Дальняя пристань

Его-то мы и решили показать француженкам.

Наша бухта образована двумя длинными вдающимися в море косами, узкими и острыми, словно самый настоящий крестьянский инструмент, незаменимый в горячую пору сенокоса. Двумя полумесяцами, охватив огромный кусок Обской губы, косы образуют почти замкнутый круг песчаных отмелей. И только в районе порта между мелями есть узкий и вечно изменяющийся проход — фарватер с вынесенными навстречу глубине пирсами. В остальных местах ни моторный подчалок, ни мотобот не сможет подойти к берегу. Только легкая лодочка, да и та с гребцами, готовыми в любой момент выпрыгнуть и перетащить ее через заплеснутые водой песчаные наносы, может пройти к оконечности косы, разрезанной глубокой речкой на множество островов и островков. Речка разрезает не только сушу. Мели располосованы очень глубокими коридорами разной ширины, по которым, бурля, уходила в море весенняя шалая вода. Глубина этих трещин доходит до восьми-десяти метров, и странно смотреть, как золотистое, на солнечном свете, мелководье неожиданно сменяется темными жуткими окнами глубоких вымоин. Нехорошее чувство заставляет нас моментально взбираться в лодку, где спокойно и относительно безопасно.

Вот так, перетягивая лодку от мели к мели, падая в бездонные черные ямины, мы пробирались к оконечности южной косы и стали грести от островка в островку. Была у нас задача — мы искали постоянную стоянку для шестиместной шлюпки, найденной здесь же у берега после одного из ураганов, иногда проносящихся над бухтой, неожиданных и опасных для всех, кто оказался в море.

Летом для нас нет ничего более прекрасного, чем берег косы со множеством отмелей, покрытых мягким, легким и чистым, до белизны, песком. Дно мелководья рифленое, как стиральная доска. На такой мать оттирает мои рубашки, измазанные то черникой, то краской, то еще чем-либо несмываемым. Нет ничего лучше: бежать в догонялки, по щиколотки в теплой воде, на многокилометровые расстояния, ловить майкой, завязанной мешком, мальков, а потом, насадив их на прутики, готовить в дыму костра.

А сколько радости принесла большая перевернутая шлюпка, на две трети замытая песком… Нам очень хочется иметь собственную лодку. Мы привозим лопаты, ведра, ломик, и начинается настоящая работа, сложная, тяжелая, но настолько приятная, что не заметны ни мозоли, уже натертые до крови, ни то, что наш труд каждый миг больше чем на половину уничтожается оплывающим илом. Мы приезжаем три дня подряд, и каждый день копаем, копаем… Вот затолкали под борт длинные ваги, найденные здесь же на плесе. Мы пыхтим, пытаясь оторвать шлюпку от засасывающего мокрого песка, и, наконец, — о счастье! — громкий всхлип. Это из-под шлюпки вырвался воздух, и на его место устремилась вода.

Еще час работы, и шлюпка перевернута.

Воруем дома краску, гвозди. Тихонько уносим стамески, топоры, рубанки. Родители, хватившись необходимых в хозяйстве вещей и не найдя их, наказывают то одного, то другого за без спросу взятые инструменты. Долго выпрашиваем у плотников паклю, у рыбаков вар для заделки щелей в шлюпке. И вот, когда осталось сшить парус и оснастить шлюпку убирающейся мачтой, мы задумали найти для нашей красавицы такую стоянку, чтоб только нам знать, где ее найти.

Мы (кроме меня — это еще Колька и Витька) уже не раз теряли свои плавсредства. Была у нас длинная остроносая байдарка «Ласточка» — забрали. Старенький подчалок «Быстрый» — отняли. И, наконец, долбленая лодочка «Стрела», еле вмещающая нас троих, не раз бралась у нас напрокат влюбленными парочками. Она-то и служила нам в странствиях у берегов бухты.

Колька, худощавый высокий мальчишка, из «благополучной» и, по нашим меркам, интеллигентной семьи. Мать — учительница в младших классах, отец — завхоз в рыбкоопе. Витька, приземистый крутошеий малый, угрюмый на людях, но очень открытый и непосредственный среди своих. Витька — материн сын в семье, где еще пять детишек, а отчим пьяница и буян. Я тоже не совсем в порядке, так как воспитывает меня мать, а отца я не помню. Да и стоит ли помнить?

