— Абсолютно! По крайней мере, те, которые мы можем замерить.

— Очень странно. Говоришь, ЭЭГ по нолям?

— Можно сказать, области лобных, височных и затылочных долей близко к фоновым, но мозжечок работает нормально.

— Это что же, собачка немножко умерла, а потом хвостиком вильнула, и все в порядке? — с осведомленностью настоящего физика спросил Федька.

— Да, что-то на наркоз не очень похоже. Все-таки наркоз — это сон. А здесь очень на смерть смахивает… — тянул нить рассуждений Слава.

— Как и опасался, — ответил я. — Мне нужно было твое мнение, как медика, знакомого с анестезией.

— Слушай, а у собак с мозгом все так же, как у человека? Может, просто видовые различия? — сумничал Федька.

— Нет, таких уж принципиальных отличий не должно быть, — рассеянно ответил Слава, явно озадаченный интерпретацией феномена. И, обращаясь ко мне, продолжил: — Я бы тебя поздравил с новым способом анестезии, но что-то здесь явно не так.

Таша, совсем было выпав из разговора, что-то напряженно про себя обдумывала. Потом спросила:

— И что, говоришь, собачки веселенькие и ласковые становились?

— Да они и до опыта особо агрессивными не были, но вот радости у них сильно прибавилось. А ведь препарат не поднимает уровень серотонина и к веселящим не относится.

— Знаешь, это мне сильно что-то напоминает… — заговорщицки начала девушка.

— Таша, солнышко, только не это! — взмолился Слава.

— А что же еще. Померла? Померла. Потом радуется? Радуется. Налицо все признаки, пусть и не человек. Ты что, не понимаешь, чем это может оказаться? — распираемая внутренним восторгом, доказывала Таша.

— Что-то я совсем вывалился из темы ваших дебатов, — пожаловался я. — На что ты намекаешь?

— Ну вот, — пробурчал шутливо Слава. — Сама теперь выкручивайся! Только смотри, чтобы тебя за ненормальную не приняли.

— Если ты Ташу за ненормальную принимать будешь, то мы к ней всей душой! — подколол его сразу Федька и медовым голосом продолжил: — Ташенька! Бросай ты его, он тебе не доверяет, а мы… Мы ведь на тебя молиться будем! Защитим тебя от любых происков критиканов.

— Спасибо, Феденька! — притворно обиженным тоном вторила ему девушка.

— Заговор! За моей спиной. И у меня на даче! — начал возмущаться Славка.

Я все-таки решил выяснить, о чем спор:

— Ташенька, если серьезно, ты знаешь, как я уважаю твои знания и способности. Так что твое мнение очень важно для меня.

— Вот тебе! — Таша показала Славке язык и, демонстративно повернувшись ко мне, стала рассказывать:

— Понимаешь, ты, наверное, читал доктора Моуди?

— Кто ж его не читал! — согласился я.

— Так вот, это просто популярная книжка, на самом деле есть еще много описаний пограничных состояний сознания. Например, у Грофа, или Юнга, или Монро… ну, в общем, почти все, побывавшие «там» после клинической смерти, испытывают чувство счастья и умиротворения. Причем это не может всегда быть объяснено действием эндоморфинов, вырабатываемых мозгом в критических ситуациях. Твои собачки, похоже, тоже где-то в астрале вкусную косточку нашли. И что важно: как я поняла, никакого наркотического эффекта препарат не дает.

— А почему такой ажиотаж? — удивленно спросил я.

— А потому! Если этот препарат действительно так действует, то отделение сознания от тела можно проделывать без всяких галлюциногенов. Понимаешь? Все внешние признаки клинической смерти мозга налицо, и вдруг бац — животинка живехонька и счастлива! Можно сказать, типичный случай пограничного состояния.

— Ты, кажется, уже и меня убедила, — поспешил реабилитироваться Славка.

— Ну и что нам с этим явлением делать? — спросил я.

— Надо перебазироваться к Славе, у него есть больше возможностей: и ЭКГ, и ЭЭГ, и МЭГ, и никто подсматривать не будет, — наседала Таша.

— Какие-то опыты и я сумею по ночам ставить, но ты права: меня легко подловить смогут. И потом у нас максимум только макак-резусов можно протестировать, и то разок-другой — больше не дадут. А у вас в мединституте даже на шимпанзе можно попробовать.

— М-м-м… — неопределенно мычал Славка, что-то просчитывая про себя.

