Помоги проекту - поделись книгой:
Распаленные возможностью все-таки заполучить в передачу сенсацию, сломив нерешительность Дурова, телевизионщики продолжали горячо его уговаривать. Дуров мямлил, что ему стыдно, неловко признаться в том, кто его партнерша.
– А кто, кто? – жадно допытывались те. – Что? Очень известная фамилия?
– Да у нее даже не фамилия, – смущался Дуров. – Потом она очень застенчива, она будет бояться камер, людей, софитов!
– Да? Значит, она не актриса?
– Да какое там, совсем наоборот, хотя… в какой-то степени…
– Ну кто же это, кто, как ее фамилия? – уже пуская слюни от предвкушения сенсации, спрашивали на том конце провода.
– Да говорю вам, нет у нее фамилии, – с мукой выдавливал Дуров из себя признание.
– Как нет, а как же?
– Ну… у нее только кличка, – «раскалывается» наконец знаменитый артист, а Райхельгауз уже носится по кабинету, зажав рот руками и из последних сил пытаясь подавить хохот, рвущийся наружу.
В конце концов Дуров признается, что эта сексуальная связь слишком необычна даже для такой передачи, как «Про это», потому что его сексуальной партнершей является… коза. Молоденькая такая, беленькая козочка, которая не привыкла, мол, к такому повышенному вниманию и будет пугаться людей и осветительных приборов. И это – основное, что его останавливает и заставляет отказаться от съемки. Что сам он, мол, уже не против, уже почти согласился, но вот коза… Как она себя поведет… не знаю, не знаю. Может даже сорвать съемку, и что тогда? Все окажутся в глупом положении.
Самое поразительное в этой истории то, что представители передачи «Про это» только в первые десять секунд подозревали, что их разыгрывают, говорили: «Да бросьте! Да ладно! Ну зачем вы с нами так?» – а потом все-таки поверили! Уж очень, видно, хотелось поверить, потому что в широкой палитре сексуальных отношений, освещаемых ими, не хватало все-таки одного штриха, одной необычной краски – зоофилии. А уж то, что в ней замешан такой артист, как Дуров, вероятно, заставило бы рейтинг передачи сильно подскочить. Действительно, кого сейчас удивишь гомосексуалистами или лесбиянками? А вот с козой! Очень, очень любопытно!
Думается, что Дуров живет сегодняшним днем. И еще немного – завтрашним. Это очень правильно, так как то, что ты говоришь или делаешь сейчас, – уже через секунду становится прошлым, на которое оглядываться или тосковать по которому – непродуктивно и не совсем по-мужски. Необаятельная, плаксивая тоска по ушедшей молодости (как у иных драматургов, которые на этом строят свои пьесы) не для Дурова. Сейчас и только сейчас – реакция, поступок, речь. Потом можно оценить, сделать выводы, но не тосковать ни в коем случае. Что ему тосковать-то по ушедшей молодости, когда он сейчас и молод, и подвижен, как мало кто из тридцатилетних?.. Если у него на глазах и появляются слезы, то, что называется, – по делу. Они бывают вызваны сиюминутной эмоцией по поводу того, что происходит сейчас, а не из-за какого-то эфемерного далека. Когда такое случается на сцене, то становится особенно явно, почему Дуров – артист такого масштаба, такого класса. Происходит то самое таинство искусства, в поисках которого наиболее честные молодые люди и поступают в театральные институты. Ради этого, а не ради тщеславия, потому что редко кто согласится жить годы в безвестности и получать в своем театре месячный оклад, примерно равный однодневному заработку мелкого клерка Центробанка.
Некоторые артисты ошибочно полагают, что если они заставят себя заплакать на сцене – то это уже высший пилотаж и зрители, исполненные сострадания к персонажу, тоже не смогут сдержать слез. Совместных рыданий с залом, как правило, не получается, потому что зрители начинают сострадать не столько персонажу, сколько артисту: надо же, как мучается, бедный, весь уже слезами облился! Нет, пилотаж становится действительно высшим, когда артист сдерживается, не дает волю слезам, интонации его делаются скупыми и выразительными, но видно всё – всё, что он чувствует, как преодолевает себя, и в кажущейся простоте исполнения (кинематографической простоте, когда не дай бог переиграть на крупном плане) – такой силы скрытая эмоция, что заражает зрительный зал моментально. Все сидят, не шелохнувшись, и, затаив дыхание, следят за артистом. Он их уже повел, околдовал. И когда Дуров произносит монолог все того же Льва Толстого в спектакле «Миссис Лев» (спектакль называется так странно, потому что он скорее о жене Толстого Софье Андреевне), когда стоит над ней, в который раз покончившей с собой понарошку, – он знает, что это очередной шантаж, но ему нестерпимо хочется отнестись к случившемуся серьезно. Он говорит тихо, ровно, без намека на театральность, без соответствующих голосовых модуляций, задумчиво так роняет слова; ничего с ним вроде бы и не происходит… Вот только я, стоящий рядом, вижу, как по щеке прокладывает дорожку капля, в природе которой усомниться нельзя, и понимаю – это честная работа! Без расчета на реакцию публики, без всякой надежды на взаимность, бесплатно, для себя! И, кажется, партнеры, которые это видят, должны испытывать некоторый стыд за то, что они сейчас пусты по сравнению с ним.
