Дальняя пристань

К вечеру все становится алым, как флаги на мачтах катеров, трущихся на ленивой волне о стенку причала.

Начало вечера — в полощущихся на легком ветру бордовых занавесках. Цветные еще не были в моде, и белые солнце превращает в красные. Бордовые от натуги лица грузчиков, загружающих бездонные трюмы когда-то парусных, деревянных неповоротливых барж — «сомов», подтянутых по большой воде прилива к пирсу. Морячки выпрыгивают из шлюпок, внутри окрашенных суриком. Огоньки, жарко горящие в руках девчонок, ждущих дружков с возвращающихся на базы ледоколов. Немыслимо-бордовые штиблеты на ногах и красные шнурки на шее зазевавшегося и ступившего в лужицу жидкой грязи «стиляги». Ее выдавил из-под деревянной мостовой перегруженной тележкой малосильный колесный тракторишко, бегущий по своим нескончаемым в навигацию делам.

Разгар вечера. Суда на рейде стали под лучами алыми. Алые волны накатывают на берег. Алые языки собак, отдыхающих, от дневной жары. Алые лица парней и девчонок на каждодневных танцах.

Наконец, наступает полночь, затянутая в тишину. Огромный пурпурный шар чуть-чуть висит над тундрой. И куда ни лягут от него лучи, все принимает их окраску. Нет синей воды — есть пурпурная ткань глади. Нет желтого песка — есть пурпурный сыпучий порошок. Нет зелени — пурпурная трава растет на полянах.

Солнце, как тяжело нагруженная, раскаленная от горящего в ней угля, бадья, качнулось и, чуть приподнявшись, сдвинулось к востоку. И тут же набежавшие облака дали сиреневую окраску всему на этой земле. Значит скоро, вот-вот, наступит предутренняя пора…

Именно в светлую полярную ночь в порт приходят суда. Пассажирские теплоходы, самоходные баржи, груженные до упора, с чуть приподнятыми над водой бортами, тяжелые толкачи с караванами барж или с растянувшимися на сотни метров плотоматками, в которых лес, буксируемый с верховьев Оби, бьется о плавучую ограду из толстенных бревен, скрепленных кусками мощных якорных цепей.

На подходе к рейду они подают голоса — гудят сипло и пронзительно, но обязательно дают три долгих гудка. Это означает: «Прибыл. Жду разгрузки».

Через несколько минут в квартире директора рыбозавода звонит телефон и сторожиха Юлия Карловна докладывает о появлении на траверзе нового гостя. Она принципиально называла любую самодвижущуюся посудину пароходом, не принимая во внимание тех новшеств, что произошли в судостроении, как, впрочем, и в жизни, хотя явно ведала о них.

Сколько я помню Юливанну, так ее звали все в поселке, заменив непривычное для русского уха отчество Карловна на Ивановна, она работала ночным сторожем в конторе. Зимой, поскрипывая половицами, ходила по длинному коридору и курила, курила, курила…

Если среди ночи стучали в дверь — это означало: в поселке случилось что-то неожиданное и бегут звонить с директорского телефона в район. Ранним утром приходила истопница и от бодрствующей печки растапливала еще десятка два печей. Дрова в них были наложены еще с вечера, и истопница только подсыпала в зев каждой уголь. Дрова загорались быстро. В конторе стоял ровный гул одновременно топящихся печей — тяга была хорошая. Тут же две уборщицы мыли крашеные полы. В иных углах вода, прихваченная затаившимся морозцем, ложилась на доски ледяной корочкой, но через некоторое время веселый парок поднимался от просыхающего пола.

Юливанна собирала свой чемоданчик. В нем всегда были: газета, журнал, пустая бутылка под чай (термосов не было и в помине), полотенце. Она очень часто мыла руки, чем несказанно удивляла окружающих. Аккуратно расставив вещи на столе, за который присаживалась ночью, и придвинув стул, Юливанна ровно в девять выходила из учреждения и шла к себе. Там, в общем коридоре, у двери ее комнатушки, уже ждали женщины с сопливыми малышами, не принятыми в детский сад…

Немка по национальности, преподавательница иностранных языков одного из вузов Ленинграда, уже пожилой человек, она появилась здесь в сорок первом, с первой волной выселенцев. Оказавшись не у дел, — в поселке не было даже начальной школы — она работала в рыбообработке. Когда же стало тяжело, а, может, нашелся добрый человек, пошла в ночные сторожа.

