Дальняя пристань

Дальняя пристань

Дальняя пристань

Я родился и вырос в поселке, названием которого, его сущностью был порт. Ограниченная двумя вдающимися в море косами бухта — идеальное место для стоянки судов.

Она стала пристанищем для русских мореходов еще в шестнадцатом веке, когда, пройдя от Харасавэйского мыса через систему озер и речек в Обскую губу, они поднимались вверх по Оби и Иртышу в неведомые чудесные страны.

Потом, в начале двадцатых годов, сюда приходили из Омска суда «Убекосибири». Уже взрослым я случайно наткнулся на стихотворение Леонида Мартынова, посвященное этим искателям будущего, своим товарищам.

Капитаны-ямальцы, По меридиану скитальцы, Не на Оби ли Вы лицезрели виденья Грядущего изобилья? О каких Мангазей возрожденье Вам полярные ветры трубили? Но вещать не любили, Подобно Сибилле, Вы в своей штаб-квартире, В своем учрежденье, Именуемом: «Управление По обеспечению Безопасности кораблевождения В устьях рек и у берегов Сибири»

Первые два миллиона рублей, выделенные в далеком восемнадцатом за личной подписью председателя Совнаркома, и положили начало моему поселку как погрузочно-разгрузочной пристани будущих Карских экспедиций и вообще всего того будущего, которое уже почти состоялось.

В детстве мои друзья очень интересовались странными, клепанными из металлических полос, уже ржавыми пирамидками со звездочками, что стояли на старом кладбище. Еле разбирали мы на медных табличках фамилии и годы гибели «при исполнении служебных обязанностей» матросов и боцманов; был даже памятник капитану. Даты на табличках укладывались в промежуток с двадцатого по двадцать седьмой годы.

С той поры, как я себя помню, на берегу бухты стоял поселок, а в порту, на рейде, дымили трубами пароходы из Архангельска, Новосибирска, Томска, Омска и Тюмени. У берегов под белыми треугольными парусами плыли подчалки, пыхтели у пирсов мотоботы, буксируя наполненные рыбой длинные неводники и неуклюжие плоскодонки. Между пирсами и рейдом таскали баржи два маленьких закопченных катерка, своими очертаниями похожие на уменьшенную «Аврору». И имена у них были звучные «Ленинец» и «Сталинец». Где-то в середине пятидесятых, когда я стал первоклассником, второй катер увели на ремонт, откуда он так и не вернулся. А если уж честно, то именно эти прибрежные катеришки сделали на Карском побережье революцию. Они привезли с рейда все, от книг до мощных дизелей для электростанции, в маленький поселок, задуманный как пристань будущего.

Летом самыми любимыми местами наших игр были родившиеся еще в середине девятнадцатого века баржи-утюги, доживавшие свой век на мелкой воде. Одни еще громоздились огромными серыми глыбами-казематами, другие торчали на берегу, напоминая выбеленными солнцем ребрами-шпангоутами скелеты первобытных динозавров, нарисованных в наших книжках. Позже в школьном коридоре на тумбочке появился кусок бивня настоящего мамонта, найденного почти в сохранности одним незадачливым трактористом. В дальней дороге у него закрутился трос и, увидев торчащее на голой ладони тундры бревно, да не какое-нибудь, а толстое, он привязал трос. Дергал-дергал, «бревно»-то и обломилось. Лишь увидев излом, тракторист сообразил, что это вовсе не дерево, а какая-то кость. Он закинул обломок в сани, потом показал находку учителю истории Алексею Степановичу, а уж тот нашел куда написать. Всю весну в сотне верст от поселка работала экспедиция. Мамонта забрали, а кость так и осталась в школе напоминанием о далеком-далеком прошлом.

Не менее интересен для нас выходящий жерлами подземелий к морю мерзлотник. Зимой в нем нет ни ветра, ни большого мороза, но зато гладок лед и множество галерей-переходов, напоминающих сказочный дворец снежной королевы. Здесь проходили многолюдные и яростные игры в «войнушку» и «разведчиков», и еще был хоккей с летающей от стенки к стенке консервной банкой и катание на фанерках по скату от входа в глубину мерзлотника.

Я помню молчаливого седого человека — главного инженера завода, бывшего метростроевца — это ему первому в мире пришла в голову мысль создать в вечной мерзлоте необъятные галереи-хранилища.

Поселок был жильем рыбаков, охотников, оленеводов. Время от времени здесь появлялись всевозможные изыскательские партии, они уходили в пространства тундры, потом возвращались, нагруженные образцами, схемами, картами, документами изысканий и измерений, и исчезали до нового лета. Рыбаки и охотники делали свое дело тихо, а в поселок поступали уже плоды их труда. Оленеводы подкочевывали с первым хорошим снегом к поселку, устраивали гонки оленьих упряжек. С веселым гиканьем носились от магазина к магазину, закупали мешками припасы, ящиками «огненную воду» и вновь растворялись в сумерках подступающей полярной ночи.

Лениво лаяли собаки, ложившиеся обязательно поперек дорожек и тропинок.

Жизнь текла буднично и спокойно, всплескиваясь лишь по праздникам да тогда, когда, огибая огромные донные льдины, приходил, открывая навигацию, пассажирский теплоход. Местные жители называли его «пиратским судном», называли любя, хотя никто так не обирал население здешних мест, как «деловые люди» с этого четырехпалубного красавца.

Мужское население в поселке не задерживалось, если не считать совсем молодых парней, в основном работающих электриками, связистами, слесарями, да нескольких матросов с допотопного катера.

Но жили в поселке особые люди. Они были легендой местного общества, его гордостью, хотя от них исходили и разные неприятности местного значения. Это — грузчики.

Все, что давали поселок и вся округа, все, что приходило водой и прилетало по воздуху, проходило через их руки. Этими же руками грузилось на суда все, добываемое рыбаками и охотниками, выращенное оленеводами — тысячи тонн рыбы, мяса, тюки со шкурами и даже мороженые куропатки к столу пока еще здравствующих королей.

Большинство зрелых мужчин поселка стремилось попасть в эту привилегированную когорту. Здесь можно было получать иногда даже больше, чем удачливые рыбаки или охотники. Это, во-первых. Во-вторых, грузчики имели неписаное право на приобретение первыми всего того, что перетаскивали на своем горбу (на сей порядок никто не посягал).

Но эти сильные, обветренные, с жилистыми руками люди часто работали месяцами, от света до темноты, и засыпали за столом, не успевая вычерпать тарелку борща, изготовленного хозяйками из консервов Краснодарского крайпищепрома. Они мокли под дождями весной и осенью, мерзли зимой в ожидании запропавших где-то самолетов, и вообще были спасательной командой поселка в любых сложных ситуациях, будь то наводнение, зимний ураган с заносами, авария на производстве или массовая драка в клубе.

Мы выросли, и я, как и многие сверстники, спокойно работал электриком — лазил по столбам, тянул провода, менял в домах перегоревшие пробки.

Но вот однажды… Шло обычное профсоюзное собрание. Собрание в клубе, как это всегда бывает перед путиной. Путина для наших краев — и посевная, и уборочная, вместе взятые. Выступил директор рыбзавода, за ним парторг, сказал свое веское слово главбух, что-то промямлил про расценки старший нормировщик. Председатель собрания начал взывать к сидящим в зале, мол, скажите, как и что думаете:

— Подправьте администрацию, если что не так.

Но по всему было видно — желающих выступать не найдется.

Я сидел в президиуме, в третьем ряду, как-никак секретарь комсомольской организации.

В общем, мне надо было выступить, тем более парторг Александр Иванович пялился на меня и мотал головой в сторону трибуны. Я встал. Говорить не боялся, людей знал, и теперь, подражая парторгу, я сослался на текущие в мире события, а уж потом обратился к делам рыбзавода. Призвал молодежь в юбилейном году работать по-ударному на всех участках.

Нельзя ничего предвидеть заранее. Вместо намеченного по запискам оратора на сцену вылез ехиднейший из мужиков, тощий, с жидкими усами под запорожца Муленюк. Он жил уже лет тридцать в поселке и все говорил на каком-то украинско-местном наречии, отчего пилорамщики (с ними Муленюк работал в промежутках между осенней и весенней путинами) любили слушать в его исполнении даже доисторические анекдоты.

Муленюк, картинно и горестно покряхтывая, взобрался на трибуну, отпил глоток воды из графина, прокашлялся и, сделав рожу завзятого лектора, подмигнул сидящим в первом ряду и начал плести про некоторых «у президиуме»:

— Яки телки вымахали, а усе матку сосут, а таки хлопцы, як Муленюк, пупки надрывають у путину у грущиках. А вони ходють, як цацки з железяками у торбе, обслуживають транспортеры. А те, скажени, пока нет рефрижературов, бегуть, а як те у бухте дымять, оказуеться, моторы горять — не выдерживают А Муленюк опять у санки запрягаться и, харкнув на радикулит, на себе ящики возить…

Парторг вмешался:

— Что вы предлагаете, Иван Карпыч?

— Я? — зажеманился и деланно удивился Муленюк. — Я предлагаю цих бычков, що мычать и бодаються на танцах, направить у юбилейном году на выручку таким несознательным, якой есть Муленюк…

Старый хрыч всегда прикидывался, когда говорил серьезные вещи.

Одни в зале смеялись, другие, улыбаясь, поругивали грузчика. Александр Иванович дал ответ «гражданину Муленюку»: он, мол, «законов не знает, что бычки бычками, а восемнадцати лет нету».

Началась перебранка между сторонниками старой язвы и ревнителями законности. Уже выступил директор и сказал, как бы между прочим, что Иван Карпович из-за слабости здоровья в эту путину останется на пилораме, но гвалт не утихал. Тогда я снова забрался на трибуну и прокричал, что мы готовы организовать свою комсомольско-молодежную бригаду грузчиков и посмотрим тогда, кто «телки», а кто нет.

— Сам с усам! — Парторг прикрыл обсуждение.

Наутро я стоял перед ним и объяснял свою идею. Предложил собрать в бригаду лучших ребят, с которыми учился. Ребята были здоровые, крепкие. И работать будут не хуже Муленюков, доказывал я парторгу, нажимая на вчерашние события.

То, что бригадиром буду сам, решил сразу после собрания: во-первых, секретарь комсомольской организации, во-вторых, не слабей своих сверстников и, в-третьих, — еще в детстве возил на лошади ящики с рыбой и знал, как работают грузчики. Наблюдал все тонкости погрузки, начиная с мерзлотника и кончая перевалкой ящиков с халки, мелкосидящей баржи, на суда-рефрижераторы.

Александр Иванович увел меня к директору. Тот выслушал мои доводы, но ребят разрешил взять через одного. Набрать половину бригады, а остальных он даст вербованных из тех, кто не очень стремится работать…

На следующий день я полдня под присмотром Наденьки из бухгалтерии разбирался в старых нарядах, расспрашивал ее о всяких уловках учетчиков и мастеров. Наденька, в пределах своих возможностей, как могла, поясняла. Потом сходили в кино, пили чай. После чего я нечаянно обнял ее, и на этом курс обучения основам учетного дела завершился, я был отправлен домой.

После визита в отдел кадров спросил у парторга:

— А где найти людей, что в списке?

— Понимаешь, — после некоторой заминки ответил тот, — люди новые, но они уже все в общежитии, сходи туда, познакомься.

Общежитием служила бывшая сетепосадочная мастерская, разгороженная дощатой стенкой на две просторные комнаты. В них местные умельцы построили у стен двухэтажные нары, так что середина комнаты была ничем не заставлена. Вещей у людей, населяющих это общежитие, было не густо, в основном, то, в чем ходили зимой и летом — на работу и в клуб, в магазин и на прием к начальству. Этот нарядно-трудовой джентльменский набор, с небольшими вариациями на тему погоды, содержал в себе следующее: брюки легкие — засаленные, штаны ватные — прожженные в нескольких местах, рубашку нижнюю, заменяющую и манишку для бала, шубу — у состоятельных и фуфайку — у промотавшихся, наконец, куцую жеваную шапку и кожаные бродни, надеваемые поверх валенок или специальной теплой обуви из оленьего меха. Все это стиралось и чистилось примерно раз в два года и носилось до полного истлевания.

Когда я вошел в комнату, в нос ударил настолько терпкий дух, что даже в моей крепкой голове слегка помутилось. На некрашеном замызганном полу разместилась кучка людей в самых разнообразных позах Одни сидели на корточках, другие стояли на коленях, некоторые раскорячились на четвереньках, были даже полувозлежащие Все вели оживленный, украшенный непереводимыми оборотами разговор.

Из середины худенький лохматый мужичонка выкрикивал:

— Саяно-Шушенское! Красноярский край!

В куче раздался голос:

— Я там был. Комсомольцев много и прогулы считают.

— Порт Ванино! Дальний Восток! У самого синего моря! — опять прокукарекал мужичок.

Движение, приглушенный спор, кряхтенье, кто-то меняет положение. Сразу несколько голосов:

— Да нет!

— Не подойдет, далековато!

— Там с пропиской туго.

— С выпиской еще хуже!

— Да где мы столько денег на билеты возьмем? И шамать надо.

— У тебя одно в голове, лишь бы пожрать, — раздраженно произнес худой человек, ложась на живот и вытягиваясь по полу во весь двухметровый рост.

— А может, в Воркуту рванем на шахты? Там народу не хватает…

— Нет… там милиция лютует — не любят нашего брата.

Какой-то насмешливый голос добавляет:

— Такого добра там своего навалом, — и человек засмеялся.

На него зашикали, а я, воспользовавшись общим невниманием, подошел и заглянул через давно нечесанные головы «первопроходцев». В середине круга лежала помятая, в каких-то немыслимых пятнах газета. По верху, во всю полосу шел броский заголовок «Тебе в дорогу, романтик», а под ним контурная карта страны с нанесенными на ней комсомольскими стройками. Грязные заскорузлые пальцы водили от стройки к стройке.

— Здорово живете, мужики! — гаркнул я.

«Мужики» подняли головы и смотрели недоуменно и враждебно.

— Чего надо? — спросил лохматый, явно самый прохиндеистый из скопища.

— Да я вот от директора со списком…

— А… Это меня не касается. Я слабый и больной, — он отвернулся и с надрывом закашлялся.

— Здоровые-то есть? — съехидничал я специально.

Встал длинный, уничижительно рассмотрел меня сверху:

— Ну ты, харя, чего лыбишься? Зачем пришел?

Пришлось объяснить.

Вскочил один помоложе, хлопая себя по ватным ляжкам, обежал меня кругом и завопил:

— Ой, маменька родная! Спасите меня! Это ты бригадир! Ой, господи, сопли-то подбери.

Из кучи выскочил еще один:

— Саня, дорогой! Сколько лет, сколько зим? Братишка!

Я вспомнил «Гешу-братишку» еще по времени, когда работал лаборантом на невезучей буровой Р-49. Теперь Геша стоял в своем веселом наряде: болотных резиновых сапогах с загнутыми голенищами, в шубе, когда-то считавшейся белой, из-под нее выглядывала тельняшка, на лоб надвинута тирольская шляпа, только гитары не хватает…

Представитель последней волны освоителей Геша работал неплохо, но его выходки, по-видимому, вынудили начальника экспедиции (из профилактических соображений) выгнать на время этого опытного и безалаберного бурильщика.

Я помнил его гастроли в «Шанхае», в городке из балков. «Братишка» появлялся там после десяти дней положенного ему отдыха. На опухшем лице с выделяющимся острым носом блуждала странная улыбка. Все, кто видел его в этот миг, тянулся за ним к вагончикам, где находился руководящий центр экспедиции, в ожидании очередного бесплатного концерта.

А он, польщенный, но не обращая внимания на поклонников, открывал ногой дверь в кабинет начальника. Диалог раз от разу не отличался оригинальностью.

— Мне бы рябчиков этак шестьдесят, в счет уже заработанного.

Грозно:

— Тебе на вахту пора заступать!

Успокаивающе:

— Вот подлечусь и улетучусь.

Сдерживаясь:

— Выйди вон и не мешай работать!

Геша подходил ближе, садился напротив и доверительно продолжал свое:

— Все равно ведь дашь, Петрович.

Твердо:

— На сей раз не дам!

— Дашь…

— Не дам!

— Дашь…

И так дальше, как в детском саду.

— Ну, смотри! — теперь угрожал Геша.

Начальник не выдерживал, выскакивал из-за стола, хватал «братишку» за ворот шубы. Гремела по заледенелому полу гитара.

Уже поднявшись, Геша обращался к собравшейся толпе ожидающих отправки на буровые и свободных от вахты людей:

— Ну ладно, сейчас посмотрим, у кого нервная система крепче.