Мы нашли среди мелких глинистых островков ровный и сухой остров, покрытый густой травой, с метелочками кустов в микрозаливчиках. Он был как бы замаскирован в ожерелье из множества кусочков суши, торчащих то там, то сям в глубоких протоках с медленно текущей водой.

Было тепло. Комары пели свою нескончаемую песню. Перед тем как раздеться, мы стали бродить по берегу в поисках сухих веток, досок и другого горючего хлама, вынесенного на остров мощными весенними разливами Костер нам понадобился не столько для тепла сколько для защиты голого тела от вечных спутников лета — комаров. Мы с Витькой сложили костер, осталось его поджечь, но спички были у Кольки, и Витька, сделав ладони рупором, начал звать на все четыре стороны «Колька! Колька!»

Наш друг не отзывался, и я присоединил свой голос к Витькиному: «Колька-а-а-а!» — разнеслось над островом и протоками и улетело в синеющую даль моря. За спиной раздался возбужденный возглас:

— Да тихо вы! Тихо!

Обернувшись, мы увидели над кустами аккуратно подстриженную голову Кольки.

— Идите сюда.

В самом центре острова, метрах в пятидесяти от нас сидел человек. Сидел на пятках и не шевелился.

— Слышь, робя, а может, он не живой, — подал мысль Витька.

— Ну да, не живой. Гляди, в той стороне чум. Зачем мертвому чум?!

Витька лег на живот и пополз по-пластунски к человеку. Он полз долго. Мы то теряли его из виду в зарослях карликовой березки, то он выныривал из ложбинки и замирал перед бугорком, через который ему надо было перебраться. Но вот мы увидели, как он встал. Мы поднялись и еще чего-то опасаясь, пошли к Витьке. Тот стоял недалеко от человека, не обращающего на нас никакого внимания.

Мы придвинулись еще ближе к странной круговой ограде из почерневших деревянных чурбаков с вырезанными лицами. На одних был ужас, другие улыбались, показывая однозубый рот, третьи, маленькие, костяные, хранили на челе печать меланхолии, но у всех круглые вздутые щеки и расплющенные носы. Мы разглядывали фигурки почти забыв про человека.

Среди фигур были и иконы, медными гвоздями пришпиленные к заостренным кольям, а рядом, на таких же кольях, торчали оленьи черепа. Мощные оленьи рога с несметным количеством насечек, углублений и дырочек лежали тут же, направленные своими остриями прямо на нас. Каким-то внутренним чутьем мы поняли, что в круг входить нельзя.

Это был древний старик. Веки прикрыты, лицо, цвета горелого пергамента, неподвижно и покрыто цыпками морщин. Таким лицо становится только от бесконечного пребывания на ветру и солнце. Старик не шелохнется, и только ветерок шевелит редкие волосы на его голове и бороде. Рядом со стариком на растянутой шкуре белого оленя лежит огромный грязно-желтый бубен.

Всего два раза, за все годы, сколько мы потом приезжали на остров, я слышал его гулкую мелодию.

Став старше, ловили здесь, в глубоких вымоинах песчаного русла рыбу сетями. В протоках водились щекур, пыжьян, щука. Попадался и муксун. Налимов у нас в поселке не ели, поэтому мы выбрасывали этих тупорылых длинных рыб обратно.

С годами старик не изменялся. Он сам казался нам непонятным и вечным духом, хранителем этой бесконечной тишины… Когда зазвучал его бубен, мы побежали смотреть старика, а он размеренно, с нарастающей быстротой все бил и бил в бубен. Небо вдруг резко потемнело и разломилось множеством молний. Мы кинулись к шлюпке. Неожиданно начавшаяся гроза с ливнем и прилив, накрывший все мелкие островки, лишили нас ориентировки. Казалось, что все молнии летят к нам, вонзаясь в пенящуюся воду у самых бортов. Раскаты грома казались нам продолжением глухих звуков стариковского бубна…

Как-то мы привезли своего ровесника — ненца Яптика Мишку. Показали ему свою лодку и спросили про старика.

— Отец узнает — драть будет. Старый человек — последний шаман. Всегда добрый был. Отец сказал — золотой баба старик видел…

Больше толком мы от него ничего не добились. А потом шли под парусом домой, и Мишка очень радовался, цокал языком и все повторял: «Хороший лодка, очень хороший лодка». На наше приглашение поехать еще — наотрез отказался.