Другое – в жизни. Тут Дуров слез не держит. Впрочем, не совсем в жизни, т. к. тогда была очередная съемка «Белого попугая». Анекдоты сыпались один за другим, но вдруг пошел дождь, а съемка была под открытым небом, у речки. Прерывать ее не стали, и правильно, потому что возникла атмосфера чего-то теплого, уютного, домашнего. Олег Газманов взял гитару, над ним раскрыли зонт, и он запел (всего лишь под гитару) свою песню «Господа офицеры». Надо признаться, что выпито в тот день было много. Наверное, потому что холодновато было. Этим обстоятельством отчасти и объясняется слишком обостренная реакция Льва Константиновича на уже много раз слышанную песню. Когда Газманов допел до слов «ваше сердце под прицелом», из глаз Дурова обильно потекла влага, смешиваясь с каплями дождя, потому что площади зонта, раскрытого над певцом, ему, сидящему рядом, – не хватило. Он всхлипывал, как ребенок, и утирал лицо ладонями, вертикально – от глаз вниз. Нормальная, искренняя реакция, что ж тут такого… Ничего удивительного, если еще учесть, что эта песня трогает многих людей, и не только офицеров. Однако это послужило поводом для циничного глумления друзей над Дуровым, длившегося потом без малого полгода. Если Дуров начинал, как обычно, подначивать кого-то или непосредственно меня, я знал, что имею в арсенале страшное оружие, которое сведет на нет все его усилия. Я подходил к нему близко и точно так же, как и он тогда, утирая ладонями лицо, начинал дико и ненатурально выть: «Ва-а-ше сердце под прицело-о-ом». И, переходя на рыдания: «Ой, не могу я! Под прицелом, что же это такое делается!»
Более того, если по телевизору показывали Газманова, я тут же набирал номер дуровского телефона и говорил:
– Как? Ты еще не плачешь? Быстро включай второй канал.
– А что там?
– Быстро включай, не спрашивай!
Через минуту раздавался звонок уже мне:
– Сволочь! Долго это будет продолжаться?!
Апофеозом должен был стать звонок самого Газманова. Мы как-то встретились с ним снова на телевидении и я, рассказав ему все вот это про Дурова, подговорил позвонить ему домой, когда он, Газманов, будет на экране. Олег загорелся. «Двадцать первого марта, – говорит, – у меня сольный концерт по Первому каналу. Я позвоню».
Жаль, не вышло, оказалось, что как раз в этот день Дуров был в отъезде. Ну ничего, как-нибудь в другой раз и что-нибудь свеженькое. Такой вот стиль общения у нас с ним.
Когда-то я написал о нем некое эссе под названием: «
Был инсульт. Казалось бы, можно теперь себя и поберечь, тем более что врачи велели. Черта с два! Плевал он на инсульт и грозящие последствия. Пресловутое шило гонит его вперед, прямо, по той самой магистрали, которую он сам считает честной и правильной. Не подвести никого! Много тратиться – вот его стиль. Мало, в щадящем режиме – он не может, не умеет. Из последствий болезни осталось одно – потеря периферического зрения, т. е. он может видеть только прямо, а бокового зрения нет. Поэтому ему запретили водить машину. Как вы думаете, послушался он запрета? Вы правильно догадались: уже водит. Видит только прямо и водит. А может, эта потеря периферического зрения – и не потеря вовсе, а Божий Промысел? Смотреть только прямо, чувствовать, действовать прямо, говорить так же, без закулисной подлости, проясняя отношения кратчайшим путем – по прямой; может, это очень хорошо – смотреть только прямо и не распыляться по сторонам.
Вперед, Лева! Гони на своем «жигуленке» со скоростью 120 км в час! Не оглядывайся и не смотри по сторонам. Шоссе ровное, прямое, конца ему не видно, он там, где-то за горизонтом… Вперед!