У ее юбки всегда кружились дети. Она не любила возиться лишь с грудными, но как только ребенок начинал немного соображать и лепетать первые свои слова, матери тащили его в каморку Юливанны.

Там между убогой деревянной кроватью и большим облупленным шифоньером, печкой, отгороженной несколькими нестругаными плахами, на полу, покрытом байковыми одеялами, всегда ползали несколько малышей — благо игрушек на полу было больше, чем в группе детского сада. На широкой застеленной лоскутным покрывалом кровати сидели дети постарше и рассматривали картинки в больших красивых книжках. Нет, нет и тянул тонкий голосок: «Юливанна, а какая тут буква-а-а?».

Юливанна, тяжелая, в толстом грубом свитере, с пуховой шалью на плечах, стоит за их спиной и то одному, то другому тихим спокойным голосом объясняет очередную допущенную ошибку. Парнишки разные, но все пыхтят — стараются, ведь после домашнего задания Юливанна будет читать продолжение про друга индейцев Следопыта или один из еще непрочитанных рассказов про знаменитого сыщика. Книги из библиотеки читаются вразнобой, но слушатели помнят, где остановились, и что еще не читано.

Гудит в печи ветер, раздувая угли, жаром пышет от раскаленной докрасна плиты, чуть-чуть побулькивает стоящий половинкой на кирпичах, половинкой на плите темный чайник. Голос укачивает детей, рождая уют, спокойствие и надежду.

В углу, между спинкой кровати и стеной, топорная этажерка. На ней стопками корешками к столу сложены журналы. Каких тут только нет! «Крестьянка» с «Работницей», «Огонек» в ярких обложках, «Наука и жизнь», «Семья и школа». Тут же неинтересные, без картинок: «Новый мир», «Нева», «Москва».

И все же непонятно, почему потом, когда все встало на свои места, почему эту женщину, выписывающую и читавшую газет и журналов больше, чем все руководители рыбозавода вместе взятые, конторская аристократия считала придурковатой. Может быть, и был косвенный повод для такого отношения к этой курящей одинокой старухе с пепельно-серыми свалявшимися волосами. Был момент, когда, уже после войны, узнав о гибели мужа-ополченца на Пулковских высотах, она перестала узнавать окружающих.

А может, ее не любили за вечную возню с чужими, самыми обездоленными, детьми, бездомными кошками и собаками? За ее очки в толстой оправе и взгляд поверх них, внимательный и, казалось, насмешливый, за презрительно сжатые губы и нежелание сплетничать с бездельничающими конторскими кумушками? «Да», «Нет», «Возможно», «Хорошо» — вот все, что они слышали от Юливанны. Но чтоб беседовать с ними по душам, как она это делала, когда разговаривала с простыми обработчицами, никогда!

Работницы, снисходительно прощая старуху за ее беспомощность в ежедневных делах, относились к ней, не умеющей наколоть дров, отогнать от себя обнаглевшего пьяницу, просящего рубль, вообще не желавшую с кем-либо цапаться, с благоговейным почтением во всех остальных вопросах многосложного бытия. Молодухи, обиженные своими мужьями, шли за сочувствием к ней. Женщины, тянувшие лямку одиночества, с детьми на руках, опять же все свои горести несли ей. Старухи, болевшие телом и душой за своих беспутных сыновей, подолгу пили чай у Юливанны, долго и обстоятельно о чем-то советуясь…

В разговорах со мной, бывшим постоянным посетителем ее комнатушки, уже во времена, когда школа была за плечами, она показала, что ее кругозор и знание многих проблем жизни намного глубже и шире, чем этого можно было ожидать от одинокой, никем не замеченной сторожихи.

Я удивлялся, но только удивлялся, хотя стоило задуматься. Теперь я, кажется, понимаю: наверное, многим, кто догадался о настоящей сущности немногословной старухи, было проще, для собственного внутреннего благополучия, оставаться в «святом» неведении…

Ближе к концу июля, после первых радостей и забот новой навигации, сипло подавая гудки, на рейде появился великолепный корабль. Судно потопталось на дальней стоянке, дало последний гудок и встало в оранжевом мареве бесконечного вечера. Оно плавилось алюминиевым слитком на светло-голубой глади бухты. Был штиль.

