Шерлок Холмс и крест короля

— У лорда Артура не было салфетки.

— Действительно. Согласитесь, удивительно, что человек, который снимает перчатки лишь в том случае, когда садится за пианино (поскольку они помешали бы ему играть), не надел их, решив поупражняться в искусстве совершения кражи! Узнав, почему он так поступил, мы, вероятно, получим ответ и на все остальные вопросы.

— Он рассчитывал на то, что его не поймают.

— Скорее, надеялся, что его не увидят, — тихо произнес Холмс, сделав ударение на последнем слове.

— Если лорд Артур обычно прячет руки, то почему же он согласился прилюдно играть на пианино без перчаток?

— Мы сможем это понять, не выходя отсюда. Ну а пока буду вам признателен, если вы мне поможете: пожалуйста, принимайте у меня предметы по одному и аккуратно расставляйте их на столе позади вас. Постарайтесь не оставлять отпечатков пальцев и не стирать те следы, которые уже имеются. Нам не придется обыскивать весь шкаф, поскольку, если верить лорду Блэгдону, его кузен, стоя вот на этом месте, нашел то, что хотел, без особого труда. Думаю, мы ограничимся осмотром дюжины вещей.

Как оказалось, хватило и восьми. Первые четыре были вазами с золочеными ручками и орнаментом. На глянцевом синем фоне мастер запечатлел парковые сценки, копируя Фрагонара. Холмс нанес на глазурь темный порошок, и стало очевидно, что с тех пор, как ее в последний раз протирали, к ней никто не прикасался. На розовой десертной тарелке с позолоченной каймой удалось обнаружить знаки зодиака, но не отпечатки пальцев. Две мейсенские вазы, расписанные голубыми цветами по белому полю, пришлось покрыть светлым и темным составами, что, однако, ни о чем нам не сообщило. Холмс, как всегда, был прав: все эти предметы очистили от пыли, натерли до блеска и убрали в витрину, не оставив на них ни малейшего следа.

Наконец детектив достал изящную севрскую конфетницу с позолоченным орнаментом из лилий, обильно украшенную росписью по эмали. Она была четырехугольной формы, примерно шести дюймов шириной. Крышку венчала золотая шишечка, на которую с четырех сторон взирали боги северного, южного, восточного и западного ветров: Борей, Нот, Эвр и Зефир. Холмс передал бонбоньерку мне, ни одним пальцем не дотронувшись до глянцевой поверхности.

— На мой взгляд, этот предмет не совсем гармонирует с вазами, — сказал он, бережно поставив вещицу на стол. — Любопытнейший экземпляр, приобретенный, видимо, вдобавок к основной части коллекции. Думаю, для такой светлой глазури подойдет графитный порошок.

Холмс придвинул конфетницу к окну, чтобы осмотреть ее при солнечном свете. С помощью порошковдувателя он тонким слоем нанес темное вещество на все внешние поверхности, сдул излишки, взял увеличительное стекло и принялся изучать набалдашник и левую сторону бонбоньерки. Наконец он выпрямился и протянул лупу мне.

— Требуется более тщательное исследование, Ватсон. Как бы то ни было, отпечатки, кажется, остались только там, где я и ожидал их найти: два полных и два частичных на золотой шишке, четыре на левой стенке и один вот здесь. Предположим, они принадлежат тому, кто придерживал бонбоньерку пальцами левой руки, правой снимая крышку. Уверен, что эти отпечатки в точности совпадут с теми, которые мы обнаружили на клавишах пианино.

Не будучи специалистом в дактилоскопии, я не мог не признать, что сходство папиллярных узоров, указанное Холмсом, очевидно. И на клавиатуре, и на фарфоре три из линий, оставленных левым указательным пальцем, разветвлялись вверх, а две — вниз. Короткие отдельные черточки и так называемые островки тоже походили друг на друга. А самым веским доказательством, на мой взгляд, служили следы от незначительного пореза — нам всем так или иначе случается поцарапаться. Ранка давно уже не причиняла беспокойства тому, чьи отпечатки пальцев мы рассматривали, однако рубец не исчез окончательно.

Холмс осторожно приподнял крышку за края и снял ее.

— Думаю, мы можем заключить, что с тех пор, как прислуга протерла этот предмет и вернула его на место, к нему прикасался лишь один человек. Даже без следов на клавишах пианино все указывало бы на лорда Артура Сэвила, — произнес сыщик и, заглянув внутрь бонбоньерки, воскликнул: — Этого и следовало ожидать, Ватсон! Как говорится, с глаз долой… Горничная смахнула наружную пыль, но не потрудилась открыть конфетницу.

Я наклонился ближе и на белом глянцевом донце увидел два пятна карамельного цвета размером с почтовую марку каждое.

— Эту милую вещицу всего-навсего использовали по прямому назначению, то есть хранили в ней шоколад, — сказал я. — Под действием тепла от разожженного камина или солнечного света конфеты растаяли.

— Две из них, — быстро ответил Холмс, — причем произошло это недавно.

Мой друг дотронулся указательным пальцем до языка, а затем до одного из пятен, придал лицу разочарованное выражение и пожал плечами. Повторив процедуру со вторым пятном, он на несколько секунд замер, после чего прижал ко рту платок, словно сдерживая тошноту, энергично сплюнул в него, в несколько прыжков пересек гостиную и схватил стоявший на столике сифон с содовой. Как певец, полощущий свои миндалины, Холмс плеснул себе в рот воды, а потом, подскочив к окну и распахнув его, снова плюнул, не церемонясь, прямо на клумбу.

Я наклонился к бонбоньерке и обнюхал ее. Пахло лежалыми конфетами и больше ничем. Я осторожно запустил палец внутрь.

— Если вы собираетесь попробовать это на вкус, Ватсон, то, может быть, слово «аконитин» заставит вас передумать. Судя по скорости воздействия на рецепторы языка, именно это вещество, содержащееся в индийском аконите, или борце свирепом, осталось на дне конфетницы. В ней был яд, и вряд ли его туда положил тот, кто не намеревался совершить убийство. Я попробовал лишь самую малость, но мои губы и язык до сих пор ощущают онемение и покалывание. Однако, будучи запрятанным в конфете, аконитин, разумеется, сделал бы свое дело, прежде чем у жертвы возникли бы подозрения.

— Как же лорд Блэгдон?

— Пока мы ему ничего не скажем. Кроме того, в свете новых обстоятельств нам следует проверить рассказ его светлости о визите лорда Артура. Я должен снять отпечатки пальцев с подоконника библиотеки. Не думаю, чтобы наш клиент ввел нас в заблуждение, однако дело приобретает весьма серьезный оборот.

3

Побывав в библиотеке, мы вернулись в северную гостиную. У эркерного окна маячила длинная сутулая фигура хозяина Прайорсфилда. Он повернулся, чтобы нас поприветствовать.

— Вижу, мистер Холмс, — сказал лорд Блэгдон с оттенком неловкости в голосе, — вы здесь уже поработали. К какому заключению вам удалось прийти?

— Пока я не узнал ничего нового, — твердо ответил Холмс. — Исполняя Шумана, ваш кузен оставил на клавишах полный набор отпечатков пальцев. Они совпадают с теми, которые мы нашли на подоконнике библиотеки, и это подтверждает вашу версию событий.

— Обращаясь к вам, я не знал, что она потребует подтверждения, — укоризненно произнес лорд Блэгдон.

Холмс нисколько не смутился.

— И тем не менее, милорд, мы ее проверили. Те же отпечатки обнаружены на севрской бонбоньерке, стоявшей в витрине. Насколько мы можем судить в данный момент, именно с этим предметом была связана цель визита лорда Артура.

Казалось, новость неподдельно удивила нашего клиента.

— Но чем же бонбоньерка могла его заинтересовать? Бесспорно, он не пытался украсть ее. Да я подарил бы ему эту вещь, если бы он пожелал. В сравнении с другими экземплярами она не такая уж ценная.

— Вряд ли лорд Артур собирался похитить конфетницу. Не затруднит ли вас рассказать, какие события недавнего прошлого связаны с нею?

То, что мой друг взял нить разговора в свои руки, привело лорда Блэгдона в некоторое недоумение.

— Рассказывать совершенно не о чем, мистер Холмс. В витрину с другими фарфоровыми предметами ее поместили исключительно ради удобства. Прежде она принадлежала кузине моего отца Клементине Бичем, или леди Клем, как называли ее в семейном кругу. Подобно многим нашим дальним родственникам, она не имела значительного состояния, но мы в меру своих сил заботились о ней. От моего деда она унаследовала эту бонбоньерку и несколько других вещей. После смерти леди Клементины они перешли к нам.

— Что она оставила вашему кузену?

Лорд Блэгдон приподнял брови.

— Ничего. У нее не было оснований завещать ему что-либо, и он от нее этого не ждал. Ведь именно родственники по моей линии оказывали ей покровительство. Конечно, тетушка любила лорда Артура, и он ее, полагаю, тоже. Впрочем, леди Клем обожала всех — таков был ее характер. Не думаю, чтобы они с моим кузеном знали друг друга особенно близко.

— Однако он наносил ей визиты?

— Разумеется, как и мы все. Насколько часто, я вам сказать не могу.

— Когда леди Бичем умерла?

На лице лорда Блэгдона было написано, что вопросов могло бы быть и поменьше, но он продолжал терпеть назойливость своего частного детектива.

— Почти ровно два месяца назад.

— Где находился в это время лорд Артур?

— Он отправился в Венецию с братом моей жены неделей или двумя ранее. Приехать на похороны Артур не успел. Что ж, если на сегодня это все…

— Боюсь, милорд, это далеко не все.

Тон сыщика уязвил хозяина дома.

— Мистер Холмс! По рекомендации близкого друга я пригласил вас для расследования весьма деликатного семейного дела. Сейчас вы интересуетесь вещами, не имеющими к нему ни малейшего отношения. При всем желании получить от вас ценный совет вынужден сообщить: если вы переступите границы дозволенного, я откажусь от ваших услуг.

— Надеюсь, милорд, этого не произойдет, — невозмутимо ответил Холмс, — ибо в таком случае взамен моих советов вам, боюсь, придется следовать указаниям полицейских. Вероятнее всего, главного инспектора Лестрейда или инспектора Тобиаса Грегсона. Эти джентльмены служат в отделе криминальных расследований Скотленд-Ярда. Ваша светлость, я не намерен участвовать в сокрытии преступления.

Выражение «человек был ошеломлен» давно стало привычным, но именно оно во всей своей первоначальной остроте соответствовало состоянию лорда Блэгдона.

— Я должен сказать вам, милорд, что на дне бонбоньерки, которую вы видите перед собой, мы обнаружили два пятна, напоминающих следы растаявших конфет. Одна из них, очевидно, содержала смертельную дозу аконитина: это опаснейший, но малоизученный яд.

Таким образом, Холмс отрезал графу путь к отступлению. Я ожидал, что сообщение моего друга лишь усилит замешательство нашего клиента, но он, как принято говорить, внезапно перешел в атаку:

— Вздор! Бред! Чушь!

Холмс выдержал паузу, дав мне возможность вмешаться.

— Я медик, лорд Блэгдон, и, вероятно, будет лучше для нас всех, если вы просто расскажете, как умерла леди Клементина.

Он почти рассмеялся мне в лицо.

— Все действительно очень просто: леди Клем умерла от сердечного приступа, случившегося с ней по причине весьма преклонного возраста, сэр! Тетушка бодрилась и старалась как можно чаще выезжать, и все-таки на протяжении долгого времени она была больна, что неудивительно в ее годы. Скорее, поражает то, что она дожила до столь глубокой старости. Я служил в Индии, в Семнадцатом уланском полку, и тоже обладаю кое-какими знаниями о ядах. Симптомы отравления мне известны. У леди Клементины их не наблюдалось.

Лорд Блэгдон посмотрел в окно, словно желая скрыть от нас свое волнение, но через секунду вновь резко повернулся к нам, взмахнув полами своей визитки и подняв палец.

— Можете подозревать меня, если угодно, но я видел леди Клем на смертном одре и могу вам сказать, что она скончалась от сердечной недостаточности! После того как недуг обострился в последний раз, тетушка прожила неделю, и этой конфетницы тогда при ней не было. Поверьте, леди Клементина не пользовалась ею в те дни. Незадолго до смерти тети герцогиня Пейсли нанесла ей визит и отобедала в ее комнате. Бедная старушка могла лишь пить простую воду и бульон. Врач Мэтью Рейд и сиделка постоянно находились рядом с больной. Надеюсь, вы согласитесь, что столь выдающийся медик, как сэр Мэтью, должен уметь отличать сердечную недостаточность от острого отравления. Ваши домыслы совершенно абсурдны!

— Лорд Артур… — начал Холмс, но хозяин дома не дал ему договорить:

— Я уже сказал вам, что он был за сотни миль от Лондона — в Венеции, в отеле «Даниелли». Вы со своими друзьями из Скотленд-Ярда сможете в этом удостовериться. В те часы, когда кузен покидал свой номер, он плавал на яхте по Адриатическому морю или охотился в сосновом лесу в присутствии дюжины свидетелей. Но что делает ваши подозрения особенно нелепыми, так это полное отсутствие мотива для убийства: смерть леди Клементины не сулила лорду Артуру ни малейшей выгоды, и он об этом знал. То, как тетушка распорядилась своим имуществом, было известно заранее. В конце концов мой кузен получил кое-какие ее вещи, поскольку она завещала их мне, а я от них отказался. Предугадать этого он не мог. Если при вашей репутации вы больше ничем не способны мне помочь, мистер Холмс…

— Вероятно, — в отчаянии пробормотал я, — дело прояснится, если вы расскажете нам о том, что произошло с содержимым конфетницы.

— Она была завещана мне как подарок на память. Я не большой любитель сладкого, а конфеты, оставшиеся после умершего человека, и вовсе не вызывают у меня аппетита. Поэтому я выбросил то, что лежало на дне бонбоньерки, и приказал ее почистить. До сих пор я полагал, будто вещь не только протерта снаружи, но и вымыта изнутри. Рад, что это не так, если сохранились улики, свидетельствующие о чьем-либо преступном замысле.

Возвращение к разговору о бонбоньерке отчасти смягчило напряженную обстановку.

— Что ж, милорд, — сказал Холмс, — в данный момент я действительно ничем не могу вам помочь. Полагаю, что любопытные странности лорда Артура лучше предоставить вашему собственному рассмотрению. Если вы не желаете углубляться в выяснение цели его ночного визита, пусть тайна останется тайной. Однако смерть леди Клементины…

— Очень хорошо, мистер Холмс, я к вашим услугам. Так или иначе, я исполняю обязанности мирового судьи и кое-что смыслю в законах. Вы имеете право расследовать это дело, но поймите: я не допускаю даже мысли о том, чтобы имя доброй старой леди стало предметом сплетен или появилось на страницах низкопробных газет.

— Я менее всего желаю этого, однако…

— К счастью, останки леди Клементины покоятся в фамильной усыпальнице в Бичем-Чалкоте. Я переговорю с сэром Мэтью Рейдом, наблюдавшим тетушку от первых до последних дней болезни, и узнаю у него, приемлемо ли рассматривать аутопсию как возможный способ разрешения ваших сомнений. Если доктор даст согласие, я также возражать не буду. Он может привлечь к делу коронера. Кроме того, в завещании леди Клементины есть некоторые пункты, касающиеся содействия развитию медицинской науки. Надеюсь, этого окажется достаточно. Вскрытие, которое проводится в семейном склепе, не столь оскорбительно для праха усопшей, как публичное раскапывание могилы, находящейся на церковном дворе или муниципальном кладбище. Все необходимые действия должны быть выполнены с осторожностью.

— Ваша светлость очень добры, — ответил Холмс с легким поклоном.

Мой друг подыгрывал клиенту, будто бы давшему согласие на аутопсию по собственной воле, однако оба они знали, что выбирать лорду Блэгдону не приходилось.

Не прошло и недели, как вскрытие было произведено. Мир об этом не узнал, поскольку тайна не вышла за пределы семейного круга. В теле леди Клементины не обнаружили следов какого-либо яда, не говоря уже об ужасных признаках воздействия аконита свирепого. Это известие мы с Холмсом получили по почте утром, во время завтрака.

— Боюсь, мы зря причинили лорду Блэгдону такое беспокойство, — сказал я.

— А я думаю, не зря.

— Нас ввело в заблуждение пятно, которое само по себе было не опасно. Мы предположили, будто в бонбоньерке находилась конфета, содержащая большое количество яда, и, наверное, ошиблись. Должно быть, вещество просто вытекло из таблетки или желатиновой капсулы. Гомеопат вполне мог прописать укрепляющую дозу аконитинового препарата при сердечной недостаточности.

— Несомненно, — произнес Холмс равнодушным тоном, и мне стало ясно, что он не слишком внимательно меня слушает.

— В худшем случае это было шарлатанское снадобье, о котором забыли вскоре после приобретения. Оно лежало в конфетнице до тех пор, пока тепло и влажность не растопили шоколад и желатин. По-моему, такое объяснение вполне рационально.

— В самом деле?

— А разве не так?

— Без сомнения, не так, но вы не понимаете почему. В том-то и беда.

— Попомните мое слово, Холмс: больше мы не увидим лорда Блэгдона.

— Думаю, вы ошибаетесь.

Я решил, что этот разговор ознаменовал собой завершение нашего расследования, причем самое неудовлетворительное. Бонбоньерку вымыли, вытерли и водворили на место. Аконитин, если он там действительно был, направил нас по ложному следу. Как я объяснил Холмсу, этот яд в медицинских дозах присутствует в любом шкафчике с лекарствами и в качестве гомеопатического средства его применяют при различных острых состояниях, от обычной простуды до гиперемии жизненно важных органов.

Казалось, дальнейшего развития дело не получит. Конечно же, никакого убийства не было. Столь малое количество аконитина не могло свидетельствовать даже о покушении. Какие факты у нас оставались? Представитель захудалой ветви аристократического семейства повел себя странно, однако в этом не было ничего нового. Он без предупреждения проник в дом своего кузена, а затем удалился, осмотрев несколько предметов из фарфоровой коллекции, но ничего не взяв. Дальше мы не продвинулись. Меж тем лондонский сезон подошел к концу, и весь бомонд устремился в загородные усадьбы и охотничьи угодья.

4

Наступил август — месяц, который журналисты именуют «сезоном отдыха». За неимением серьезных новостей на страницы газет просачивались такие истории, что читатель, ознакомившись с ними, жалел о зря потраченном времени. Как часто сетовал Холмс, для консультирующего детектива пришла не лучшая пора. Публика, не принадлежащая к высшему свету, направилась с семьями на брайтонские пляжи и маргейтские пески. От моста Патни, что в Вест-Энде, до церкви Сент-Мэри-ле-Боу, расположенной в Ист-Энде, нельзя было встретить ни одного преступника. Нам оставалось лишь ждать, когда какой-нибудь эксцентрик или сумасшедший пожалует к нам со своими нелепыми фантазиями. Я предложил Холмсу поехать в Илфракомб или Тенби, где под звучный рокот Атлантического океана можно отдохнуть телом и душой в компании юристов, медиков и университетских профессоров. Но мой друг не стал меня слушать. Он считал, что лучше принимать докучливых клиентов сомнительного здравомыслия и спорных моральных устоев, чем тратить жизнь на бесцельные путешествия или, как говаривала его старая няня-кальвинистка, «дуреть от сна».

Первым, кто переступил наш порог за неполных две недели, был преподобный доктор Джозефус Перси, чичестерский архидиакон. Несмотря на сан и ученость, этот джентльмен не оказывал существенного влияния на мир теологии или церковной политики. Скорее он был известен своим чудаковатым поведением, а также любовью к книгам и часам.

Несколькими годами ранее доктор Перси снискал дурную славу и получил внушение от коронера в связи со смертью своей экономки. В день, когда милейший священнослужитель находился дома, с ней случился удар. За каких-нибудь полминуты бедная женщина скончалась. Это произошло в четверг, около двух часов пополудни, а в два архидиакон собирался поехать на рыночную площадь, в магазин гравюр и редких изданий. Усадив мертвую в угол дивана, он, не отступая от своих планов, оседлал велосипед и покатил по улицам Чичестера. И только приблизительно через час, вернувшись домой с коричневым свертком в корзине, почтенный библиофил позвал на помощь.

Внешне архидиакон напоминал не столько старика, сколько молодого человека, загримированного для спектакля. Багровый нос доктора казался гуттаперчевой накладкой на что-то меньшее и не такое воспаленное, горб на спине словно был позаимствован у Квазимодо. При взгляде на мистера Перси могло померещиться, что под белым париком прячутся собранные в пучок пряди темных волос, а бакенбарды в форме котлет выглядели так, будто их приклеили гримировальным лаком. Но на самом деле юность Джозефуса Перси, если он когда-нибудь и был молод, давно миновала.

— Мистер Холмс! — твердо и отчетливо прозвучал голос священнослужителя. — Что вы можете сказать мне о взрывающихся часах?

Мой друг соединил пальцы рук и посмотрел на своего посетителя, сидевшего по другую сторону от холодного камина.

— Боюсь, очень немногое, архидиакон. Часы, как и почти любой другой механизм, можно настроить таким образом, чтобы они вызывали взрыв. Но подобное применение весьма нетипично. Чаще их используют для регулировки времени срабатывания взрывного устройства. Возможно, вы это имели в виду?

Архидиакон шаркнул своими крагами (иначе не скажешь) и дважды нетерпеливо ткнул тростью в ковер.

— Я, сэр, хочу сказать следующее: четыре дня назад мне прислали по почте черные мраморные часы в форме классического афинского фасада, украшенного скульптурами. Вы, вероятно, слышали, что я коллекционирую часы и состою в Обществе антикваров, а в прошлом возглавлял Союз любителей часового дела Великобритании.

— Мне это известно, — учтиво проговорил Холмс.

— Итак, экземпляр, который я получил, прибыл с Грик-стрит, из Сохо. Об отправителе я никогда ничего не слыхал и не понял, с какой целью эта вещь была мне послана. Решив, будто это подарок, я стал ждать сопроводительного письма, но его не было.

— Буду вам признателен, если вы опишете часы подробнее.

— Они очень необычны, мистер Холмс. Вероятнее всего, их изготовили в годы Французской революции, и удивительное устройство даже возносит хвалу этому злополучному событию. В четверть часа исполняются первые две ноты «Марсельезы», в половине — четыре, затем шесть и, наконец, десять нот богопротивного гимна: «Allons, enfants de la Patrie!» — пропел архидиакон, — и механизм отбивает час.

— Как любопытно! — ответил Холмс тоном, выражавшим нестерпимую тоску. — Прошу вас, продолжайте свой интереснейший рассказ.

— Фронтон увенчан фигурой Марианны во фригийском колпаке, символизирующем свободу. Она как будто ведет за собой толпу. Справа и слева от нее стоят две скульптуры — судя по золоченым надписям, Дантон и Марат. Паркер, мой слуга, распаковал часы, и после обеда мы поставили их на каминную полку в библиотеке. Вскоре они уже были заведены и тикали. В пятницу после полудня я читал, сидя возле камина. Часы сыграли десять нот и ударили один раз. Сразу после этого механизм застрекотал, раздался резкий щелчок и из-под пьедестала Марианны вырвался дым — примерно столько, сколько может выдохнуть человек, курящий сигару. Статуэтка упала с фронтона.

Шерлок Холмс переменил положение своих длинных ног, затекших от неподвижности.

— Боюсь, сэр, вы оказались жертвой хитроумного розыгрыша. Полагаю, ваше отношение к революционному произволу всем известно.