— Есть только две проблемы, — вспомнил я и тут же решил одну из них. — Где мы возьмем препарат? Его же еще нет в продаже. Но это поправимо, я «случайно» испорчу десятиграммовую банку порошка. Все равно мы пользуемся инъекциями, а оральное введение будет хорошо отработать на обезьянах. — Тяжело вздохнув, я подумал, что иду на должностное преступление, и спросил у Славы: — А вот что мы будем делать с прибором? Такого гроба с музыкой, как у нас, у тебя наверняка нет?

— С такими функциями нет, — ответил наш медик.

— Ну и все, делать нечего, — констатировал я.

— Как это нечего? — вдруг возмутился Федор. — А я на что? Забываете, господа медики-биологи, что я физик-полевик. Да я вам любую электромагнитную пушку в нашей мастерской склепаю, дайте только параметры сигнала.

— И действительно, забыли, с кем рядом сидим! — Федька был одарен счастливым и восхищенным взглядом Таши. — Ура! Ребята, вы просто не представляете, какой подарок сегодня мне сделали.

— Да мы как-то и себя не обошли, — рассмеялся в ответ физик.

— Кстати, мы даже не выпили в честь события, из-за которого здесь собрались… — вспомнил я и, кивнув Таше со Славой, крикнул: — За вас!

— Горько! — подхватил идею Федька и, облизываясь, как кот на сметану, развил мысль: — Самому нельзя, так хоть полюбоваться…

Славке с Ташей не удалось отвертеться, и они слились в долгом поцелуе.

— Ой! — расчувствовался Федька. — Как красиво! А у меня опять вино горчить стало…

— Обойдешься! Мы и без тебя потом продолжим, — возмутился Славка.

— Мальчики, а вы знаете, что год назад, в этот день, я, чуть не плача от досады, выскочила из его кабинета. Вот такая теплая у нас была первая официальная встреча.

— Да, пути Господни неисповедимы, — продекламировал Федька.

Я решил закончить обсуждение научной проблемы и резюмировал план действий:

— Итак, подведем итоги. Я пробую минимальную действующую концентрацию на собаках — это раз. Нащупываю диапазон частот и силу излучения — это два. Даю Феде параметры для изготовления излучателя — это три. Кстати, пушки не надо, всего лишь шесть электродов на голову. Так, что еще? Да, «порчу» препарат — это четыре… и пробую оральную дозу на резусах — это пять.

— А я с тебя не слезу — это шесть! — выпалила Таша, сопровождаемая Федькиным ржанием и, против воли, моей счастливой улыбкой. Тут же она попыталась поправиться, только усугубив Федькино веселье: — Ну… я имела в виду… буду помогать чем только можно.

— Извини, Ташенька, прожженного холостяка! — чуть не плача от смеха, попросил прощения физик. — Это я Женьке позавидовал.

— Охальники! Все бы вам посмеяться — невинную девушку в краску вгоняете, — наконец перешла в наступление Таша.

— Ну хватит, — решил прервать двусмысленный разговор Слава. — О делах закончили. Теперь будем на ток собираться.

* * *

Охота на глухаря издревле считалась барской привилегией. Этого большущего лесного петуха, достигающего четырех-пяти килограммов, вполне можно назвать королем северных лесов. Весь смысл охоты заключается в том, что охотник должен как можно ближе подойти к птице, перебегая во время шипения и замирая за каким-нибудь укрытием во время щелканья. Эта игра глухарь — охотник далеко не всегда оканчивается в пользу человека.

Мы выехали вечером на ближний ток — до него было десять километров на машине и еще полкилометра пешком. Правда, если машина как минимум «Нива», а еще лучше — «козлик». На простых легковушках в весеннем лесу делать нечего. Добрались мы без сюрпризов и сразу разбили бивак: напилили сухой сосны и сырой березы. А еще нам удалось найти комель давно упавшей сосны — самое жаркое и долгоиграющее топливо на ночь. Натянули стенку из брезента, чтобы отражала тепло от костра, — при постоянно горящем пламени это гораздо лучше палатки. Потом мы разошлись в начинающихся сумерках на подслухи. Слава, ведя Ташу к исходной точке, объяснял шепотом:

— Говорят, ток сохраняется на одном месте столетиями, если только не подвергнется вырубке или пожару. Тогда птицы сдвигают его к ближайшему сосняку на болоте. Заросшее соснами болото и песчаные пригорки — обязательное условие для такого места.

— А почему мы идем по дороге? — поинтересовалась девушка.

— Как ни странно, почти все лесные жители пользуются дорогами с не меньшим удовольствием, чем люди. Глухари, например, постоянно склевывают нужные для них камешки и купаются в песке. Смотри! Как раз участок колеи, где они устраивают песчаные купальни. — Слава показал Таше разрытый птицами песчаный откос, усеянный сухими бананчиками глухариного помета.

Потом они долго стояли посреди просеки в полной тишине, нарушаемой только пересвистом пичуг. Таша встала на пенек, а Слава стоял чуть пониже и шепотом консультировал:

— Видишь, солнце коснулось горизонта. Сейчас должны прилететь. Не шуми и не двигайся, если глухарь сядет близко.

Они простояли еще несколько минут, и вдруг Таша услышала сзади и немного справа звук легкого шелестящего свиста, как будто от рассекающих воздух крыльев. Она успела обернуться и увидела огромную темную птицу, летящую с большой скоростью на них и отливающую золотом в лучах заходящего солнца. Онемев от восторга, она наблюдала, как эта птица, без единого взмаха, промчалась в паре метров над головой и по инерции взмыла на верхушку высокой сосны прямо напротив них. Притормозив перед посадкой, глухарь громко хлопнул несколько раз крыльями и уселся точно на макушку, при этом кашлянув, как профессор перед докладом. Слава только успел восторженно прошептать:

— Ура! Есть! Теперь замри и не двигайся, пока солнце не сядет.

Это было одновременно и трудно, и прекрасно, стоять неподвижно и наблюдать за погружающимся в сон весенним лесом. Глухарь с вечера не затоковал, только пощелкивал да вертел головой. Вдали еще раздалось хлопанье крыльев — это был второй прилет. Вскоре начало темнеть, и вдоль просеки потянули вальдшнепы. Слава объяснял шепотом, какие птицы поют вокруг. Совсем в сумерках, делая очень медленные движения, они потихонечку покинули пункт наблюдения. В темноте болото кипело жизнью. Низкими голосами урчали лягушки, где-то вдали гомонили тетерева. Почти в черном небе продолжали тянуть вальдшнепы. Вдруг над головой что-то загудело «уррр-уррр».

— Не бойся! — шептал Слава. — Это кулик. Мы его «киргуду» прозвали. Он в воздухе зависает и крыльями этот звук делает. Мы еще мальчишками несколько лет выслеживали, что за привидение эти звуки издает, пока наконец не подглядели. Он теперь всю ночь летать будет.

Потом на болоте раздался истошный вопль.

— Ой! А это что за кикимора орет? — испугалась Таша, теснее прижавшись к Славе.

Вокруг уже была такая темнота, что она с трудом могла разглядеть его лицо. Только тонкая малиновая кромка неба на севере немного подсвечивала контур деревьев.

— Не бойся! — уже в который раз успокаивал ее Слава. — Это выпь — птичка такая, я сам ее никогда не видел, а вот слышать часто приходилось.

— С тобой мне не страшно. Но как это причудливо. Как будто на чужой планете оказалась. Звуки, запахи, сумеречные цвета — все какое-то нереальное.

— Поспешим к биваку — Женя обещал печеного лосося.

Они подошли к уже вовсю пылавшему костру.

— Что-то вы припозднились? Слышали чего? — встретил их Федор.

— Да, такого я еще не видел! Глухарь прямо над нами спикировал и взлетел на макушку высоченной сосны. Таше определенно везет!

Я занялся приготовлением рыбы, а ночь потянулась дальше под обязательные охотничьи байки. Наташа, как будто извиняясь, спросила:

— А я слышала, что женщин не берут на охоту. Я вам тут, надеюсь, не мешаю…

— Наоборот! Как такая умница да красавица может мужчинам помешать? Да и не охотимся мы сейчас, — ответил Федя.

— Слушайте, а как в лесу насчет зверей? — осторожно спросила девушка.

— А это зависит от того, боишься ты их или нет. Если не боишься, то расскажем, — предложил Слава. — Смотри, у меня в карманах старые стреляные патроны. Запах пороха — лучшая защита от зверья. Только один глухарь ничего не чувствует.

— С такой компанией защитников ничего не страшно. Рассказывайте! — уверенно улыбнулась девушка.