Через час меня вызвали в контору. Я неуютно стоял у двери, между мной и директором, во всю длинную бесконечность полированного стола для заседаний, вышагивал наш секретарь парткома.

— Вот что, дорогой, завтра оденься прилично, возьми с собой этого, как его?

— Витьку, — подсказал я.

— Вот-вот, его. Он тоже пусть будет в полном порядке. Поедете на судно. Будете ремонтировать ящики. Если там доска отвалится или еще чего…

Он помешкал и добавил:

— Французы прибыли… Иностранцы. А на халках будут мужики из бригады Яна.

Директор щурился, что-то рисовал на листке перекидного календаря и после речи парторга спросил:

— А не многовато ли будет, ящики подколачивать бригадира посылать?

— Да ты что, Николаевич, — обратился, как принято в наших краях между давно знающими друг друга людьми. — С ума сошел, охламонов же к иностранцам не пошлешь. Они и так в газетах про нас такое пишут… — Он не договорил, махнул рукой и снова, обращаясь ко мне, повторил, возвысив голос до патетики:

— Смотри, чтоб все было чин-чинарем — мы же, того, рабочий класс представляем.

Я очень обрадовался. Хотелось посмотреть на иностранцев вблизи.

Александр Иванович знал, что ремонтировать ящики нам с Витькой не впервой, и деловая сторона поручения его не очень волновала. Какой-никакой опыт работы бондарями у нас был.

Утром мы с Витькой, уже за час до назначенного срока, стояли на причальной площадке. У каждого специально изготовленные и даже отполированные для случая плотницкие ящики с полным набором новеньких и не нужных нам инструментов. Таково было распоряжение руководства…

Вот и катер. И уже в ожидании «чуда» с замершими, точнее, полуостановившимися сердцами приближаемся к молочно-белой громадине. Сразу удивляет впервые увиденная, необычная для нас, внешняя чистота грузового судна, тем более рефрижератора. И вообще — это самое большое судно в нашей биографии.

Восхищенные заранее, до заторможенности, мы взбираемся по шторм-трапу на палубу. Люди, одетые несколько теплее, чем нужно для двадцати с лишним градусов местного лета, приветливо подталкивают нас к трюму указывают вниз и удаляются.

В люк виднеется синее-синее небо и надстройка с капитанским мостиком. Еще несколько минут — заскрипели тали, и кран начал подавать порции ящиков со свежемороженой, высшего качества, рыбой. Ящики были плотные, крепкие, и редко иной, лишь ударившись о кромку люка, ломался. Мы оттаскивали его в сторону и, убрав поломанные клепки, заменяли их целыми, заготовленными заранее и прибывшими к нам с первой партией ящиков.

Так в прохладе заиндевевшего трюма, среди хлопотавших, почему-то без слов, людей, мы провели три очень скучных дня. Французы удивляли нас все больше и больше.

А на четвертый произошло неожиданное. С утра все было как обычно. Прохлада легкого бриза добавляла свежести в нашем искусственном морозильнике, и Витька предложил вылезти погреться на солнышко. Небольшая волна плескалась у ватерлинии. Халеи с ленивым криком носились около места, где, по-видимому, был камбуз. Эти морские вороны подбирали все съедобное, упавшее или выброшенное за борт. Они постоянно кружат над любым плавающим предметом и с шумом летают над головами людей. Вообще они неотделимы от северного пейзажа летом. Халеи с размаху бултыхались в зеленую воду, выхватывали корюшку и, сварливо крича, дрались из-за добычи.

У нас о человеке, желающем иметь больше и не брезгующим для этого никакими средствами, говорят: «Хватает, как халей», или короче: «Халей». И этого достаточно. Все знают — в долг у этого просить нельзя. Ходит он бирюком, компании его сторонятся, да и вообще окружающие считают его вроде выродка. Бабы, когда ругаются, телеграфируя с крылечка на крылечко обиды, кричат: «Твой-то халей все тянет и тянет»… Их перебранки вообще трудно было понять, они вспыхивали внезапно и ярко, словно чиркнутая о коробок серная спичка, и гасли.

