Пересечение Эйнштейна: Вавилон-17. Пересечение Эйнштейна. Время, точно низка самоцветов

Они сказали в унисон:

— Вот почему ты такая прекрасная поэтесса.

Ридра продолжила:

— Я знаю, Моки. Я беру то, что волнует меня больше всего и перекладываю на стихи, и люди понимают их. Но последние десять лет я, оказывается, занималась не этим. Знаешь, что я делала? Я слушала людей, ловила их мысли, их чувства — они спотыкались о них, они не могли их выразить, и это было очень больно. А я отправлялась домой и отшлифовывала их, выплавляла для них ритмическое обрамление, превращала тусклые цвета в яркие краски, заменяла режущие краски пастелью, чтобы они больше не могли ранить — таковы мои стихи. Я знаю, что хотят сказать люди, и говорю это за них.

— Голос вашего века, — пробормотал Т’мварба.

Она нецензурно выругалась. В прекрасных глазах появились слезы.

— То, что я хочу сказать, то, что я хочу выразить, я просто… — она покачала головой, — этого я не могу высказать.

— Если ты по-прежнему великая поэтесса — сможешь.

Она кивнула.

— Моки, еще год назад я не подозревала, что высказываю чужие мысли, Я думала, они мои собственные.

— Каждый молодой писатель, хоть чего-нибудь стоящий, проходит через это. У тебя это случилось, когда ты овладела ремеслом.

— А теперь у меня есть собственные мысли, у меня есть, что сказать людям. Это не то, что раньше: оригинальная форма для уже сказанного. И это не просто противоречия о которых говорят люди, обобщенные в одно целое. Это нечто новое. И я перепугана до смерти.

— Каждый молодой писатель, созревая, через это проходит.

— Повторить легко, сказать — трудно, Моки.

— Хорошо, что ты это поняла. Почему бы тебе не описать, как это… ну, как ты это понимаешь?

Она молчала пять, десять секунд.

— Ладно, попытаюсь еще раз. Перед тем, как уйти из бара, я стояла, глядя в зеркало, а бармен подошел и спросил, что со мной…

— Он почувствовал, что ты не в себе?

— Он ничего не почувствовал. Он увидел мои руки. Они стиснули край стойки и мгновенно побледнели. Не нужно быть гением, чтобы связать это с тем, что происходит у меня в голове.

— Бармены обычно очень чувствительны к такого рода эксцессам. Это элемент их работы, — Маркус допил кофе. — Твои пальцы побелели? Хорошо, что же сказал генерал Форестер? Или что он хотел сказать?

Ее щека дважды дернулась, и доктор Т’мварба подумал: «Это просто невроз или что-то более специфическое?»

— Генерал — грубоватый, энергичный человек, — объяснила она, — вероятно, неженатый, профессиональный военный со всеми вытекающими из этого последствиями. На вид ему лет пятьдесят. Он вошел в бар, где была назначена встреча; его глаза сузились, потом широко раскрылись, пальцы рук сжались в кулаки, медленно расслабились, шаг замедлился, но когда он подошел ближе, он сумел взять себя в руки. Он пожал мою руку так, словно боялся что она сломается.

Т’мварба не сдержал улыбку и рассмеялся:

— Он влюбился в тебя!

Она кивнула.

— Но почему это расстроило тебя? Я думаю, это должно тебе льстить.

— О, конечно, — Ридра наклонилась вперед. — Я была тронута… И я могла проследить каждую его мысль. Один раз, когда он пытался вернуть свои мысли к шифру, к Вавилону-17, я сказала то, что он думал, чтобы показать, насколько я внимательна к нему. Я проследила за его мыслью, словно я читала в его мозгу…

— Подожди… Вот этого я не понимаю. Как ты могла точно знать, о чем он думает?

Она подперла подбородок рукой.

— Он рассказал мне. Я говорила что мне нужно больше информации для расшифровки языка. Он не хотел давать ее. Тогда я сказала, что без нее не смогу продвинуться дальше. Это действительно так. Он чуть поднял голову — и этим выдал себя. Он не хотел качать головой, поэтому усилием воли сдержал свой жест, но я заметила его напряженность. А если бы он покачал головой, чуть поджав губы, что бы он мог мне сказать, как вы думаете?

Доктор Т’мварба пожал плечами:

— Это не так просто, как ты думаешь?

— Конечно, но он сделал один жест, чтобы избежать другого. Что это могло означать?

Т’мварба покачал головой.

— Он не покачал головой, чтобы не показать, что простое дело не вызвало бы его появления здесь. Поэтому он поднял голову.

— Что-нибудь вроде: если бы это было так просто, мы не нуждались бы в вас? — предположил Т’мварба.

— Точно. Возникла неприятная пауза. Это надо было видеть.

— Ну уж нет.

— Если бы это было так просто — пауза — если бы все дело было в этом, мы никогда не обратились бы к вам, — Ридра повернула руку ладонью вверх. — И я сказала это ему; у него сразу челюсти сжались…

— От удивления?

— Да. Тут он на секунду подумал, что я читаю его мысли.

Доктор Т’мварба покачал головой.

— Это просто, Ридра. То, о чем ты говоришь, это чтение мышечных реакций. Его можно осуществлять очень успешно, особенно если знаешь область, в которой сосредоточены мысли твоего собеседника. Вернись к тому, из-за чего ты расстроилась. Твоя скромность была возмущена вниманием этого… неотесанного солдафона?

Она снова выругалась. Доктор Т’мварба прикусил нижнюю губу.