Речь в честь открытия фонтана на даче у Льва Дурова
Сегодня у нас особый, знаменательный день. Мы присутствуем на торжественном открытии памятника под названием «Девушка-фонтан», или «Девушка с кувшином-2». Этот шедевр садово-парковой скульптуры – первый в череде подарков от театра «Школа современной пьесы», и он кладет начало открывающейся сегодня экспозиции под общим названием «Ненужные подарки». История таких подарков уходит корнями в далекое гастрольное прошлое. Когда артист оказывался на гастролях, допустим, в городе Челябинске и перед отлетом домой получал в подарок историю Челябинского металлургического комбината в трех томах, а в придачу к ним – еще и книгу о городе весом примерно в три кг, он понимал, что жизнь прожита не зря, и покидал город с теплым чувством, совсем немного приплатив за багаж.
Монументальная серьезность «Девушки-фонтана» никак не могла вписаться в довольно легкомысленный стиль «Школы современной пьесы». На стенах основного зала она оказалась чужеродным телом в компании ангелочков с копытцами, которые до сих пор приводят всех атеистов в злорадный экстаз, а верующих ввергают в греховное сомнение. Она не гармонировала также и с репертуаром. О легкомысленных спектаклях типа «А чой-то ты во фраке?» и говорить нечего, но даже серьезные спектакли, так называемые «спектакли не для всех», такие как «Город» или «Кремль, иди ко мне», – никак не сочетались с античной строгостью форм «Девушки-фонтана». О последнем спектакле хочется сказать особо. Название «Кремль, иди ко мне» (в постановке Бориса Мильграма), крупными буквами расположенное на фронтоне театра, является прямым призывом к правительству и президенту посетить «Школу современной пьесы». В том случае, если они не откликнутся сразу, с оперативностью МЧС, в следующем сезоне будет осуществлена постановка спектакля «Кремль, иди сюда скорее» под руководством Н.С.Михалкова, который в этом толк понимает (ассистент режиссера – Семен Миллиграмм). А если и это не возымеет действия, то режиссер Василий Грамм поставит спектакль с рабочим названием «Кремль, иди отсюда!» или же с фрондирующим – «Кремль, иди в жопу!».
Что же касается спектакля «Город», призванного в свое время привлечь внимание мэра Москвы Ю.М.Лужкова, то он своей цели достиг: городские власти со скрипом, но начали посещать «Школу современной пьесы», и стало ясно, что это начинание следует укреплять и развивать.
Так или иначе, бедная «Девушка» никак не сочеталась ни с интерьером, ни с репертуаром «Школы». Кроме того, она не работала, то есть функции фонтана не выполняла совсем. Оказалось, что девушка – не фонтан, и в конце концов ее участь была решена, она была подарена. Но в умелых руках дуровского зятя Ершова фонтан забил. Образно говоря – забил болт на равнодушие к нему «Школы современной пьесы». Таким образом «Девушка» стала первым экспонатом выставки ненужных вещей и подарков.
Следующими экспонатами станут, по слухам, неработающий кондиционер большого зала и кадка с искусственной пальмой в лепрозории для прокаженных курящих. Пальма – это своеобразная скульптурная композиция, олицетворяющая собой истерические вопли Минздрава о вреде курения. Ее скукоженные пыльные листья и ствол, похожий на почерневший палец кочегара, скрюченный в последнем предсмертном усилии, – по замыслу дизайнера Райхельгауза должны напоминать курящим о бренности их жизни. Но в умелых руках курящих Ершова и Дуровой этот экспонат способен превратиться в нормальное, жизнестойкое растение. Вымыть листья, распрямить ствол, полить водичкой из соседнего фонтана-девушки – и пальма вновь оживет в курящем доме Дуровых и перестанет служить наглядной агитацией американского образа жизни и «их» пропагандистских идей, проводником которых является в России Иосиф Райхельгауз.
Что же касается неработающего кондиционера, то его не коснутся умелые руки династии Дуровых, потому что он будет одним из фигурантов группы химер, которые вскоре продолжат экспозицию. Группа химер будет состоять из четырех любимых партнерш Дурова по спектаклям и одного кондиционера. И лепиться будет, соответственно, – с натуры. Талызина будет олицетворять собою химеру под названием «Бескорыстие», Алферова – химеру под названием «Красота», причем, не просто «красота», а красота вообще, красота, которую пасет мир… надо полагать, мир журналистов. Татьяна Васильева, по нашим сведениям, позирует сейчас для скульптуры, которая будет называться либо «Опера», либо «Любовь Иосифа» (Никас Сафронов, который теперь еще и лепит, пока не решил окончательно).
Существует красивая легенда, согласно которой Иосиф спал в оливковой роще. И пока он спал, его возлюбленная сбежала в оперу. Иосиф плакал, долго звал ее обратно, и она вернулась, поняв, что была неправа. Ведь она сбежала в оперу изображать Марию Каллас. Это был дерзкий поступок, так как возлюбленной Иосифа спеть что-либо из репертуара Каллас было все равно, что ему самому выкурить сигарету «Дымок». Поэтому она там только разговаривала. Вскоре она осознала, что ее вокал Иосиф не только простит, но даже горячо одобрит. И тогда она вернулась. Они жили вместе долго и счастливо, до сих пор не умерли в один день и даже не собираются. Так гласит легенда. А химера, изображающая «Любовь Иосифа», как и все остальные, будет вскоре украшать северную часть архитектурного ансамбля дачи Дуровых. Античные и нотр-дамские мотивы будут органично вплетаться в орнамент русской избы первой половины XXI века.