На горизонте ни одной баржи. Такое впечатление, что вновь с причала рухнул единственный пятитонный кран. Такое бывает раза два в навигацию. Старый чиненый-перечиненный пятитонник не выдерживает хронического перегруза и валится вместе с тюками и еще с чем-то необходимым в воду. К счастью, сколько помню, крановщик всегда успевал вовремя выскочить из тесной кабины. В этот момент весь погрузочный конвейер останавливается, минимум на полдня.

Кран собирают, чинят, подваривают, и опять он журавлем клюет упаковку за упаковкой. Ремонтировать стараются быстро, уж больно дорого стоит простой судов на рейде.

Не раз, в конце навигации, скучно глядя в цифры бухгалтерского отчета, парторг говорил:

«Да, на деньги, потерянные от простоев, можно каждое лето покупать по два таких крана». Но краны дефицит, и наш чудо-кран честно работал и падал, снова работал и падал уже с десяток лет.

Солнце пригревало. Матросов на палубе не было. Мы спокойно лежали на свернутом брезенте, но тут громкоговорители так рявкнули, по выражению наших родителей, буги-вуги, что мы от неожиданного обвала неотесанных звуков подпрыгнули на своем ложе. Обернувшись на репродукторы, вмонтированные ниже лееров капитанского мостика, увидели чудо из чудес. Две девчонки, нашего возраста, обе в штанах, отплясывали на гудящем металле и прыскали в кулачки. Под необычный для наших ушей ритм они резко подергивали руками, плечами, головой, словно кто-то невидимый тянул и отпускал веревочки, привязанные к разным частям их тела. Такое мы видели впервые. У нас был друг, лаборант у геофизиков, Толик Саидов, так он знал про танцы почти все и говорил, что «на диком Западе» пляшут мощнейший танец «епсель-мопсель». Может, и взаправду это был тот самый танец, но в исполнении Толика он смотрелся так же, как если бы номера цирковой лошади доверили исполнять тюленю с нашего побережья.

В нарушение всех международных этикетов и строгих предписаний бывалого парторга, имевшего дело с незваными иностранцами с сорок второго по сорок пятый в Баренцевом море, мы сидели с открытыми ртами.

Наши одноклассницы были застенчивыми домоседками и, несмотря на то, что в свое время на школьных вечерах отплясывали и твист и шейк на танцах в клубе, держались стайками, поближе к круглым окрашенным черным печкам, зябко ежились под взглядами и вообще страдали от постоянного надзора присутствующих в зале кумушек и мамаш, рассиживающих на скамейках вдоль стен. Здесь же все было естественно, весело и в какой-то мере вызывающе нахально. Блестящие, невиданные еще нами синтетические кофточки-распашонки, завязанные узлом на животах, яркими бликами мелькали под солнцем.

Радость выплескивалась на наши непроснувшиеся лица, освещала их, по нашим болотным робам, натянутым по случаю, проскакивала искра подначивающего задирающегося смеха, заставляющего трепетать сердца. Колени предательски дрожали, хотя всем своим видом мы старались показать — видели, мол, мы всякое. Видели-то видели, но с подобной раскованностью встречались впервые. Словно резвящиеся кулички, мелькали девчонки по площадке мостика, раскинув крылья широких рукавов блузок. И нам так захотелось сбросить неуклюжие ветровки, стащить сапоги и босиком вместе с ними наяривать дикий танец молодости на гудящем клепаном железе палубы, что мы, не сговариваясь, чтоб не сорваться, кинулись к трапу.

Смущенные, потерявшие всю выправку портовых «героев» мы мешковато спускались в трюм, украдкой оглядываясь на веселящихся девушек. Внизу Витька вытер вспотевший лоб.

Был июль — самая прекрасная пора заполярного лета В тундре на светлых сухих полянах цвели «огоньки», одуванчики качали головками, ожидая, когда их причешет сильный порыв ветра с губы. А здесь, в море, стоял аромат свежей рыбы, чайки булькались в волнах, призывно гудели пароходы, уходящие на «Большую землю». Какой-то гриновский вирус витал в воздухе.

