы — и мы без колебаний употребляем это слово — ограбить орден, присвоить его богатства. И, наконец, он был возбужден, чтобы тамплиеры, представляющие собой третью и притом международную силу, не сыграли в борьбе короля с папством роль союзника римского понтифика. Мы постараемся доказать, что обвинения, выдвинутые против ордена, обвинения религиозного, морального и идеологического характера, были всего лишь дымовой завесой, которая скрывала политические мотивы этой операции.
Несмотря на утрату владений в Иерусалимском королевстве, орден представлял собой силу, с которой вынужден был считаться каждый разумно мыслящий суверен. Двадцать тысяч вооруженных тамплиеров могли решить исход не только сражения, но и войны.
Их владения и замки находились как во Франции, так и в Италии, на Сицилии, в Португалии, Кастилии, Арагоне, Англии, Германии, Чехии, Венгрии и даже в Польше, где у них имелись два командорства и где они оружием поддержали Хенрика Благочестивого{195} в битве под Легницей. Особенно важное значение имели Кипр как стратегический центр и плацдарм для экспедиций на Восток и Париж как политический центр.
В столице Франции окруженный стенами квартал тамплиеров был поистине городом в городе с особой юрисдикцией, администрацией и правом убежища. Отношение Филиппа Красивого к папству совершенно ясно и лишено каких бы то ни было тонкостей. На буллы, которые пролетают над головой «нашего возлюбленного сына», на все эти убеждающие «Ausculta fili»{196} он смотрит как на диковинных птиц из давно ушедшей эпохи. Ультиматум Римского собора 1302 года имел следствием лишь созыв королем Генеральных Штатов, которые «от имени нации» будут одобрять его политику. Что значит теория двух мечей{197} для того, кто верит только в один — в тот, который он держит в руке? В ответ на отлучение его Бонифацием VIII от Церкви Филипп посылает в Италию своего приспешника Ногаре{198} с приказом силой доставить папу во Францию.
Каково было отношение тамплиеров к Филиппу? Обвинитель сказал: существует без счету примеров того, что отставные офицеры (так можно определить положение ордена после падения Иерусалимского королевства) любят устраивать заговоры. Меж тем факты свидетельствуют об их далеко идущей лояльности по отношению к французскому монарху, более того, финансово, причем в весьма крупных размерах, они поддерживают все его начинания. Ничто не предвещает конфликта, нет никаких тревожных сигналов, однако среди ближайших советников короля зреет план атаки. В том самом году, когда король объявляет о своей «искренней и исключительной привязанности» к ордену тамплиеров, подворачивается необходимый повод для того, чтобы начать дело. Высокий суд, очевидно догадывается, что мы имеем в виду донос.
В начале 1305 г. некий флорентиец по имени Ноффо Деи (кстати сказать, уголовный преступник) дает в тюрьме показания, обвиняющие тамплиеров в отступничестве и дурных нравах. Кроме того, король лихорадочно собирает информацию от исключенных из ордена братьев. На замки и дома тамплиеров надвигается армия шпионов.
В это же самое время, но без всякой связи с доносами новый папа Климент V{199} предлагает объединить ордены тамплиеров и госпитальеров{200}. Речь идет о том, чтобы объединить силы перед новым крестовым походом, который все откладывался, откладывался да так и не состоялся. Великий магистр Жак де Моле отвергает это предложение. Можно догадываться, что решающим мотивом была не только гордыня, но и трудности с согласованием разных уставов. И это его решение будет иметь трагические последствия.
Высокий суд, если внимательно приглядеться к процессу, возбужденному против тамплиеров, становится заметно, что Филиппом Красивым двигал отнюдь не только холодный расчет — в его отношении к ордену просматривается элемент подлинной страсти. Разумеется, это психологический момент, но тем не менее имеющий определенное значение. Попытаемся его объяснить.
Итак, в начале 1306 года после третьей девальвации парижский le petit peuple[80] возмутился. Манифестации принимают такие масштабы, что король вместе с семьей вынужден укрыться в крепости тамплиеров, знаменитой Tourde Temple[81], где выдерживает унизительную осаду «черни». Правда, уже через несколько дней предводители бунта висели на воротах Парижа, но привкус поражения был горьким. Ничто так не унижает монарха, как чувство благодарности. Особенно к тем, кого вскорости намереваешься объявить преступниками. В этом же году Филипп Красивый проводит операцию, которая была чем-то наподобие маневров перед процессом над тамплиерами. Объектом операции стал беззащитный народ — евреи, чье имущество было конфисковано, а их самих после зверских пыток приговорили к изгнанию.
Поделиться книгой: