2 Нет красоты без умирания. Нет любви без первого безрадостного мига сердечной боли, когда понимаешь: что-то не так, но не знаешь, что именно, или как все исправить. 3 Полночь, горы, из одежды ложе себе стелим на гранитном валуне. Нагие глубже кожи, мы воздеваем ладони к луне, и наши тела трепещут, как ветви дерева через удар сердца после того, как улетела птица. Лучшее понимание очевидного
Перевод Шаши Мартыновой
Вечер, начало июня, в приятной истоме после дневных трудов, бездельничаю с друзьями на заднем крыльце сразу после ужина (спаржа и шпинат, свежие, с огорода; олений окорок копченый, с кровью), глядя на закатный глянец океана, а жесткокрылые стрижи гравируют воздух, и полная луна подымается, как жар жемчужный, громадиной над секвойями, и охватывает осознание, что я никогда не постигну истоков и назначения вселенной, цели или смысла жизни, ни одного ответа на великие вопросы бытия и, вероятно, еще много чего. И от этого осознания Я наконец счастлив. Произведение искусства
Перевод Шаши Мартыновой
Единственное важное созидание — Жизнь, что дает тебе жизнь. Врубись: у тебя все отлично, Когда тебе нужны лишь Наживка и лед. Ловля радужной форели,
Смит-ривер, январь
Перевод Максима Немцова
Такая холодина, что наверняка ссать буду снежинками, пока не перемерзнет сток. Так холодно, что направляющие моего «Ламигласса» застывают между бросками, отчего приходится окунать спиннинг в реку потеплее, чтобы начисто оттаяли перед новым тщетным броском и сносом от быстрой головы порога к медленному вееру разлива ниже. Такая не-блядь-вероятная холодрыга, что под новейшей-чудо-тканью термы, слоями шерсти и утепленными болотными сапогами на толстый носок я дрожу, как бурундук, срущий цветными стекляшками, — тотальная утрата двигательного контроля так близка, что я, в конце концов, признаю очевидное: из-за чего это такого я рискую переохладиться, обморозиться, а затем и повредиться мозгом, как не тяги подцепить на крючок радужную форель по пути к океану, хоть она и онемела в ледяной воде до того, что ее, как сапог с песком, вытягиваешь? Могу вообразить много отличных и довольно бредовых ответов, но правда в том, что я не знаю. У кого склад пофилософичнее — могут предположить, что я на самом деле забрасываю удочку на подлинную причину, по которой забрасываю удочку, но тут чересчур много зеркал и французских интеллектуалов, мне столько не выдержать, не свихнувшись. Однако ж, если не безумная причина и есть, подозреваю, она проста и глубока: через текущую воду вновь оживает вера; переливчатый каскад форели на нересте; как сердце у меня распахивается, стоит ярко-морской радужной вспороть реку вниз по теченью; присоленное мерцанье божественного в прыжке. Третий берег реки
Перевод Шаши Мартыновой
Три оленя пьют на лунном мелководье по ту сторону реки — вдруг насторожились. С морд — вода, уши торчком, дрожат бока, свиваются мышцы в трепетном эквилибре меж недвижностью и бегством, они слушают стук моего сердца — покуда сам его не услышу. Зеленым концом кверху
Перевод Шаши Мартыновой
Малец, тому, кто сажает деревья, нужно знать всего ничего: зеленым концом надо кверху, и ни в одном на свете дождевике тебе не будет сухо.
Вилли-Пихта Промок насквозь, Уже неважно, Идет ли дождь. Сажай ростки, Один за другим, И дуй вперед. Родись, умри в Бездумном ритме, Делай дело. Не заметишь, Что забыл про дождь, Слившись с его Однозвучьем. Корень и вздох — Разницы нет: Всё — тяжкий труд. Сырое тело горит Из костей — вон. Все по порядку
Перевод Шаши Мартыновой
Столько истинных путей. Обилие изумительных наставников. Не счесть рек, в которых еще не рыбачил. Возможности любви, что выше математики. Столько грязной посуды. Неестественный отбор: медитативное созерцание лягуха-быка, что харит камень
Перевод Шаши Мартыновой
Зелье электрического студня, кластеры нервных узлов в бинарном рассольнике — как от побужденья возникает действие, так мозги неизбежно делают выбор. И по некой немалой ошибке в распознавании образов или существенной когнитивной оплошности мозг лягуха-быка избрал двухфунтовый камень объектом неистового обожания, камень (на мой взгляд млекопитающего, надо сказать), не похожий и даже отдаленно не смахивающий на женскую особь лягушачьего вида. Лягух и впрямь услаждается как-то отупело, но камень, со всей очевидностью, это нисколько не трогает, а, стало быть, можно предположить, что не вихрь сладостного забвения питает настойчивость лягуха, а нешуточный вывих в восприятии — или, вероятно, общая его свихнутость. Кое-кто почерствее мог бы даже счесть его воплощением мужской бесчувственности. Из межвидового гендерного братства и общего беспокойства я наставляю моего земноводного друга: «Эй, по-моему она не строит из себя неприступную. Тут все буквально, Джек, — все так и есть, дружище, выбито в камне. И с моей стороны было б небреженьем, не вырази я свои глубокие и чрезвычайно обоснованные сомнения, что тебе удастся ее упахтать, сколь бы продолжительным и впечатляющим ни было рвение». Ноль внимания моему совету, равно как и моему присутствию вообще — лягух-бык продолжает бесплодные домогательства с той зацикленной приверженностью недомыслию, что извечно сопровождает бессмысленную осоловелую похоть. Но, если честно, чей мозг не искрил в хлябях гормонов или, вспыхнув, как разбитая склянка с бензином, не улетал метеором в ревущий водоворот, где хоть к камню бы приткнуться? Можно лишь заключить, что эдакое непреодолимое вожделение служит виду гарантией выживания, детородным попранием любых решений, требующих мысли, мысли, общеизвестно, подверженной думанью, а чем больше думается о думанье, тем думательнее становится. Стало быть, хоть мозг и создан выбирать, само его существование в конце концов зависит от созидательного превосходства безмозглой страсти — и, при всем уважении к мсье Декарту, вы есть прежде, чем мыслите об этом. Низкие влечения, что правят высокими страстями, сводят на нет всякий выбор, а заодно и здравый смысл, нравственность, вкус, воспитание и любые прочие блестки, которыми мы покрываем все липкое и сырое. Суровая правда: мы не выбирали выбирать — ни мозги, что напрягаем, выбирая толкование собственного полового бардака, ни сердца, что обременяем мы огрехами во имя любви. Как ни решай мы, чего хотим, выбор — не свободен; мы живы по милости нужд понасущней. Вот так под настойчивым натиском нужды влезаем мы по ошибке на камень-другой. Эта наша глупость — чуть срамнее иных, да, ну и что? Сила императива вместе с законом средних чисел практически гарантируют, что хватит и тех, кто не промахнется и наделает мозгов, которыми кому-то придется мозговать, чтоб решить, какие шаги предпринимать к тому, что, как нам думается, нужно сделать на каменистом пути между заблужденьем и грезой — когда приступить, как пустить в дело мечты — на пути, где мы наконец понимаем: воля — не выбор, который мозг волен выбирать. По счастью, мой бородавчатый друг, душе суждено фланировать. Рыбалка в Чертовой дыре в разгар весны
Перевод Максима Немцова
С вершины Храмового хребта до Южного притока Гуалады — всё под уклон, первые полмили такая круть, что и заорать толком нет времени, врезаясь в какую-нибудь секвойю, чьи верхушки высятся внизу, оставшаяся древняя роща, которую складки местности уберегли от рубки. Молясь, чтоб и меня уберегли, спускаюсь осторожно, осторожно, ноги елочкой, для равновесия помахиваю футляром с удочками, будто дебильный потомок Айзека Уолтона и «Воздушной Валленды», пробираюсь дальше, выпадами и нырками, все вниз и еще чуть в Чертову дыру, совершенно уверен, какое именно отверстие вдохновило дать ущелью это имя, и столь же уверен, что где-то есть путь и полегче; вниз, пока склон наконец не сдается, относительно не сглаживается, и вот я прохожу под деревьями, их энергичная новая поросль мшиста в раннем свете, потом ниже легче и по лугу наносной террасы в колтунах ослинника, мака, голубоглазки, пурпурных цветков дикого касатика, жутких, как представления порнографа о романтике; вниз к реке. Кеды и «ливайсы», забредаю прямо в них, закидываю «Заячье Ушко» с Золотинками, что сам навязал, в стремнину над омутом, слежу, как тонет, вздувается по теченью, плывет… а разум мой заплывает дальше, еще ниже по реке, где упругий изгиб воды подрезал берег в тени азалии, а я пытаюсь вообразить, что за обморочный аромат испустят цветы, промокшие от света, когда солнце коснется их часа через три, и размышляю, не разумней ли подождать или лучше будет лишь воображать и двигаться дальше, поэтому когда налетает форель, я хлопаю ушами минут пять и, несмотря на десяток нежных вдумчивых бросков, черт бы меня драл, все равно мне ее не зацепить. Не важно. Утро великолепное, три мили реки до моего выкарабкивания к мосту, и если под тем обрывом в азалии — не дом мечты для крупных рыбин, я ни шиша не понимаю в рыбалке и должен бросить ее не сходя с места, — закидываю нахлыстом удочку в этот изумрудный омут, после чего весь предаюсь ученым статьям по норвежской грамматике, расточающим будущему условному времени ту страсть, что ныне идет на то, чтоб завлечь рыбу в настоящее. Когда я поворачиваюсь и бреду по скальному мелководью обратно, к прочной почве на галечной речной отмели, нервная лягушка — я не заметил ее под ногами — решает, что медлительное создание может быть неуклюже так же, как и бестолково, и прыгает изо всех силенок — плюх враскоряку аж на пол-ярда, от которого ее оглушает на миг дрейфа, а потом она складывается пополам, жопкой в воздух, и заныривает, поглубже, пока пузом дно не царапнет, после чего ритмично дрыгает лапами по чистому мелководью, и облачка вспугнутого ила, размеренно, взметаются за нею следом. И пока я наблюдаю, как эти млечные тучки кремнезема цветут и растворяются, вихрятся и оседают, некая сила, вызванная привольной славой дня, что-то дикое во мне, мне хотелось бы назвать его поэзией, требует высвобожденья, и я говорю вслух, чтоб и самому послушать: «Так вот, к чему вся моя жизнь свелась: лютая сладость речного света; неистовая спайка лепестка и плоти, нырка и скольженья». Так, растворившись в восторге, бездумно я наступаю на камень в водорослевой слизи, зависаю в ошалелом созерцанье своих кедов в раме неба, что капают мне на физию, и шлепаюсь жопой в холодную воду, от которой и костный мозг весь кукожится. «Йяарррргггггггаааааахххххххххххх!» Да. Да, ей-все-святое, да! Даже лучше. К чему стремиться