И наконец, четвертая химера воспроизводится с натурщицы Ольги Аросевой и будет называться просто, но со значением – «Антреприза». Ну а что касается пятого участника композиции – кондиционера, то, как уже сказано, его чинить не будут, а покажут в качестве одной из химер, символизирующей человеколюбие. Так она и будет называться. Впрочем, она может называться и «Мизантропия», художник еще не решил.
Также, по нашим сведениям, З.Церетели завершает работу над композицией «Отдыхающий фавн (натурщик Райхельгауз) и резвящийся сатир (натурщик Журбин)». Композиция должна была занять место на одной из площадей Петербурга, но говорят, что В.В.Путин запретил снос Исаакиевского собора, и поэтому «Отдыхающий фавн и резвящийся сатир» вскоре займут подобающее им место, украсив собой крышу дуровского особняка.
Но «Девушка-фонтан» навсегда останется в наших сердцах первой ласточкой парковой скульптуры садово-огородного товарищества «Актер». «Девушка-фонтан», она же «Девушка с кувшином-2» при наличии соответствующего реквизита легко трансформируется в «Девочку с персиком-2» или в «Девушку с веслом-2». Поэтому мы горячо приветствуем открытие этого универсального творения неизвестного мастера и желаем ему долгой, плодотворной деятельности на ниве орошения дуровского дачного участка. Ура!
Словарь
К 50-летию Льва Дурова был составлен краткий словарь, состоящий из слов, выражений и словесных оборотов, наиболее правильно отвечающих смыслу и сути и юбилея, и самого юбиляра. Сегодня этот словарь, естественно, расширен и представляет собой компактный и чрезвычайно удобный в употреблении путеводитель по жизни и творчеству Дурова.
Составителей словаря цифра юбилея, мягко говоря, не пугает. Цифры – цифрами, будь то 50, 70 или 100, но суть юбиляра остается неизменной, и образ жизни – тоже. Если учесть, что известный американский актер Чарльз Бронсон в возрасте семидесяти одного года, после того как его машину нагло подрезал джип, набитый молодыми хулиганами, спокойно вышел из машины и первым же ударом распластал по асфальту самого нахального, а потом его едва оттащили от остальных; если вспомнить, что пару лет назад наш юбиляр вынужден был вступить у себя на даче в контакт с отморозками из соседнего села и через несколько минут неконструктивного диалога, во время которого они никак не могли прийти к консенсусу, один из них уже лежал молча на проселочной дороге, а других наш юбиляр разогнал железным ломом с пугающей легкостью, которой мог бы позавидовать не только Ч.Бронсон, но и Брюс Ли, – так вот, если учесть все вышесказанное, то цифра «70» читается сегодня только радостно. И словарь начинается с соответствующего слова.
Дуролом – рабочее орудие юбиляра, т. е. тот самый железный лом, с помощью которого он разгоняет нежелательный контингент, вторгшийся на его территорию с агрессивными намерениями. В народе существует справедливая поговорка, предостерегающая желающих ввязаться в прямой конфликт с юбиляром: «Против дуролома нет приема». Против лома нет приема, кроме лома, – это понятно, а против дуролома – нет вообще.
Дурость – это слово сегодня читается как «радость» и является его синонимом. Например: «Я сегодня испытываю безграничную дурость» и т. д. Так же, как и дурно – на сегодняшний день означает – «хорошо». Например, комплимент для женщин: «Как дурно ты выглядишь сегодня», или «Как же ты подурнела». Соответственно дурнушка сегодня – красавица.
Одуреть – влюбиться в Дурова, точно так же, как «окоченеть» – влюбиться в… сами понимаете.
Совсем одуреть – выйти за него замуж. Полудурок – любой родственник его в 1-м поколении.
Дурында – машина Дурова.
Дуремар – хороший человек. Продавец лечебных пиявок, нормализующих артериальное давление юбиляра, которое иногда повышается из-за слишком чуткого восприятия фактов, на поверку оказывающихся пустяками. Или, если речь зашла о медицине, процедура – медсестра, услугами которой временами он пользуется.
Дурачиться – репетировать с Дуровым.
БАНДуристы – блатные друзья его лефортовского детства.
Дурдом – Театр на Малой Бронной.
Дурдом-2 – театр «Школа современной пьесы».
Обдурить – обмануть Льва Константиновича, что, впрочем, чревато тяжелыми последствиями (см. слово «дуролом»).
Дурища – любая знакомая Льва Константиновича весом более 100 кг.
Дурачье – все присутствующие на сегодняшнем торжестве.
Дуршлаг – аншлаг на любом спектакле с его участием.
Гондурас – единственное, пожалуй, что Дурова сегодня совершенно не волнует.
Дурново – поместье, усадьба, имение, а попросту – дача Льва Константиновича.
Гнать дурку – участвовать в телепередаче «Белый попугай».
Дурачок – сжатая в кулак рука Льва Константиновича.
Дина Дурбин – американская киноактриса, не имеющая к Дурову ни малейшего отношения.
Дурошлепы – домашние тапочки Льва Константиновича.
Дурочка – дочь его. Дурашка – внучка Дурова. Дурачок – внук.
Нашел, перечитал. Написал, когда ему исполнилось 50 лет. Было давно. Оказалось актуальным и сегодня.
Обзор центральных газет
Под таким заголовком буржуазная пресса комментирует предстоящую встречу за круглым столом двух бывших киноактеров, а ныне известных политических деятелей – Л.Дурова и Р.Рейгана. Президент США будет пытаться переубедить в открытой дискуссии Л.Дурова в чем бы то ни было. Позор и политическое банкротство неминуемо ожидают заокеанского демагога перед лицом первого говоруна нашей Родины.
На полях страны началась уборка озимых и гниение яровых. «Ударным трудом отметим юбилей лучшего друга крестьян и механизаторов!» – с таким лозунгом заступили на трудовую вахту артисты нескольких московских театров, а также антреприз. Шестьдесят три спектакля намолотила в прошлом сезоне ударница И.Алферова, а ветеран труда, выдающийся мастер сцены О.Аросева скопила вот уже 21 спектакль в счет следующего квартала.
Сотрудниками отделения физики элементарных частиц НИИ-Дур-Льва имени Моцарта разработана и осуществлена модель вечного двигателя, которая повадками, ужимками и прыжками напоминает народного артиста Атлантиды (или СССР) Л.Дурова.
Наш специальный корреспондент в Каракумах М.Швыдкой, отдыхающий там от «Культурных революций» и убежденный в том, что и в пустыне «жизнь прекрасна», смахивая с плеча очередного скорпиона и отматывая с ноги королевскую кобру, сообщает: «Вчера со стапелей Каракумского судостроительного комплекса имени «Титаника» сошел мощный сухогруз «Лев Дуров» водкоизмещением 25 тыс. тонн. Украшенный флагами и транспарантами сухогруз «Лев Дуров» отправился в свой первый рейс на верблюдах в сторону Бермудского треугольника».
Про Райхельгауза и его книгу
Даря мне свою книгу «Не верю», И.Л. написал нижеследующие стихи: «Володя, помнишь ли то лето, когда “Марусю” мне читал?» Итак… «Володя, помнишь ли… Тебе дарю я книжку эту, как графоману – графоман». На рифму «читал – графоман» вряд ли отважился бы даже автор песен И.Николаев. По своей художественной непринужденности она не уступает таким вершинам рифмообразования, как, допустим, «Ты целуй меня
Кстати, из главы «Как я готовил президентское послание» нам наконец становится ясно, кому мы обязаны спасением демократии в нашей стране. Той самой демократии, о которой демократ же Герцен неожиданно высказался так: «В демократии страшная мощь разрушения, но как примется создавать, она теряется в ученических опытах, политических этюдах». Золотые слова, под которыми подписался бы сегодня любой член КПРФ (бывшей ВКП(б), бывшей РСДРП, бывшей КПСС и т. д.). И, таким образом, мы имеем сегодня ту демократию, о которой в 1996 году позаботился Райхельгауз. С тех пор он является общим «любимцем» не только КПРФ, но и общества «Память», скинхедов, всей редколлегии газеты «Завтра» и еще нескольких общественно-политических организаций, для которых сама его фамилия звучит волшебной музыкой (как и для любого антисемита).