Второй раз бубен бешено загудел, когда мы привезли полюбоваться на старика «наших» француженок. Старик бил что есть мочи в бубен, что-то вскрикивая своим слабым надтреснутым голосом. Было жутковато и неприятно видеть старика беснующимся — глаза его были впервые открыты и, казалось, испепеляли нас, а крик не прекращался.

Подавленные, мы уехали с косы…

Отец Яптика Миши встретил как-то меня и, качая головой, говорил: «Ай, яй, ей, Саня, твоя и Витька своя селовек. Много лет смотрел старика — никто не снали. Старик сказал — латна, привыкла у уруским мальсикам. Трукое место не нада. Сачем сюжая люди покасал. Совсем сюжой. Плохо сделали, совсем плохо. Родители ваша хорошая селовек — давно шивем месте, наша порядка не трокали. Твоя осень плохо делал. Старик умирать пошел другой место. Скасал, скоро много сюжой селовек будет, негде будет один тихо-тихо сидеть».

Ненец ушел, качая возмущенно головой, а старика мы больше не видели.

После поездки на остров мы зашли к Витьке, и он подарил Жаннет мою пластинку «Синий лен». Сюзанне я ничего не успел подарить.

На следующий день нас «официально» пригласили к парторгу. «Я был о тебе лучшего мнения», — сказал Александр Иванович. Как часто мы не оправдываем чьих-то надежд.

Сперва над нами смеялись, потом, когда после четырнадцати часов работы мы на моторке Юрки Брызгина носились кругами у рефрижератора, нас стали жалеть. А Ян Янович, как бы между прочим, сказал мне: «Хорошие девушки. Привет передают. Их не пускают. Ночью не надо гонять на баркасе» Мы послали с ним букет ярко-оранжевых «огоньков». Он положил цветы на брезент и отошел. Девчонки поняли, от кого подарок, и, встречая по утрам Яна Яновича, весело приветствовали его со своего мостика. Судно простояло под погрузкой еще почти две недели. В один из ветреных дней, безостановочно гудя, оно двинулось с рейда и навсегда скрылось, растворившись в тумане блекло-серого дня.

Я пошел в библиотеку и попросил почитать что-нибудь про Францию. Мне предложили почему-то «Бурю» Ильи Эренбурга. В нашем поселке нельзя было сохранить ни одной тайны. К осени все знали про случай на рейде. А библиотекарша, помнившая меня с первого класса, проявив участие, подбирала соответствующие книги, и не только про Францию.

Зима. Остановилась жизнь на пирсах. Ветер занес снегом причалы. Вмерзли в лед катера и баржи, лишь рубки с мачтами торчат из сугробов, обозначая место их стоянки. По надолго застывшей бухте наезжены дороги в ближние и дальние рыбацкие становища. И хотя на месте пенных бурунов — снежные барханы, поселок остается портом-воротами в застывшую тундру.

Аэровокзал небольшой и совсем не комфортабельный, но это аэропорт, и есть радиостанция, метеорологи и касса, где очень часто висит табличка, оповещая о нелетной погоде на ближайшие три дня. Но это для пассажирских «Аннушек», а грузовые Ли-2 ждут любого просвета в пурге и прилететь могут и ранним утром, и около полуночи Взлетную полосу каждый день неутомимо укатывают и утюжат многотонные угольники-скрепера, убирая снег.

Мы подолгу сидим на аэровокзале. Сидим на корточках, прислонясь к стенам. Ждем самолетов. Нам надоели бесконечные сводки погоды, передаваемые сиплым метеорологом — то низкая облачность, то ветер не с той стороны, и сильней, чем надо, то полоса еще не готова. Но вот все в полном порядке, а самолетов нет. Только когда в небе уже видны первые звезды, раздается нарастающее гуденье. Схватив шапки, бежим к лошадям и мчимся к месту посадки.

Открывается дверца, и возбужденный командир экипажа, поднявший машину в воздух вопреки непогодам, кричит: «Ребятушки, давай скорей, в моем распоряжении полчаса! Если не поднимусь — амба!» Мы знаем — бывали случаи, самолет застревал на недели. Да и домой «летунам» надо — тоже люди.

Выгружаем вместе с экипажем, только командир убежал к начальнику порта отметиться и передать посылочку от общего знакомого. Появился, тяжело дышит, хватает первый попавшийся ящик.

— Вот, черт, железо здесь, что ли?..

Загрузив самолет мешками, набитыми, как поленьями, мороженой рыбой, прощаемся, словно с родными, с людьми, знакомыми всего полчаса:

— Бывайте, мужики!

Взревел двигатель. Самолет разворачивается, напоследок обдает нас колючей снежной пылью, разгоняется и, качнув на прощанье крыльями, уходит курсом на юг.

Мороз. В поселке тишина. Чуть тронутый сиреневым горизонт рождает первые сумерки, как будто день проснулся, но еще протирает глаза после длительного сна полярной ночи. Безветренно. В небо длинными кудрявыми столбами уходят дымы топящихся печей. На улицах никого — взрослые, кто на работе, кто занят своими домашними заботами; дети в школе. Лишь изредка взвизгнет мерзлыми петлями дверь, и пар заклубится от вырвавшегося наружу тепла.

Скучновато в такие дни в поселке, и в то же время как-то спокойно, умиротворенно. Буднично и просто делают люди свои дела. На работе двигаются без суеты, разговаривают негромко, много курят. Да и как не покурить — столбик термометра упал и держится у цифры сорок. Вечерами эти люди ходят в кино, степенно, семьями, а после картины все вместе лепят рыбные пельмени к воскресенью. Где-то неторопливо постукивают топоры. Звуки резко и звонко лопаются в холодном воздухе, но тут же тонут в тишине. Тишина такая, словно уши заложены ватой, но это не мешает, а наоборот успокаивает.

Но зашумели голоса, заскрипели по насту полозья. Везем стекловату строителям, неспешно поднимающим несколько двухэтажных восьмиквартирных домов. Мужики подбадривают лошаденок:

— Давай, давай, давай, милая!

— А ну, прибавь шагу, мерин чертов! — Вожжи вентиляторами свистят в руке, не касаясь крупа лошади.

Вот мы и на месте. Кругом щепа, кругляки разрезанных бревен, соштабелеванный брус. Сбросили с саней тюки. Грузчики и плотники перемешались, зашли в бытовку погреться, закурили и стали сообща ругать стекловату и вспоминать добрым словом паклю. Грузчики про то, как легко было разгружать бухты с канатами: «Выкатили и готово там, где надо». Плотники — как приятно было, вытряхнув из мешков паклю, раскладывать ее по брусу легко приминая ладонью и не опасаясь, что потом если куда попадет, будешь чесаться, или натрешь где.

Что бы там ни было, а вкалывали грузчики наши здорово.

По итогам навигации бригада стала первой в соревновании с бригадой дяди Яна. Впервые многие из потенциальных прогульщиков стали людьми, принародно награжденными за свой труд грамотами, подарками, и впервой им было слышать о себе от руководства не слова обидной хулы, а благодарности и величание по имени, отчеству, с пожатием руки и уважительным обращением на «вы». К ледоставу уже было ясно, что в поселке появилась еще одна профессиональная бригада. Работы было навалом, поэтому решили оставить на заводе две штатные бригады.

И все же с осени бригада стала заметно редеть. Вернули на электростанцию электриков, в мехцех слесарей. Возвратился к бурильному станку чудак Геша-братишка, досрочно прощенный начальником экспедиции. Ушел в бригаду к Яну Яновичу Вася Прутов. Но оставшиеся мужики, почувствовав свою необходимость, отдавались работе полностью. Одни, словно очнувшись от тяжкого безвременья, теперь вечерами писали письма женам, если те еще не успели отказаться от своих пропавших мужей. Другие стали настраивать нормальную жизнь здесь, на месте. Уже не раз за зарплатой вместе с еще не совсем «завязавшими» мужчинами приходили смущающиеся, но твердые в своей жалости, решающие за двоих, женщины. Получая деньги, они пока отдавали, как некую дань, десятку-другую своим спутникам. Но было понятно, что скоро и это кончится, и вместо подзаборника в поселке появится новоиспеченный семьянин.

Такие семьи живут по-разному, но несмотря ни на что — это семьи, с вечно занятыми, спешащими домой женами и мужиками, умеющими в праздник крепко выпить, «выступить» и повиниться. Эти мужики не желают вспоминать свое иногда еще такое недавнее прошлое и обижаются на того, кто пытается им его напомнить. Такие любят похвастать своими успехами на трудовом поприще и подолгу рассказывают подвыпившему собеседнику, как его ценит и уважает начальство.