— Тогда слушай! Сегодня на песке я видел медвежий след, правда старый. Потом еще были отпечатки лосиных копыт. Ну а зайцы с лисами — обычное дело. На глухариной охоте можно столкнуться с кем угодно, так как стоишь в лесу неподвижно и любой зверь с наветренной стороны на тебя выйти может.

— Был у меня один случай, — влез в разговор я со своей байкой. — Вот так же на подслухе один раз на дороге в тумане стою. Вдруг с обочины из лесу прямо на меня в полной тишине вот такой сапог выныривает! — Я, как заправский охотник, раздвинул руки пошире и продолжил: — Лосиная морда! Он остановился в десятке метров, и мы уставились друг на друга. У меня ружье за плечами одной дробью заряжено, а он в холке повыше меня будет. Так вот и поиграли в гляделки. Потом я — со страху за ружье, а он — через дорогу и в кусты. На этом все наше рандеву и закончилось… к счастью.

Рассказав эту историю, я заметил, что мякоть рыбы начала трескаться и плакать — верный признак, что ее пора снимать с доски, на которой она была пришпилена и выставлена к пламени костра. Положив доску перед «охотниками», я разрезал рыбину на куски, а Федя тем временем подсуетился с чаем, хлебом и прочими закусками.

— Да… но самый комичный случай вышел у моего деда, когда мы были с ним и отцом на таких вот подслухах. Правда, на другом току, — начал свою байку Славка под рыбу и чай. — Мне тогда двенадцать, наверное, было. Разошлись мы примерно вот так же. Я — поближе к отцу, а дед — на дальний конец. Что-то там подслушали и возвращаемся к костру, как сегодня. Потом подходит дед и возмущенно на отца ворчит: «Ты чего, мол, по лесу в моей стороне бродил, всех глухарей перепугал? Я тебе свистел уже, а ты не откликаешься!» А отец ему отвечает: «Да мы в другом конце тока, считай, за полкилометра стояли». Тут до деда только и дошло: «А я-то думаю: чего ты кругами бродишь да в лесу копаешься? Метрах в сорока, наверное…» Только утром, когда отстрелялись, дорогу-то и разглядели. А она вдоль и поперек Потапычем истоптана! Так вот и получается, что дед «пробеседовал» весь вечер с медведем, а ведь опытный охотник — мог бы и догадаться.

В лесу стояла абсолютная тишина. Таша заметила:

— Такое впечатление, что мы на сцене театра, а вокруг нас нарисованные декорации из густых деревьев. Настолько неподвижны елки и сосны вокруг.

— Да, тепло, как на сцене, и комаров нет, — поддакнул я. — В этом-то и вся прелесть весенней охоты.

Потом все-таки нас сморил сон. Слава улегся на лапник, поближе к стенке навеса, и положил Ташу между собой и костром, чтобы та не замерзла, хотя сегодня это было сделать сложно. А мы с Федькой где сидели, там и упали.

Слава не забыл-таки поставить будильник на полчетвертого. Проснувшись и понимая, что если он не встанет, то все проспят ток, приятель начал будить Ташу, целуя ее в щеки, глаза, лоб… но это мало помогало — она только улыбалась во сне и подставляла лицо под его губы. Тогда он начал шептать:

— Наталия Березина, с кем это вы целуетесь?

— Ой, милый Федечка! — шепнула в ответ Таша.

— Ах так! — шепотом закричал Славка.

— А нечего меня Наталией называть, — рассмеялась девушка. — Сам Ташей прозвал, а теперь на попятную?

— Обманщица! Я думал, она спит, а она…

Славка с Ташей затеяли веселую возню, которая перебудила весь охотничий лагерь.

— Быстренько по Чайковскому — и на подходы! — скомандовал Федька.

— По старым следам расходимся? — спросил я. Никто не возражал…

Когда ночью Слава с Ташей бесшумно скрылись в темноте, я шепотом спросил Федю:

— Ну что, пойдем послушаем?

— Тогда по прежней схеме: до развилки вдвоем, а там я — налево, ты — направо, — согласился приятель.

Мы, стараясь не шуметь, поспешили к своим местам. До развилки было метров двести, и потом еще можно пройти сотню метров, так как ток был разбросан на территории больше полукилометра. Расставшись с напарником, я продолжил бесшумно красться по песчаной дороге. Лед и снег уже стаяли, так что передвигаться тихо не представляло труда.