Перевод Шаши Мартыновой
Все лесоводы в нашей бригаде Набили по два мешка саженцами. Вилли-Пихта снарядил три И впихнул еще 20 ростков В рюкзак с харчами. Когда Тимоти уел его как-то поутру: «Ну и ну, Вилли, да ты, может, Еще по шесть сунешь себе в штанины И десяток в зубы», — Вилли повернись к нему и скажи, Громко, чтоб всем было слышно: «Я тебе так скажу, как мне отец говорил: Сынок, уж коли быть медведем — Будь гризли». Как поймать самую большую рыбину
Перевод Максима Немцова
В декабре льет как из ведра, все оконца вахтовки запотели, Наша бригада лесоводов в обед болтает о ловле лосося, И тут Вилли-Пихта как бы между прочим заявляет: «Ввиду моей природной скромности я вам, ребята, раньше не говорил, Но я по утрянке на Благодаренье заловил чавычу в 30 фунтов — Здоровущая попалась на спиннинг в Яме Десять-Десять». Джонни-Корнем-Вверх тут же заулюлюкал: «Эгей, чувак, Да выкинь ты гольяна этого обратно! Я в ущелье на той неделе прихватил одну, Весу в ней 38…» Но не успели мы у него уточнить, на что (Говорили, он мастак ловить лишь наживку вилами), Как встрял Пит Такер: «Засунь ее в мусорный мешок, Джонни, И выставь на обочину. Я вытянул себе Из того омута за фермой Ульрика такую, Что чуть за 42 тянула На весах в „Хиоучи-Хэмлет“». Вилли при этом всплеснул руками и взвыл: «Сраный дрын! В этой клятой бригаде Первый брехун всегда в пролете». Тяжкий труд
Перевод Шаши Мартыновой
Ребятки, я сыт по горло вашей брехней. Хотите знать про тяжкий труд — так слушайте: Я лес валил поперечной пилой; творила таскал; На сортировке хлысты ворочал; булыги крошил на щебень; Нагородил сто миль штакетника; Чокеровал долготье за комель в таких местах, Что ползком с горки — большое везение. Лесные пожары тушил; мешками с песком латал дамбы; Сено метал, покуда язык под ноги не вывалится; И столько кряжей распустил на доски, Что стер к чертям головку от кувалды И рукавицы из лосиной шкуры. Так что, ребятки, запишите как отче наш, говорю вам: Нет на этом свете тяжелей труда, Чем могилы копать для любимых. Вот оно
Перевод Шаши Мартыновой
Они сделают все, Чего ты Не можешь Пресечь. А ты — все, Что осилишь И сможешь жить С самим собой. Знай край
Перевод Шаши Мартыновой
С тебя хватит, Когда не можешь вспомнить, Сколько уже принял, И тебе было б начхать, Если б мог. Отпускные
Перевод Максима Немцова
Вернувшись из ежегодного двухнедельного отпуска в Петалуме, Как я замечаю, Вилли медленней управляется с лопатой, Когда мы вкапываем стойку ворот на южном краю Храмовой равнины. Подначиваю его: «Что такое, Вилли, забыл В большом городе, как рулить ирландским канавокопателем?» И хотя в ответ он рявкает: «Бля, да я сточил Больше лопат до того, как у меня волосня на жопе пробилась, Чем тебе за всю жизнь перепадет», — Для Вилли такой ответ слишком уж вял, Да и шевелится он весь как-то болезненно. «Немощь одолела?» — спрашиваю я. «Чутка», — признает он. Трамбует еще немного камней вокруг стойки, Потом опирается на рукоять лопаты, как рабочий из «Калтранса» И глядит через равнину на бурые летние горы. «Знаешь, — качает он головой, — Это ж надо совсем спятить, чтоб в города наезжать. Первые девять дней отпуска я вискарь глушил, Потом минут пять из меня ногами срань выбивали Какие-то мексиканские батраки, я их Разозлил в баре на Саут-стрит. Потом почти всю ночь просидел в трезвяке, кровью ссал, После чего меня перекантовали в Окружную больницу, И там я провел остаток отпуска. Ушло, прикидываю, $500 на виски, штука на штрафы И еще $4700 на эти блядские больничные счета. Мексы-то, наверно, оттоптались на мне так, что дурь повышибли, Но я-то и сам не дурак. Во, гляди — В отпуск буду ходить по двадцать минут зараз, Прям тут, в горах, Вот как теперь». Безыскусные наставленья и панибратские советы юношам
Перевод Шаши Мартыновой
Не ешь сбитое на трассе животное, которое можно закинуть в багажник.
Перед патрульными на трассе жопу не заголяй.
Большие ставки при малых деньгах — обычно к проигрышу.
Не путай благую весть с церковью.
Никогда не сдавай семью или друзей.
Не живи там, где не можешь поссать с крыльца.
Не все простое — легко.
Не разевай крокодилью пасть на то, что твоя хамелеонья задница не осилит высрать.
Не хочешь ее — не свисти ей вслед.
Не влезай меж двух собак, когда те месят пыль.
Картошку любой дурак сварит, а вот подливу к ней — только повар.
Если бос — разуй глаза.
При параноиках не бормочи.
Никогда не спи с женщиной, которая делает тебе одолжение.
Получил от задиры — подставь другую щеку. Даст еще раз — пристрели сволочь.
Удержать всегда вдвое труднее, чем добыть.
Никогда не катайся по деревне на 100 милях в час с пьяной голой дочуркой шерифа на коленях.
Не тягай в гору.
Если тебе все ясно, значит, ты не понимаешь, что к чему.
Любовь всегда жестче, чем кажется.
Убийство
Перевод Шаши Мартыновой
Всего два Оправдания Убийству живой твари: Если намерен съесть ее Или она собралась — тебя. Смерть и умирание
Перевод Шаши Мартыновой
Нихера не важно Когда, где Или как Умрешь. Важно одно: Не прими это на свой счет. Новые стихотворения и миниатюры
Банкир
Перевод Шаши Мартыновой
Улыбка у него — как холодный стульчак. Он жмет мне руку так, будто нашел ее в бочаге, дохлую две недели как. Говорю ему, что мне нужны деньги. Куча денег. Хочу купить новый «ламборгини», нагрузить его абсентом и опием и свалить с этих промозглых сопок на пару лет в Париж. Пытаюсь объяснить, что мое художественное развитие достигло точки, в которой мне требуется протяженное всестороннее самокопание. Банкир потрошит мой бумажник. Осматривает мне рот. Хмыкает на предложение 20 мильтоновских сонетов как гарантию займа. Вот уж он потрясает головой, устоями моего доверия и рукой на прощанье. «Постойте, — молю я, — моих долгов и грез не покрыть из текущих доходов». «Извините, — бурчит он в ответ, — ничем не могу помочь», — и скрепляет степлером какие-то бумажки так, что, кажется, пришпилил бы мой язык к муравейнику. Таращусь на него ошарашенно. И под праведной едкостью моего взгляда банкир начинает менять форму. Сначала становится тарелкой остывшей картофельной соломки, пропитанной картерным маслом. Потом — черной кляксой на странице Книги Бытия. И наконец — жуком-навозником, катящим шарики дерьма по столу, что больше моей кухни. Но даже наблюдая эти мерзкие превращения, я все время вижу его обрюзгшее лицо, зеленую рыхлую кожу, блестящую, как тухлое мясо. И тут другие его лица открываются мне: отца, любовника, юноши, чада — наша общая человечья история свертывает нас воедино. И лишь это не дает мне избить его до полусмерти носком, набитым медяками. На самом деде последние слова Малыша Билли
Перевод Максима Немцова
Малыш Билли, не вечно тебе прятаться в себе. Прекрасный шизанутый убивец, шлепал человека намертво, если тот не так на него посмотрел, даже пару женщин прикончил, баяли, хладно-шизануто-кровно, словно плоская горящая траектория пули могла что-то выправить. Шериф Пэт Гэрретт пристрелил Билли на темном крыльце окраинной хижины, куда Билли с ножом в руке вышел отрезать себе стейка от висящей оленьей туши, а дама на ту ночь спала внутри. Гэрретт выкрикнул его имя перед тем, как нажать на спуск: «Билли», — тихонько окликнул его. В книге, которую об этом написал, Гэрретт утверждал, что последними словами Билли были: «¿Quien es?» («Кто тут?»), хотя собутыльникам наедине рассказывал, что на самом деле последними словами Малыша Билли были: «Ай, блядь!» — но шерифу не хотелось оскорблять культурных читателей. «Билли». Тихонько окликнул из темноты и тут же пристрелил. Нож лязгнул на досках крыльца. Тяжелая тусклая масса оленьего мяса покачивалась в прохладной ночи. Женщина внутри завопила. Движущаяся часть передвиженья
Перевод Максима Немцова
Последний бродяга высоких равнин пускает галопом свою пегую лошадку по нивам Монтаны, в его примятом кильватере покачивается рябь ударной волны. Солнце жарит магнием; луна — что ком вара. От каждого движения в его передвиженье болит разбитая скула и сломанная рука, которую он прижимает к груди. Избитый рукоятью револьвера, весь истоптанный психованным Шерифом Шайенна и его Умопомраченными Уполномоченными, бродяга в задумчивости бредет так к западу-северо-западу, где по его примерным прикидкам должна быть Мизула, раздумывая, не пора ли осесть и жениться, может, и деток завести. Пока же он просто рад, что выбрался из Вайоминга живым, и что его пункт назначения неподвижен. А давай
Перевод Шаши Мартыновой
Джейсону Стокли Доджу
День напролет, нещадно, Джейсон, только шесть исполнилось, завлекает меня в игру: А давай я буду Жан-Люк Пикар, Командир звездолета «Энтерпрайз», а ты — Кью, ну, который хитрый и все знает и вроде как выскочил из черной дыры, банда кардассианцев и, может, каких других космических чудищ нас поймали в луч притяжения и тащат в гамма-преобразователь, который забирает у нас энергию — ох, у нас защита упала до 60 %! — а это, скажу я тебе, у нас прям беда, так, может, давай теперь уже — всего разок! — переведем наши фазеры в режим «УБИТЬ»? Или давай я буду Рин Тин Тин, и бегу по лесу а ты давай будешь злодей, настоящий гнусный преступник, и прячешься вон за той елкой, и стреляешь в Ринти, когда он бежит мимо, и Ринти катится, катится с холма, как мертвый, и лежит такой, очень-преочень-преочень тихо, но на самом деде ты промазал, Ринти прикидывается, он тебя надурил, и когда ты подходишь, Ринти набрасывается: «Ррраф-раф-рррраф!» — и ты пробуешь его застрелить, но Ринти вцепляется тебе в руку, и ты стреляешь в себя и еще вроде как стоишь на ногах, пока не падаешь совсем-пресовсем мертвый. А давай? Или давай ты такой гуляешь, ля-ля-ля, и вдруг видишь: два динозаврика запутались в баскетбольной сетке, и ты набираешь 911, а я — спасатель 911, высылаю пожарную машину с лестницей, за рулем — Пожарник Боб и его собака Вождь на заднем сиденье, а еще я высылаю «скорую помощь», и, наверно, надо прислать еще пожарную машину, и Пожарник Боб спасает динозавриков и мчится с ними в больницу, с сиреной — а давай, ты будешь врач, но ты никогда раньше не делал операции детенышам динозавров, а я тебе показываю, как надо, и лечу им позвоночники и сердечки, и они выздоравливают; и все у них будет хорошо… Покуда я чуть не ору: ПОГОДИ! СТОЙ! А давай я буду Лотарио Великолепный, алхимик и чародей, и умею так мощно настроить необузданное воображение, что могу сгустить всех женщин, которых я любил, в одну? А давай я могу представить ее с такой пылкой ясностью, что она совсем настоящая, вот она, рядом, прямо сейчас, а давай, будто ты — просто ребенок, и крепко заснул, и снится тебе звездолет «Энтерпрайз», что летит все глубже в самые глубины вселенной к никому не ведомым невообразимым приключениям и мгновениям жизненного озарения — и так крепко спишь, что даже выстрел из клингонского лазера не сможет тебя разбудить — а она улыбается и шепчет: «Мы одни, любимый, а давай?» Необходимые ангелы
Перевод Шаши Мартыновой
1952 Когда мне было семь, Я шептал в пряжку ремня — Секретную рацию: «Звездолет Дракон-4 вызывает Базу, Звездолет Дракон-4 вызывает Базу…» И помню свой шквал восторга, Когда голос на другом конце Ответил мне зычно и внятно: «Есть контакт, капитан Джимми, есть контакт…» 1990 «Вернитесь на Базу, капитан Джимми. Как слышите? Вы уходите с радаров. Вернитесь, капитан Джимми! Вернитесь на Базу! Ох, капитан Джимми, Ну вы и бестолочь». Молитвенные кости
Перевод Шаши Мартыновой
Кость — всего лишь звук, который получается в горле, форма дыхания, слово, покуда не потрогаешь гладкую махину черепа дикого кабана или не покачаешь пеликанью почти невесомую кость крыла на ладони. Кровь и корни, что привязывают нас к месту, — это все романтика, великая абстракция, пока не вынешь у оленя дрожащее сердце и не зажаришь его на завтрак. Пока не соберешь лисичек или не пожуешь молодой моркови, прореживая грядки. Мы убиваем, чтобы напитаться светом, высвобожденным смертью, и знаем лишь, что в нас входит через эти призрачные мембраны, какие зовем нашими телами, — вихри ветра, дождя, соли и света. Мой ум был лишь представленьем самого себя, пока не нашел я череп нашего мула, Рыжего, у обернутого в папоротники родника в зарослях камнеплодника, где Рыжий упал или прилег умереть почти два года назад. Неостановимый бег родниковой воды обнажил его череп до ослепительной белизны, поразительной среди всей этой зелени, прозрачная вода бурлит в мозговой полости, выплескиваясь из ноздрей и глазниц. За извилистым протоком ниже по оврагу родниковые воды соединяются с Уитфилдом, рукавом Гуалалы, а потом — с главным руслом в конце гряды и наконец впадают в Тихий океан. Пускай пройдут тысячелетия дождей, пока изотрутся наши кости, века неспешного, упоительного освобожденья. Волшебство и красота
Перевод Шаши Мартыновой
Человеку удавалось проявить свою волю, а иногда и навязать ее природе, но обеспечить удачную охоту — никак. Добыча, казалось, зависела не от усилий, не от сноровки, а от законов какого-то иного мира, от которого человек был отлучен, как минимум во время работы, пока его пропитывали понятия и ритмы логической действенности.
Жорж Батай Наскальные картины Ласко красивы без нужды, хотя, быть может, по велению волшебства красота становится необходимостью. Но коли волшебство — в самом действе, в отчуждении мига, нам пристало вообразить охотников, что поднялись на рассвете и отправились под землю. Каждый несет в каменном сосуде одну краску, дар солнца, вытяжку из корня или ягоды. Быть может, они постились, и блюли молчание, и сидели нагие под звездами; а теперь, со снами во главе, вероятно, с молитвой, что укрепляет сердца, на устах, идут они вглубь пещеры и собираются в сверкающей факельным светом галерее, и там каждый по очереди будет возвышен, вознесен, дабы умилостивить силу и грацию будущей добычи, прикоснуться к страху, к голоду, к сердцу, познать, когда рука не дрогнет при взмахе бизоньего рога, что для волшебства ничего не требуется, оно — как камень, а красота, призванная из наших тел, остается у нас в костях. Дневная луна
Перевод Шаши Мартыновой
Моррису Грейвзу
Именно это гольян, Зажатый в мягком клюве, Бормочет Птице-Духу в клобуке, Что несет его из потока в поток; Это напевает дороге кожа ботинка; Спящие шепчут своим сновиденьям; Это водоросль выдыхает волнам, Семя — ветру, слово — дыханью; Это вепрь, что похищен Вишну На излете каждого выдоха, Как уголь, чтоб вновь распалить этот сад лихорадок, Говорит с таким нежным, усталым изумленьем: «Всякий раз ты несешь меня сюда же». Птица Карма
Перевод Шаши Мартыновой
Незримая, крикливая, сидит Птица Карма у тебя на плече — эдакий жуткий отпрыск наглого попугая Джона Силвера и ворона, что не давал покоя По. Вцепился тебе в плечо, дабы напоминать: за все, что ценою духа купил, всегда будешь должен, что дашь — то и получишь, а что получишь — то и твое. И когда карма замыкает круг — а она всегда его замыкает, эта безмозглая смешливая птица дуреет, скачет у тебя по ключице и заходится в праведных воплях под самым ухом: «Кар-ма! Кар-ма! Кар-ма!», — покуда не захочется удавить гаденыша, да что угодно — лишь бы заткнулся. Ибо хоть оно и правда, что дела мы вершим в вечном неведенье и часто немощны в вере, нам хватает мудрости принять последствия по заслугам,— но это не значит, что нам по нраву и уж тем паче люба эта полоумная птица. Тоннель
Элегия Джеку Спайсеру
Перевод Шаши Мартыновой
Стиху конец, когда чувство ушло. Когда лодочки вплывают в Тоннель Любви пустыми, втянутые здоровенным лязгающим механизмом, вроде сердца. Вроде тьмы, что придет твои кости прибрать, если путь одному не сыскать. Маскарады. Стихи. Виски и кровь. Малютка, которой хотелось плясать на всех праздниках. Малыш, спавший на ее могиле. Они снятся, а мусоровоз подмял под себя Каммингз-роуд, громыхает на свалку с грузом горького меда, лимонов и чаек, зеркал непрямых, передряг и засохших роз. Снятся мальчик и девочка, рука об руку, а лодочка вплывает в тоннель, где одними словами цел не будешь. Пытаются держаться за руки, за тьму, за тоннель, за чувство. Алиса из Страны чудес, порубленная на куски, закопанная на парковке. Первый помешанный упырь-фонема визжит в черном тоннеле. Пытаются уравновесить изящную хрустально-прозрачную силу простоты и вой, раздирающий легкие. Между стуком сердца и тишиной, и следующим тяжким ударом цепляются за рваный билетик из последних сил. Ждут всю ночь того самого слова, что означало «малютка пляшет», что вело читателей меж чародеев и демонов, помогало им вылепить себе лица из грязи. Стиху конец, когда чувство ушло. Когда сломленное тело оседает в лифте, избитое стихами и тьмой, любовниками, виски и зеркалами, игривой блескучей бессмысленностью и бесконечно жалким словариком чувств. Тоннель, где слова — ничто. Ни что. Вообще. Ни мальчик, ни девочка, ни кости их рук, обглоданные начисто. Не может выразить чувств, что несут их, выдох за выдохом стих все тянется, в карнавальную любовь, в опасность и кровь, в черный тоннель, Тоннель Любви, в тоннели, которые мы копаем друг к другу, держась в темноте за руки. Такова вера, потребная, чтоб пережить ненасытный шабаш ночи, чтоб дождаться слова, воспеть его, выплакать, моля и кляня, не отступаясь, даже когда нас истребляют, даже когда мы пали. Хэгерти разбивает очередной казенный грузовик
Перевод Максима Немцова
Она была потрясна, господи-меня-прими как красива, когда выскользнула из нового родстера «мерседес-СЛ» у заправки «Арко» Эдди Смита на той стороне перекрестка, сплошь нейлоновый глянец, бесконечные ноги, улыбнулась в глаза Биллу Хэгерти в пикапе «Лесозаготовительной компании Роузбёрга», волосы у нее медом растеклись по жаре, прямо в глаза улыбнулась и совершенно адекватно сознавая, что кровь взбухла у Хэгерти в венах, ноздри у него раздулись от некоего призрачного аромата, что донесло к нему по-над пропеченной равниной асфальта, раскинувшейся меж ними, взгляды их встретились вспышкой ясного помысла. И вот, эдак увлекшись, Билл Хэгерти врезался в зад «транс-ама» 89 года, что остановился перед ним на светофоре, глянул вбок, выкручивая баранку, заехал на бордюр, задрал нос и насадил казенный «форд» на пожарный гидрант.
Выплеснутый сквозь распахнувшуюся дверцу водным гейзером, пробившим пол кабины, Хэгерти вывихнул плечо, сломал себе два ребра, размозжил мизинец на правой руке, и санитары обеспокоились, в целости ли у него мозг, когда грузили его в неотложку, ибо здоровой рукой он все время тянулся, стонал, пытаясь ухватить разбитые возможности, цеплялся за грубую надежду на ту роскошную женщину в новом «мерсе», что урчал уж где-то вдали.
Одержимость
Перевод Шаши Мартыновой
Цветок в мозгу акулы миллион лет безупречен. Драконий цвет — кровавый мак, плотский, сжатый, выбит в основе ее хребта. Мак, что я срезал, когда лепестки облетели, чтоб заполучить млечный лотос ее слез. Срезал в пекле дня, лезвием по спирали вокруг луковицы, душистое млеко высохло на солнце дочерна. В моем уме. В моей нужде, чтоб повелевать густым цветеньем во снах моих у нее на груди. Меж тем акула налетает на пловца и растрясает челюстями на части. Сны о силе и безупречном освобождении от боли. Яркий такой цветок. Кровь распускается в воде, кружит в зеленых глазах ее, словно пламя. Гипнотический лепесток и шелк ее тела движутся с моим вместе, дуга наслаждения между снами, а во мне цветет мак с жестоко изысканной чистотой одержимости. Алмаз, что на измеренье плотней. Кровь, что, замерзнув, расширяется. Находка любви
Перевод Шаши Мартыновой
После взрыва в Оклахома-сити собак-спасателей свезли самолетами вместе с кинологами со всех Штатов. Но когда собаки не смогли найти ни одного выжившего, они впали в уныние, и после очередного дня без единого живого спасенного, даже если собаки искали, все было без особого толку. И тогда кинологи принялись по очереди прятаться в руинах, чтобы собаки нашли их живыми. Поток
Перевод Шаши Мартыновой
Подчиняясь безумному равновесию в динамо-сердечнике любого теплообмена прохладный прибрежный воздух, втянутый с Тихого океана подымающимся жаром Долины, течет на сушу через гряду, и поднимается ветер. А в саду колеблется стебель подсолнуха, клонит голову с семенами, того и гляди рассыплет. Спасибо за танец
Перевод Шаши Мартыновой
Ах как ты танцуешь пони. Твист — вообще ништяк. Весь дрожу, когда поешь ты «Хочешь, я вот так?» Обожаю я твой шимми И твое «о, йе-е», Но живу я твоей румбой В кружевном белье. Камень
Перевод Шаши Мартыновой
Из двух великих мастеров, Говорят, один умер безмятежно, С легкой улыбкой на лице; Второй вопил истошно, В ужасе от смерти. Никаких выводов тут быть не может. Камень летит До самой земли. Женщина в комнате, набитой поролоновыми числами
Перевод Шаши Мартыновой
Женщина сидит на стуле с прямой спинкой в комнате, набитой поролоновыми числами, которые движутся, словно молекулы у абсолютного нуля. Медленнее, чем в замедленной съемке, они стукаются о стены квадратной комнаты, отскакивают без всякого порядка бьются о другую стену, потолок, пол или о женщину и отлетают как попало снова. Бесконечно. Это не больно. Цифры от нуля до девяти, размером с пончик, сделаны из поролона и движутся так медленно, что от них легко уворачиваться. Женщина сидит на стуле посреди комнаты и не уклоняется от ударов. Давно уж позади слезы, мольбы, смех, молитвы — и ныне она преисполнена могучей решимости, превыше любых вообразимых возможностей. Она сидит. Без видимого выхода. Без различимого надзирателя. Без имени. Повод жить
Перевод Максима Немцова
Летом 67-го мне было 22, сторожил жилье моего брата на Джи-стрит в Аркате, впервые серьезно увлекся горячкой и бореньями сочинительства стихов, был так нищ, что куличика песочного позволить себе не мог. Но в тот день домовладелец нанял мои праздные руки помочь ему разгрузить мебельный фургон пожиток его недавно почившей тетушки, заплатил мне десятку, и я шел через Джи-стрит к «Сэйфуэю», где сейчас «Уайлдберриз», деньги жгли мне руку — хватит, если расписать потуже рацион, на неделю спагетти, — и, помню, хохотал: неделю питаться пастой всяко лучше печально известных Тако для Голодающего Поэта от дружка моего Фунта (кружок копченой колбасы на холодной тортилье, свернуть и жевать), — хохотал и хлопал десяткой, прикалывался над Фунтом, перешел парковку — и тут обнаружил Джули, голышом в лесу, она пела на языке, которого я никогда не слышал, — Джули с кривым крестиком, который она выколола себе между пупком и каштановыми волосами на лобке тупой английской булавкой и тушью за ванной шторкой в Женском Исправдоме: ушло на это два часа, но монашки, рассказывала она, не лезли — боялись увидеть ее голой, да и я, сказать вам правду, боялся, но страху этому не уступил, чему и рад, поскольку и через 30 лет губы мне по-прежнему жжет после того, как я поцеловал этот крестик, когда мы доели спагетти, что я приготовил, и ту ночь я запомню навеки — ведь тогда я впервые сообразил, что деньги, еда и поэзия — образы жизни, а не поводы к ней.
Поскреб
Перевод Максима Немцова
Гонишь спертый «т-бёрд» 81 года с откидным верхом по пустыне закиданной звездами летней ночью, крышу опустил, песенки погромче сделал — «Стоунз», Дилан, Старина Вэн, — полфунта сокрушительной травы на сиденье между тобой и смешливой рыжеватой блондинкой с ногами отсюда до Небес, которая застопила тебя на выезде из Барстоу, бросив там обсоса-мужа да и кучу девичьих грез заодно, — хотя понимает: кое-какой невинности мы не теряем никогда, и если вам с ней по пути, то ей всегда хотелось выйти голой на балкон третьего этажа во Французском квартале во время Марди-Гра, чтоб только ощутить на теле ночь, — ну и да, тут и близко не пахнет любовью, но иногда поскреб — и уже хватит. Пожива
Перевод Шаши Мартыновой
Любовь — пожива упоенья. Дом из досок, собранных на развалинах танцзала на ручье Остин, еще с тех времен, когда Казадеро был курортом. Собрано, свалено в кучу, утащено; старые квадратные гвозди выдернули, загнали новые. Терпеливо, пылко, по мерке, поистине. Дом начался на лапе монтировки, закончился дранками внахлест, прибитыми накрепко — против адских февральских ветров и на черный день увлеченного бегства от всех. Дом немал — на затворничество хватит, крепок — свет держит, крыша проконопачена по всем швам, а кленовый пол зашпунтован и уже гладко затерт тысячей полуночных вальсов, со времен Весны и полной луны, когда танцоры словно скользили по воздуху, кавалеры нервно-прекрасны, дамы — с цветами в локонах. Пожива из города-призрака, выстроена с нуля. Строили верой, потом, заботливо. Прислушивались к дереву чутко — аж слышно, как смех танцоров плывет вниз по теченью и смущает выдр и филинов. Строили из радостей, что не избываются. Строили, извлекая подлинность. Полировкой — не захватом. Гранением бриллианта — не воровством алмазов. По мерке, прямо, истинно. Дом на самом конце гряды. Бриллиант ума танцоров. Изумительная пустота лунного света, заливающая бальный пол. Эпиталама Виктории
Перевод Шаши Мартыновой
ПО СЛУЧАЮ НАШЕЙ СВАДЬБЫ, 7 ОКТЯБРЯ 1994 ГОДА
Касаюсь твоей щеки, а где-то умирает телеолог — вроде как от сердечного приступа, в мотеле Фресно, девятый на этой неделе, и следователь подмечает сходства: все мужчины за сорок; имена у всех начинаются с буквы Д; все только в бледно-голубых трусах из «Мервина», размер — «средний»; у всех одна сомнительная склонность к точкам с запятой в страдальческих стихах о детстве, что валяются, недописанные, на столах из щербатой «формайки». И все — лишь когда я касаюсь твоей щеки. Стоит мне коснуться шеи твоей (О Иисусе, милый и трепетный, да и Будда, сияюще тающий), и каждого твидового умника, что ошибочно принимает зубодробильный словарный запас за знание, и каждого школьного учителя, что врал ученикам, — всех оглоушивает посреди ночи; и все политики в Западном полушарии падают на колени и молят о прощении; и последний практикующий экзистенциалист после многих лет размышлений над внутренней сущностью яблока наконец его съедает. И от этого принимаюсь тебя целовать (Ах, лунный бред; о нескончаемая алмазная нова солнца), и когда соприкасаются наши губы, каждая птица в полете складывает крылья и скользит, и каждая птица на насесте, и всякое дитя нерожденное мечтают повернуться пузиком к солнцу, а Северное побережье захлестывает двухнедельными ливнями, покуда кто-то не вскочит и не закричит: «Нет радужнее радужной форели», — и не спрыгнет с моста Хиоучи в бурлящую Смит, а старуха в штанах из оленьей кожи и ковбойских сапогах не бросит перья скопы туда, куда он упал, напевая: «Отнеси его домой, Матушка, отнеси его домой». Пока же поцелуй наш длится на балконе Музея Будущего, я чувствую, как мед бурлит в моих чреслах (о густота златого яства! ах везучие пчелы!), и всякое дерево на 500 миль окрест зеленеет ярче, и шишки раскрываются, стручки трескаются и высыпаются, побеги слив кланяются грядущей буре, и величественная древняя сахарная сосна содрогается до корней — и тут балкон отрывается и мы обречены, по-прежнему в объятиях друг друга, обречены… И нет, то не веселая возня средь лютиков, но 30 лет, более-менее вместе, давали — хватали, били — бежали, зудело — чесали, всенощных дальнобоев, что бросали нас в канавы грязным брюхом кверху, и мы вручали живот свой богам в небесах, укореняясь меж тем в земле, — готов сказать, что мы все еще обречены, обречены на любовь. Всё на месте
Перевод Шаши Мартыновой
Ошеломляет и восхищает меня на планете 24 000 миль в обхвате с поверхностью в 96 000 000 квадратных миль быть здесь на высоте 2 000 футов в горах Кламат на длинной безлюдной гряде что отделяет Средний и Южный притоки Смита в тесной сухой хижине в ледяную безлунную ноябрьскую ночь сбившись в кучу на кровати у дровяной печки с моей возлюбленной и нашим ребенком. Прямой репортаж
Перевод Максима Немцова
Тренируемся в бейсбол под вечер с Джейсоном, ему только-только шесть, мягкими летними сумерками в глубине гор, я подаю и объявляю: «Вот летит крученый юному Джейсону Доджу, и — о боже мой — он выходит на него, глубокий замах, точно в центр, в самую глубь, абсолютно раздавил его, белой пылинкой пропадает за садовым забором, исчез напрочь, как индюшка в кукурузе, — так далеко закинул, что хоть поисковую партию отправляй». И я вам так скажу, в этом весь кайф — отбивать такую подачу, со всего маху, насмерть в самую точку, запуская разряд силы в полет. Джейсон, такой довольный, что сейчас лопнет, говорит: «Сбегай за мячом. Света еще хватит». Заявление на работу
Перевод Шаши Мартыновой
Хочу лежать на открытом склоне холма и чувствовать, как все устремляется к свету. Не хочу думать, судить, решать. Зима была тяжкая. В ноябре помер отец Вики. А месяц спустя я нашел брата — он умер у себя в кламатской хижине. Потом месяц дождей, потопов, селей. В саду, побитом морозами, на пугале сидят вороны. Хочу рухнуть в траву на холме, и пусть все забродит от тепла. Отдаться цветению без остатка. Зарыться лицом в гущу маков; обратить лицо к небу. Если надо работать, пусть дело будет по моим чахлым силам, пусть будет подстать моим устремленьям чуять, как корни зарываются вглубь, покуда я представляю себе новые краски цветка. Устье реки
Перевод Шаши Мартыновой