Это естественный ход жизни. Именно здесь, на краю земли, человеку в большой мере приходится оценивать свою пригодность и необходимость, потому что иного выхода нет. Рано или поздно, по-своему, но всегда каждый приходит к истинной оценке прожитого.

Лишь только тот, кто находит в себе силы честно, без оговорок, осознать себя, способен начать сначала. А иначе полный и неминуемый моральный крах.

Прошло больше года с тех пор, как наша странная бригада впервые появилась на пирсах и эстакадах порта. Мы отработали уже три путины: две весенних и одну осеннюю, продержались навигацию и вот приближается следующая.

В этом году лед унесло необыкновенно рано, в одну буревую ночь. Конец июня. Легкий ветер чуть-чуть шевелит вывешенные сушиться сети и невода, приносит с моря холодноватую свежесть. Мелкая рябь бежит по воде. Дышится небывало свободно — такое случается только в первые после ухода льда дни, когда вода еще обжигающе-холодна, а воздух уже достаточно нагрет круглосуточным солнцем, тепло и свежо одновременно. Еще не пришел ни один катер, боятся, что задует «Северный» и опять нагонит в губу мощные льды.

Ну вот и все решено — Игорь Синенко, Юрка Брызгин и я собрались учиться дальше, Витьке не до учебы — мать совсем плоха, отец запивается, и на нем остались сестренки и младший брат. Вчера получили расчет, попрощались с бригадой.

Пока за бригадира остался Елецкий Колька, но ему осенью в армию. Как-то, смеясь, Синенко спросил его: «Ты, «тундровой человек», вообще-то собираешься когда-нибудь учиться?» Елецкий помялся и, как всегда не очень охотно, ответил: «Наверное, буду че-нибудь, связанное с промыслом». Коля у нас самый заядлый охотник и вообще любитель шляться с ружьем по болотинам. Этому он приучен с самых малых лет еще дедом. Никто из нас не знает лучше его проходы в болотистых топях, броды в глубоких илистых речках, названия трав, повадки птиц, и, когда мы бываем в тундре, он для нас самый главный авторитет. Всегда неповоротливый, здесь Коля чувствует под ногой каждую кочку, знает наперед, что надо сделать в любую трудную минуту. Елецкий самый местный из всех нас, его дед родился и вырос в Обдорске, а когда капитаны Убекосибири нашли место для нашего поселка, он оказался одним из самых подходящих людей для организации первых факторий.

…До отъезда оставалось всего несколько дней. Колька и Витька взяли отгулы за те несчитанные выходные и вторые смены, что работали в путину. Мы вместе ходим по поселку, навещаем знакомых ребят, останавливаемся и подолгу стоим в некоторых местах, бывших когда-то любимыми уголками нашего детства. Постояли у детсада, посмотрели на резвящихся ребятишек и поболтали с воспитательницами-девчонками из нашей школы, побеседовали степенно с начальником «бондарки» Гребеневым, уже одолевшим строительный техникум, но по-прежнему рассказывающим мальчишкам новых поколений про службу на границе. Дедов-мастеровых уже нет — сидят на полном пенсионе, по ветхости.

Безделье надоело. Хуже нет ожидать без определенного срока. Никто не знает, когда появится почтовик — связи нормальной нет, сплошные помехи. И тут Елецкий предложил сгонять на Юркиной моторке на дальние гусиные поляны.

Речки, что вырезали поселковский мыс, как ломоть, из всей остальной тундры назывались странно и непонятно — одну называли «Пугорчная речка», другую «Радистская речка». По обе стороны поселка, вдоль по побережью, в губу впадало множество речушек, но те, что были севернее, имен вообще не имели, те же, что текли южнее, за Пугорчной назывались по номерам, в порядке отдаленности от жилья, от Первой до Пятой, а за той уже была «Находкинская речка». По ее берегам было построено около тридцати домиков поселка Находка. Он уже несколько лет пустовал, оставленный людьми. Не так еще давно, подростками, мы находили гусиные поляны сразу за речкой Пугорчной и бегали туда на охоту, собравшись компаниями по пять-шесть человек.