Музыка все лилась, гремела и грохотала. Телевизоров мы не знали, и кругозор расширялся самостоятельно. Из водопада уже отшумевших мелодий мы уловили еще только начинавшую Мирей Матье и уже заканчивающего свой блистательный круг Шарля Азнавура. И хотя остальное было загадкой, мы очень выросли в собственных глазах: как-никак, а кое-что уловили.

Мы снова полезли наверх, готовые ко всему. Как мы с девчонками поняли друг друга, до сих пор не ясно. Все же интересно посмотреть со стороны, как мы объяснялись с девчонками.

Девчонкам надоела музыка, в установившейся тишине они, перегнувшись через леера, следили за халеями, падающими в воду, вслед за кусочками хлеба, который девчонки, отламывая от булки, бросали за борт. Мы прокрались вдоль зачехленных высоких и самораздвигающихся крышек, закрывающих уже забитый продукцией поселка трюм, и встали на нижней палубе под девчонками. Обнаружив нас, они перестали сорить хлебом и о чем-то стали совещаться, то и дело направляя пальчик то на Витьку, то на меня. Мы знали еще с детского садика, что показывать пальцем на человека нехорошо, некультурно. Мы даже несколько разочаровались в заграничном воспитании. Как будто бы свои могут позволять себе быть круглыми дураками. Но все равно приклеились к палубе литыми резиновыми сапогами и стояли на месте, прея в своей униформе. Себя я, конечно, не видел — зеркала не имелось, а Витька, казалось, или сейчас засмеется, или что-нибудь скажет. Одна повыше с длинными распущенными по плечам волосами, темными, но не черными, опять указала на Витьку и, вглядываясь в его широкое скуластое в точечках веснушек лицо, произнесла, растягивая, словно молитву:

— Ванья, — ей показалось этого мало и она пропела, — Ваньюша.

— Это она тебя, — толкнул я оторопевшего Витьку. Его лицо стало заливаться краской и походить на трехлитровую банку, наполняемую брусничным соком, но почему-то не сверху, а снизу. Вот так всегда. Он никак не мог соврать, и учителя использовали его, как лакмусовую бумажку, для проверки нашей честности. И если Витькина шея алела, а багрянец прятал веснушки, все знали — «голубчики виноваты».

— Виктор я, — выдавил Витька сразу охрипшим голосом и закашлялся.

Вторая девчонка, беленькая, коротко стриженная, с колечками, завивавшимися у лба, захлопала в ладоши и быстро-быстро что-то залопотала подруге. Еще не умявшийся ворот джутовой ветровки тер мне шею, так как все время надо было задирать голову вверх. Девчонки, по-видимому, очень удивились, услышав в общем-то известное миру слово. Беленькая, большим пальцем разравнивая челочку из завитушек, несколько раз повторила:

— Виктория, виктория.

Совсем сомлевший Витька оттянул резинку свитера, подул вовнутрь — ему было жарко — и несчастным тоном чуть не прорыдал:

— Да не Виктория я, а Виктор…

Девчонка мне нравилась, и я, подлаживаясь и вдруг припоминая измученный мной немецкий, подтвердил с тем же ударением:

— Я! Я! Викто́р. — Больше мне ничего в голову не приходило, да и выбирать-то было не из чего. Коротко стриженная села на корточки.

— Парлей ву франсе, — обратилась она ко мне.

— Давай по-немецкому, — предложил я Витьке.

— Попробуем, — согласился он и захохотал.

Он уже пришел в себя, а смеялся-то и над собой. Если откровенно — немецкий мы знали вместе на два с половиной, а может, и того хуже. И все же я не утерпел:

— Шпрехен зи дойч?

— О-о-о, — опять заокала темненькая и к моему ужасу ответила:

— Ферштейн!

Ноги мои противно задрожали, и я начисто забыл даже то малое, что знал.

— Это самое, мадам, как вас зовут? — друг явно вспомнил уроки «Трех мушкетеров». Девчонки дружно смеялись, а темненькая, выпрямившись и приняв гордый вид, надула щеки и нарочито важно произнесла.

— Нихт мадам! Их бин мадмуазель! Мадмуазель Сюзанн!

— Их бин Саша, — обрадовался я подсказке. Она пожимала плечиками и улыбалась, теперь как-то беспомощно.