В книге есть и пассаж про фамилию, и ответ – почему он ее не сменил на псевдоним. (О псевдонимах тоже имеется очень смешная глава.) В общем потому, что Иосиф – человек отважный. Он верит в свои силы и не верит в реальную силу своих недоброжелателей. Книга так и называется – «Не верю». Но она не об этом. Он все-таки верит в некоторые вещи, даже слегка стесняясь своей веры. В книжке это угадывается и только придает ей тонкий флер, легкий осенний привкус любви и печали, тщательно замаскированный шутками и байками. Я, в свою очередь, верю в то, что он верит. Ну, например, в то, что его может взволновать воспоминание о запахе сирени на Приморском бульваре в Одессе. В то, что иронией и шуткой (иногда даже цинизмом) можно и нужно прикрывать все, что любишь и от чего способен заплакать. Он верит в то, что детство нельзя забыть. То самое, о котором поэт сказал: «Детство в солнечной пыли». Верит в то, что тонкая, невесомая, неосязаемая вуаль этого самого детства все равно защищает и сохраняет твое нынешнее лицо, на котором черты детства уже давно не проступают, но проявляются, тем не менее, в поведении, в озорстве, игре, розыгрыше… Иосиф твердо верит в то, что курить не только вредно, но и противно для всех окружающих, поэтому вы удивитесь, найдя в книге не одну фотографию автора с сигаретой, и вам трудно будет поверить, что он только держит ее в руке. Райхельгауз верит в хорошие стихи, знает их наизусть десятками и не верит в их правильное воздействие на широкие народные массы. Но зато он верит в их воздействие на себя; в то, что хорошие стихи шлифуют ум, вкус и чувство, если они у тебя вообще есть. Он безусловно верит в талант и в то, что талант не должен вести себя как талант, а скромность и недовольство собой талант только укрепляют. Верит и в то, что самоирония – превосходное и сильное лекарство против некоторых типичных патологий творческих людей. И, наконец, в то, что компания в театре – это гораздо лучше, чем коллектив.
Он всегда пытался создать не театр, а компанию, компанию людей, которые с видимой легкостью, без творческих потуг, мучительных поисков и трудового пыхтения, а как бы резвяся и играя (но как бы!), пытаются существовать в искусстве. В этом театре – компания. На страницах этой книги – тоже.
Некролог-1
Еще раз про Райхельгауза (к его юбилею)
Сегодня 12 июня 1997 года. Москва прощается с детством И.Райхельгауза. В траурном убранстве стены «Школы современной пьесы». Светлая память о детстве Иосифа навсегда сохранится в наших сердцах. Его детство было трудным, но веселым. Где только ни формировался характер этого в меру упитанного, не по годам развитого одесского мальчугана: и на Таганке, и в Театре имени Станиславского, и в Театре Советской тогда Армии, с кем только ни рос и ни мужали он и его талант. Но окончательная закалка характера произошла в театре «Современник», среди, если так можно выразиться, волчат этого театра. И в конечном итоге, «крутой маршрут» этого простого паренька с нелегкой судьбой завершился на Трубной площади – в театре, который он сам организовал и в котором назначил себя главным режиссером. К слову сказать, он назвал свой театр «Школой» именно потому, что не хотел расставаться с детством. Поэтому, если во всех серьезных театрах кончается работа и начинается отпуск, то в этом театре – кончаются уроки и начинаются школьные каникулы.
Что же касается аббревиатуры «Школа современной пьесы», то хочу обратить ваше внимание на то, что она звучит как «Ша-Эс-Пэ», что расшифровывается вполне по-одесски: «Ша! Совместное предприятие с Мариной Дружининой начинает работать!» И действительно – заработало! Дитя одесского Привоза, он вошел в наши новые рыночные отношения как в свои старые, как к себе домой. Поэтому мы не можем сегодня не вспомнить его родителей и их решающее влияние на формирование его характера, не можем не сказать о них несколько теплых слов. От отца парубок унаследовал… (Сразу хочу сказать, что парубок – это не оговорка. Так мы его называем вполне осмысленно, ибо он до сих пор по-украински разговаривает гораздо лучше, чем, скажем, на иврите.) Так вот, от отца он унаследовал твердость, поистине военную решительность и работоспособность. От мамы – все остальное. Поэтому особое значение, особый смысл мы придаем сегодня известной русской поговорке: «Мы вам всем еще покажем Йоськину мать».
Как и у каждого ребенка, у Иосифа в детстве были любимые игры, любимые, так сказать, забавы. Например, в своих спектаклях он почти всегда мучает людей и птиц. О людях – позже, но среди птиц он отдает предпочтение почему-то чайкам. Кто-то в детстве издевается над кошками, кто – над лягушками, а наш хлопец неравнодушен к чайкам. Все помнят, как подстрелили чайку в финале спектакля «А чой-то ты во фраке?», хотя могли бы этого не делать. Теперь он собирается застрелить другую чайку с помощью Треплева в следующем своем спектакле. Вообще, надо сказать, самой любимой игрой бедового мальчишки всегда был театр. Если кто думает, что он всем этим занимается серьезно, тот просто ничего не смыслит в детской психологии… или психиатрии. Другой любимой забавой пытливого мальчугана была игра под названием «Опусти артиста». Сделать из артиста идиота, из народной легенды – горохового шута – одно из любимейших занятий озорного паренька. В области детской психиатрии это называется «склонность к садизму». Птицу чайку мы уже упоминали. Но заставлять пожилых, солидных народных артистов танцевать и петь, в то время как они этого никогда не умели, может только мальчик с психическими отклонениями.