Но теперь гусиные стаи, напуганные ревом тракторов и вездеходов, не селились у Пугорчной, а на месте полянок высились огромные баки для хранения бензина, солярки и всего прочего, что сейчас постоянно плыло по речке радужной пленкой от расположившихся на ее берегах гаражей экспедиции. Мы решили съездить на самые дальние поляны, где была охотничья избушка-полуземлянка, ее мы когда-то подремонтировали и в сезон выставляли тут профиля, стреляя, при перелете, клюнувших на обман гусей. Время охоты прошло, и мы взяли с собой крупноячеистую сеточку, думая заварить на месте шикарную уху. Моторка шла в абсолютной тишине, мерно постукивая движком, километрах в пятнадцати от берега, чтобы не наткнуться на мели, далеко заходящие в море. Самого берега видно не было, и только далеко-далеко впереди маячила черная черточка мыса у Четвертой речки.

Предчувствуя, что вот так, все вместе, уже никогда не соберемся, мы наперебой старались заменить друг друга на руле, негромко перебрасывались словами, и совсем не спорили, что было для нас совершенно неестественно. Мыс все приближался, черточка превратилась поначалу в бревно, плавающее у кромки горизонта, а затем выросло в отвесную зелено-белую стену, надвигающуюся на нас. И вот Юрка, отобрав водило у Витьки, сам ввел лодку в устье.

Волна от винта, шумя, набегала на низкие берега, прилизывала траву и выгоняла из затончиков уже гнездующихся уток. Они выплывали и, обнаружив причину беспокойства, с неудовольствием пару раз крякали и вновь прятались в траве. Повернули, вот и знакомый изгиб берега. Пристали, зацепили якорь за мощную корягу, лежавшую здесь много лет и невесть откуда взявшуюся. Дерево у нас не гниет, а становится в воде как камень.

Вдруг не очень далеко раздались выстрелы — один, второй, через интервал — еще два и еще.

— Вроде охота запрещена.

Игореша Синенко ответил:

— Витек, мы с тобой вроде не егеря. Чего волнуешься?

У избушки нас застала еще одна неожиданная новость. У бревенчатой стены, возле входа, стояли две бочки, закрытые грубо сколоченными крышками из нетесаных свежих досок. Игореша стукнул снизу кулаком по краю крышки но она не подалась. Синенко подул на ладонь и явно провоцируя Кольку Елецкого, заявил:

— Во туго сидит, одному не осилить.

— Смотри, как надо! — Елецкий пнул крышку так, что именно каблук сапога зацепил ее за кромку, и она слетела. Любопытный Игореша заглянул в бочку.

— Ух ты?!

Все кинулись к бочке, а Колька так же, как в первый раз, сбил крышку с другой бочки и тоже всмотрелся в ее нутро. Бочки, одна доверху, вторая наполовину были заполнены уже выпотрошенными, без лапок и голов, худосочными гусиными тушками. Они были уложены плотными рядами и пересыпаны дефицитной даже на рыбозаводе кристаллической солью. Не успели мы переварить то, что увидели, как за спиной затарахтел подвесной мотор и рядом с нашей лодкой приткнулась низкая носом вверх байдарка. Из нее выскочил с ружьем в руке известный нам Степа Топляк.

Топляк был еще молодой, лет тридцати пяти, но уже жиреющий мужчина. Появился он у нас с самой первой партией нефтеразведочной экспедиции лет шесть назад. Кем он был по профессии и что делал в нефтеразведке, мы не знали, но почти сразу Степа перешел на службу в Рыбкооп и через некоторое время стал старшим кладовщиком продовольственных складов.

Степан жил без семьи и, как только наступало лето, первым пароходом отправлялся в отпуск в сопровождении нескольких большущих обшитых белым полотном тюков. Чего греха таить, почти все брали с собой и рыбку, и пару шкурок для родных и знакомых, но все это можно было унести в двух руках, а за Топляком его накрепко увязанные тюки несли по двое, а то и по трое мужиков Все мы догадывались, что в багаже и откуда. В месяцы «сухого закона», измученные ожиданием нового завоза крепких напитков, охотники за бутылку водки предлагали песца или чернобурку, если же были навеселе, то отдавали обе зараз. Бригадиры привозили с рыбацких порядков прямо Степе на квартиру сложенных, как бревнышки, мороженых осетров, которых уже лет десять нельзя было ловить — все лишь для того, чтобы порадовать бригаду, там на холоде, ящичком белоголовой.

— А-а-а, друзья-приятели! — словно обрадовавшись, подбежал Топляк. — Давайте к нашему шалашу, чем богаты — тем и рады!

Елецкий передернул плечами, словно сбрасывая оцепенение, и шагнул навстречу Топляку.

— Во-первых, шалаш не твой! А во-вторых, — Колька сорвался на крик, — ты что же, гадина, делаешь?!

Степа скомкал улыбочку:

— А вы, товарищ Елецкий, что, в охотнадзоре состоите или сами в это времечко ружьишком не балуетесь?

— Балуюсь!!! — заревел Колька.

Я никогда не видел вечно обветренного до черноты Елецкого таким бледным. Губы его дрожали, и он в волнении помогал руками, беспорядочно махая кулаками перед вечно красной физиономией Степы.

Меня поразили глаза услужливого и уступчивого тихони Топляка — они светились такой злобой, что я стал незаметно заходить сбоку.

— Чего разорался, щенок? Иди-иди, жалуйся! Тебе больше всех надо, вечно лезете не в свои дела…

Это уже относилось ко всем нам. Елецкий рванул резинку ворота толстого свитера, но она, на мгновение отпустив перехваченное жаром горло, хлопнула Кольку по кадыку. Елецкий заперхал:

— Т-т-ты! Т-т-ты, — он заикался, — т-т-такие, как ты, стреляют по фотографиям на кладбище! Такие, как ты, после себя ничего не оставляют — все испоганят, изомнут! Ты, «халей», сбежишь отсюда, когда нахапаешь, если тебя не посадят А я, а мне здесь оставаться…

— А ну, стой, — взвизгнул тот тонко. — Пристрелю, молокосос!

Но за спиной у Топляка вырос Синенко, а Витька кинулся к Кольке. Елецкий так оттолкнул Витьку, что он отлетел в сторону и, рванувшись еще на шаг, схватил ружье за дуло, выдернул его у Топляка, механически выбросил из патронника гильзы и с таким остервенением саданул им об острый, резанный сваркой край бочки, что ложе с треском разлетелось в мелкие щепки, а цевье отскочило на несколько метров. Он еще раз хватил ружьем по бочке и далеко отбросил погнутый ствол с остатками механизма.

Топляк побежал к байдарке. Прыгнув в нее, оттолкнулся багром от суши и трясущимися руками стал заводить мотор. Подвеска чихала и никак не хотела заводиться, а Степа все дергал и дергал тросик стартера. Игореша поднял брошенную Колькой тушку гуся и с криком «Возьми на суп, бедняга!» кинул ее в байдарку.

Под командой Кольки Елецкого, чуть-чуть уже пришедшего в себя, мы подкатили бочки к берегу и столкнули их в темную глубину. Потом Колька вынес из землянки почти полный мешок соли и высыпал соль в воду…

В этот день, расстроенные стычкой с Топляком, мы так и не порыбачили. Лежали на мягком, пряно пахнущем мхе, каждый думал о том, что мы видели, о том, что выплеснулось из нашего покладистого и спокойного друга. Мы, наконец, начинали постигать смысл случившегося сегодня. И нам не хотелось верить, что когда-нибудь и эти гусиные поляны, как и те, между речками Пугорчной и Первой, превратятся в безобразные глинистые пустыни, искореженные гусеницами, где из песка торчат скрюченные трубы и искромсанные доски, где, стальными игольчатыми цветами, растут размочаленные в махры обрывки тросов, где в заливчиках у берегов ржавеют кучи наваленного металла, а по воде расходятся синюшные круги, затягивая речку сплошной масляной пленкой. И тогда, кричи не кричи, ничем не поможешь.

Мы верили в нашего друга и желали ему всяческого добра и побед над всевозможными топляками, прибитыми разными ветрами к нашему далекому берегу, ведь мы прощались с ним, а Колька оставался…

Итак, я уезжаю. Катер-почтовик, готовый к отплытию, покачивается под ногами. Стоит синий, с ветерком, августовский полдень. Еще никто не знает, что он не повторится. Мне кажется — время так и замрет на радостном моменте расставания, между юностью и всей дальнейшей жизнью. И всегда будет длиться новизна этого полдня, с качающимися на ленивой волне чайками и серебряными стрелками рыбешек в прозрачной воде. Будет мать, с заплаканными глазами, повторяющая: «Сынок, не груби старшим, не груби».

Мне было стыдно за себя, рядом с матерью стояли мои друзья-приятели. С ними я рос, учился, узнавал окружающий нас просторный мир. В толпе людей, стоящих на пирсе, нет ни одного незнакомого — всех я знаю, все знают меня и желают только добра. Это я знал точно.