— Я не маленькая девочка, — сказала Ридра. — К тому же ни о чем непристойном он и не думал. Я повторила его мысли, чтобы просто показать, насколько мы близки. Мне показалось, что он очарован. И если бы он понял нашу близость так же, как и я, у меня остались бы только самые светлые чувства к нему. Только когда он уходил…

Доктор Т’мварба вновь услышал хрипоту в ее голосе.

— … когда он уходил, последнее, что он подумал, было: «Она не знает. Я не сказал ей об этом.»

Глаза Ридры потемнели — прикрыв их веками, она слегка наклонилась вперед. Доктор наблюдал это тысячи раз, с тех самых пор, как худенькую двенадцатилетнюю девочку направили к нему на прохождение курса невротерапии, которая превратилась в психотерапию, а потом и в дружбу.

Но он так до конца и не разобрался в этих ее переменах — всегда внезапных. Когда срок терапии официально закончился, он продолжал внимательно приглядываться к Ридре. Что в ней происходит, когда ее глаза вот так темнеют? Он знал, что существует множество проявлений его собственной натуры, которые она читает с легкостью. Он знал многих людей, равных ей по репутации, людей влиятельных и богатых. Но репутация не внушала ему почтения. А Ридра внушала.

— Он думал, что я не понимаю. Что он ничего мне не сообщил. И я рассердилась. Это причинило мне боль. Все недопонимания, которые связывают мир и разделяют людей, обрушились на меня — они ждали, что я распутаю их, объясню, а я не могла. Я же не знаю слов, грамматики, синтаксиса. И…

Что-то изменилось в ее азиатском лице. Маркус попытался уловить, что именно.

— Да?

— Вавилон-17.

— Язык?

— Да. Ты знаешь, что я называю моим «озарением»?

— То, что ты внезапно начинаешь понимать незнакомый язык?

— Да, генерал Форестер сказал мне, что то, что было у меня в руках — не монолог, а диалог. Этого я раньше не знала. Но ото совпадало с некоторыми другими моими соображениями. Я поняла, что сама могу определить, где кончается одна реплика и начинается другая. А потом…

— Ты поняла его?

— Кое-что поняла. Но в этом языке заключается нечто такое, что испугало меня гораздо больше, чем генерал Форестер.

Лицо Т’мварбы вытянулось от удивления.

— В самом языке?

Она кивнула.

— Что же именно?

Ее щека снова дернулась.

— Я думаю, что знаю, где произойдет следующий «несчастный случай»…

—. Несчастный случай?

— Да, очередная диверсия, которую планируют захватчики — если это, конечно, они, в чем я лично не уверена. Но этот язык сам по себе такой… такой странный.

— Как это?

— Маленький, — сказала она. — Плотный. Сжатый… Но это наверное тебе ни о чем не говорит?

— Компактность? — спросил доктор Т’мварба. — Я думал, что это хорошее качество разговорного языка.

— Да, — согласилась она, глубоко вздохнув. — Моки, я боюсь!

— Почему?

— Потому, что я собираюсь кое-что сделать и не знаю, смогу ли.

— Если это что-нибудь серьезное, ты можешь немного поволноваться. Что же именно?

— Я решила это еще в барс, но подумала, что мне нужно сначала с кем-нибудь посоветоваться.

— Выкладывай.

— Я собираюсь сама разрешить проблему Вавилона-17.

Т’мварба наклонил голову вправо.

— Я установлю, кто говорит на этом языке, откуда говорит, и что именно говорит!

Голова доктора повернулась влево.

— Почему? Пожалуйста, большинство учебников утверждает, что язык — это средство для выражения мыслей, Моки. Но язык и есть сама мысль! Мысль в форме информации: эта форма и составляет язык. А форма Вавилона-17… поразительна.

— Что же тебя поражает?

— Моки, когда изучаешь чужой язык, познаешь, как другой народ видит мир, Вселенную… — Он кивнул. — А когда я всматриваюсь в этот язык, я начинаю видеть… слишком многое.

— Звучит очень поэтично.

Она засмеялась.

— Ну, ты всегда стараешься вернуть меня на землю.

— Но делаю это не так уж и часто. Хорошие поэты обычно практичны и ненавидят мистицизм.

— Только поэзия, которая отражает реальность, может быть поэтичной, — сказала Ридра.

— Хорошо. Но я все еще не понимаю, как ты собираешься разрешить загадку Вавилона-17?

— Ты действительно хочешь знать? — она коснулась рукой его колена. — Я возьму космический корабль, наберу экипаж и отправлюсь к месту следующей диверсии.

— Да, верно, у тебя есть удостоверение звездного капитана. А сможешь позволить себе такое?

— Правительство субсидирует экспедицию.

— О, отлично. Но зачем?

— Я знаю с полдюжины языков захватчиков, но Вавилон-17 — не из их числа. И это не язык Союза. Я хочу найти того, кто говорит на этом языке; узнать, кто или что во Вселенной мыслит таким образом. Как ты думаешь — я смогу, Моки?

— Еще чашечку кофе, — он протянул руку куда-то в сторону и послал ей кофейник. — Ты задала хороший вопрос. Тут есть над чем подумать. Ты не самый уравновешенный человек в мире. Руководство экипажем космического корабля требуют особого психологического склада — у тебя он есть. Твои документы — как я помню, результат твоего странного… хм… брака несколько лет назад. Но тогда ты командовала автоматическим экипажем. А теперь это будут транспортники?

Она кивнула.

— Все мои дела в основном связаны с таможенниками. Да и ты тоже к ним относишься — более или менее.

— Мои родители были транспортниками. Я сама была транспортником до запрета.

— Тоже верно. Допустим, я скажу: «Да, ты сможешь это сделать»?

— Я поблагодарю и улечу завтра.