Так, например, он со своим вокальным приспешником Тулесом сумел убедить выдающегося артиста Петренко в том, что он является певцом, в каковой иллюзии артист Петренко и пребывает до сих пор, странствуя по СНГ с оселедцем на макушке некогда неглупой головы и в сопровождении кобзаря, точно так же полагающего, что, он умеет играть на кобзе. А Людмилу Марковну Гурченко им удалось ненадолго убедить в том, что, до того как она переступила порог этого театра, она не умела петь вообще и ей, для того чтобы стать, наконец, артисткой – в свои 60 неполных лет, – надо переучиваться. Да что там! В свою вокальную звезду поверили даже Виторган и Дуров, до этого не питавшие на этот счет никаких иллюзий. Что же эти бедные люди будут делать дальше, когда вновь обнаружат, что петь не умеют, а только хотят? Думать, что их обманули и бросили.
А что Райхельгауз сделал с легендой советского кинематографа Татьяной Самойловой, недавней выпускницей Щукинского театрального училища, получившей наконец диплом из рук самого ректора, который все-таки постарше ее – года на три! Иосиф пытался не дать ей остаться в народной памяти героиней фильма «Летят журавли» и Анной Карениной. Он сумел убедить ее, что поезд Анны Карениной давно ушел, а журавли давно не летают. Он уверил бедную женщину, что единственное, чем она может блеснуть на закате карьеры, это образ тети Сони – слепо-глухо-немой полоумной старухи еврейского происхождения, по сравнению с которой вся знаменитая Стена Плача в Израиле выглядит Стеной Смеха. В конечном итоге на роль старухи был назначен автор этого некролога, и с тех пор наш парубок с нескрываемым удовольствием всякий раз наблюдает, как этот артист надевает зимнее пальто, закутывается пуховыми платками и в валенках идет в зал, средняя температура которого никогда не опускается ниже 28° по Цельсию.
Мы не можем обойти вниманием и любимую игру детей послевоенного поколения – игру в войну. Эта игра не прошла и мимо мальчика Йоси. Он годами играл в войну с «Высшей школой издательства», с некоторыми журналистами и журналистками, и неизменно побеждал, хотя, учитывая разницу в весовых категориях, противники в этих поединках были заранее обречены.
Ну что еще… Как и все в детстве, Иосиф любил и любит строить домики. Например, он практически своими руками, с помощью папы, построил домик под Загорском. Когда строить стало уже решительно нечего, он решил покинуть этот насиженный ареал и начать строить в другом месте, так как строительство – по-прежнему одна из основных забав трудолюбивого ребенка.
В результате детские наклонности Райхельгауза развились в его, так сказать, неповторимый стиль, в его творческий, позвольте так выразиться, почерк. Поэтому название этого текста – «Некролог» – весьма условно. Его детство осталось при нем, оно всегда с ним. Выросли только масштабы издевательства. Если прежде все ограничивалось скрытым презрением к артистам и шутливым глумлением над классикой («А чой-то ты во фраке?»), то в последние годы одесский парубок просто распоясался, что привело к созданию акунинской «Чайки», а потом и вовсе оперетты с тем же названием. Мы уже не говорим о том, что он замахнулся и на Грибоедова в спектакле «Русское горе». Можно было бы отметить, что, мол, по мотивам Чехова и Грибоедова, но, подумав, – нельзя, ибо мотивы настолько далеки от оригинала, что сразу обречены были превратиться в песни.
Однако детство Иосифа, его корни часто приводят к успеху театра и к тому, что интерес к нему не ослабевает. Так что и некролог у нас вовсе не грустный, а скорее, оптимистичный.
Про Константина Певзнера
Человек грузинского лета
Нет, право, ведь есть же человек дождя (это не обязательно что-то тоскливое и сырое, но все равно знаете, как-то…), отчего же не быть человеку грузинского лета, его антиподу? И это он, пожилой мальчишка, всегда готовый к шалости, заводной и смешливый, иногда вдруг спохватывающийся и вспоминающий, что, мол, стоп! он же дядя, – и на некоторое время опять становящийся взрослым (или исполняющий роль взрослого). Этот замечательный, чуткий и нежный музыкант – талантливый, но ленивый мальчишка; этот, несмотря на внешнюю импозантность и респектабельность, товарищ равных ему по возрасту пацанов-хулиганов; этот мой всегда юный друг Константин Григорьевич Певзнер, среди своих – Котик, о нем и пойдет речь.