— Александр! Александр! — поправился я, поняв, в чем дело.

И опять это «о» и мягкое протяжное «Александе-е-ер» теплым ветром обдало меня с головы до ног. Мне показалось — я погружаюсь в волны, но не в наши студеные, а ласковые, парные, почти неосязаемые.

— Геен зи вэг! — вдруг ляпнул Витька фразу, считавшуюся в наших образованных кругах верхом совершенства в знании немецкого. Лица девчонок вытянулись беленькая потемнела, а Сюзанн посветлела.

— Нет, нет! — закричал я. — Стойте! Это, как его… (по ходу обозвал Витьку болваном). Ну скажи, как пригласить кататься, как будет гулять?

— Не помню, — пробормотал тот. Я замахал руками, прикладывая ладони к груди. Витька, надрывая мыслительные способности, посылал наверх то «мадмуазель», то «синьорина», то еще какую-то чушь. А мадмуазели только растерянно переглядывались и, перезваниваясь картавыми голосочками, по очереди твердили:

— Се киль я компраме? Нихт ферштеен.

Но все же наши потуги немного успокоили девчонок.

— У-у-у, чертовщина, — тер я висок, — ну как бы сказать-то?

И вдруг меня озарило:

— Во, это, рандеву! — и я еще несколько раз провопил обрадованно: — Рандеву! Рандеву!

Девчонки опять развеселились и, хлопая в ладоши, повторяли «рандеву». Сюзанн прыгала на одной ноге, а Жаннет села на палубу напротив Витьки, свесив ноги вдоль переборки, и слала ему воздушные поцелуи. Правда, они произносили это счастливое слово кто-то гортанно и без «а».

— Пройдемся! То есть, я хочу сказать, проедемся! — заголосил ошалевший от зацелованности Витька. — Геен нах хауз!

Жаннет что-то говорила моему другу и в потоке звуков мы вновь уловили знакомое.

— Промнемся, конечно!

Я пнул Витьку и, ударяя на о, подделываясь под специалиста, перевел:

— Виктор приглашает вас, мадмуазели, на променаж.

— О-о-о, прогресс, — подала голос Сюзанна.

— Нет, у Юрки не «Прогресс», а «Обь», но тоже ничего, — объяснял я, удивляясь, откуда она знает названия наших лодок.

— Вечером! — кричал Витька и, натягивая на макушку капюшон ветровки, изображал тучу.

— Да не так, — вошел я в раж и, повернувшись к солнцу, несколько раз перечеркнул его, а потом начал сгонять с небосклона, совершенно забыв о полярном дне и о том, что, несмотря на все мои потуги, оно так и не спустится в море.

— Э це те ра? — Сюзанна несколько раз, обращаясь к нам, произнесла эту белиберду.

Но как мы могли ответить на ее вопрос, если не понимали, о чем речь. Если знать, как там будет потом, дальше, жизнь бы ничего не стоила с самых пеленок. И хотя мы с Витькой горько жалели о загубленном немецком, выводов так и не сделали, хоть он и стал инженером, но так и не научился говорить по-французски «Я тебя люблю», но, сидя в лодке, все время твердил белобрысенькой: «Майн либер Жанна…». Я так никому и не объяснился на французском, предпочитая наш родной, а может, просто француженки больше не попадались…

Наконец, Витька догадался показать на бот, стоящий на крыше трюма, на воду, плескавшуюся за бортом, и махнуть в далекую даль южной косы. Девчонки согласно закивали, им тоже наскучило сидеть на этом вылизанном и гулком плавающем сундуке. Вдруг, обе враз, поднесли палец к губам, отбежали от края и исчезли.

Притарахтел катер и снял нас с борта. Мадмуазели, тайком, улыбались в нашу сторону, прощались пальчиками, но больше держали у губ. Для их отцов мы по-прежнему оставались туземцами с дикого берега. Но уже в конце дня к рефрижератору подскочила быстроходная моторочка Юрки Брызгина. Воспользовавшись аварией — кран все же рухнул с причала — мы, захватив девчонок, восхищенных понятливостью «аборигенов», тайком удрали на косу, там уже много лет обитал одинокий старик. Он уже привык к нам. Он нам тоже не мешал. Это была наша тайна.