Однажды я решил максимально выразить свою приязнь к нему, проявив при этом такт милиционера из старого анекдота, который на похоронах своего капитана, когда заиграла музыка, пригласил вдову на танец. Вот и я тоже, весь обуреваемый чувствами, переполняемый желанием сказать ему что-то совсем хорошее, но не банальное, заявил: «Котик, вот если бы вы, не дай бог, конечно (хоть на это у меня, болвана, хватило ума!), сейчас умерли, вы не представляете себе, сколько людей собрали бы похороны, сколько бы шло за гробом!» Столь кудряво я хотел выразить простейшую мысль о том, что его любит огромное количество людей. В ту пору в нашей с ним жизни было много озорного и смешного, но чтобы он хохотал так – я не слышал ни до, ни после. Он утирал слезы, бил себя по коленям, все никак не мог остановиться и всем подходящим к нему говорил: «Ты представляешь, что он сказал!» – и передавал мой свинцовый комплимент уже в своей неповторимой манере. А знаете, почему? Потому что для большинства из нас вопрос «я и смерть» – очень серьезен, ибо мы вообще относимся к себе с неприличной серьезностью, а вот относиться, по крайней мере в этом вопросе, к себе так, как он, может только истинный аристократ.
Забавно, кстати, как этот аристократ проходил в любую гостиницу или ресторан. Всем нашим швейцарам, бывшим доблестным рыцарям государственной безопасности, даже в голову не могло прийти его остановить – его, величаво и царственно плывущего мимо них в вестибюль. Он шествовал так, что, наверное, в их бедных, не осененных воображением мозгах вяло крутились лишь две мысли. Небогатый у них был выбор: либо, поклонившись в пояс, спросить, куда, мол, барин изволит следовать, либо, что предпочтительнее: «Дозвольте ручку поцеловать».
Леониду Осиповичу Утесову – 80. В первой половине дня мы идем его поздравлять. «Мы» – это наш герой Певзнер, который в это время фактически возглавляет оркестр Утесова, хотя номинально является его музыкальным руководителем, конферансье Вацлав Скраубе и я, который одновременно работает в Московском ТЮЗе и является солистом оркестра, исполняя с ним свои песни (опять же с легкой руки Певзнера, потому что если бы не он, не его инициатива, я бы так никогда и не решился на это совмещение).
Мы идем к Утесову, который всегда с почтением относился к своим юбилеям, и иногда это выглядело по-детски трогательно. Вот и сегодня он, оказывается, встал раньше всех в доме, тихонько оделся, прикрыл за собой дверь так, чтобы не щелкнул замок, и неслышно (как ребенок утром, затаив дыхание, идет в другую комнату посмотреть, что спрятано под елкой) вышел на улицу узнать из газет, как его наградило правительство в связи с юбилеем. Сам он втайне ждал «Гертруду» – так приземленно, бытово и почти уничижительно звал народ высокую правительственную награду, которой отмечали не только самых лучших, но и самых угодных правительству артистов, – звезду и звание Героя Социалистического Труда. Утесов отчего-то считал эту награду весьма почетной и единственно достойной его большого юбилея.
И вот он, весь трепеща, скупил центральные газеты, стал их перебирать и просматривать первую полосу. И – о, ужас! Вдруг выяснилось, что столь ожидаемой награды он не получил и вместо желанной «Гертруды» имеет занюханный какой-то орденок Октябрьской Революции. Чуть не плача, Утесов вернулся домой и стал переживать. Он продолжал переживать, что «его жизнь, его труд так низко оценили», и тогда, когда пришли к нему мы. С порога, едва поздоровавшись, он стал жаловаться на черствость и скупость нашего правительства. Певзнер стоял озадаченный, но, по мере развития утесовских стенаний, негодование вкупе с горьким недоумением все более отражались на лице Котика. Наконец он взорвался:
– Да что вы, ей-богу, жалуетесь, Леонид Осипович, честное слово! Зачем вам этот «Герой Социалистического труда»?!
– Но как же?.. – вяло попытался продолжить Утесов, но было поздно, Котика остановить уже было невозможно.
– Да так же! Что вам это?! Вы представляете себе: доярке какой-то, хлопкоробу знатному, сталевару вручат сегодня этого «Героя» и – вам!!! Да вам даже унизительно получить такую банальную награду! Подумайте! А тут – орден Великой Октябрьской Революции!
Котик подчеркнул «Октябрьской» так, чтобы тот понял: не январской, не апрельской, не Великой французской, а именно Октябрьской, то есть совершенно обалденной революции.
– Эта «Гертруда» у каждого дурака вообще, а вы получаете такой орден вторым, – продолжал Котик, – и еще расстраиваетесь.
Все сказанное окрашивалось к тому же чудесным грузинским акцентом.
Слегка обалдев от такого напора, но тем не менее все еще заинтересованно и ревниво Утесов протянул:
– Да?.. А у кого первый?
И последовал мгновенный ответ:
Поделиться книгой: