Помоги проекту - поделись книгой:
О Чонхи
Огненная река
Он сидел одиноко на подоконнике, выгнув дугой спину и подтянув колени, и от этого стал похож на маленького ребёнка или старого горбуна. У меня возникает поразительная мысль, что он, как капля ртути, сжавшаяся под влиянием поверхностного натяжения, может скользнуть вниз — дорр… Но на окне железная решётка, поэтому я могу наблюдать за ним спокойно и отстранённо, фокусируя зрение, как линзу в фотоаппарате.
Мне кажется, что его кровь, текущая под кожей, тоже находится под поверхностным натяжением, и от этого он живёт осторожно, съёжившись, с желанием как можно сильнее уменьшить площадь поверхности своего тела. Такое ощущение, что спрятанная где-то в глубине его рта улыбка будто говорит: «Извините, простите меня», — чтобы моментально появиться при первой же необходимости.
Спокойно расстилающиеся за решётками окон перистые облака, разрубающие небо на правильные шестиугольники, окрашены лучами зари и излучают красноватый свет. Время от времени, особенно по ночам, когда светит луна, я просыпаюсь с чувством, будто многочисленные фасеточные глаза стрекоз или дрозофил смотрят внутрь комнаты из окон, и тогда меня охватывает почти детский страх.
Он ещё сидит, съёжившись, насвистывая «фьють-фьють». Ветер гасит свист, и он исчезает до того, как успевает долететь до меня, поэтому я не могу расслышать, что за мелодию он насвистывает. Я чувствую спиной холод, снимаю со стены его куртку, набрасываю её на плечи, опять сажусь и беру пяльцы. Руки сразу краснеют и немеют от холода. Вскользь думаю, может, попросить его закрыть окно, но мотаю головой, подсовываю руки под себя, согреваю их немного и снова беру иголку. Поза журавля, расправившего крылья и стоящего на одной ноге, смущает меня и кажется неестественной. Думаю, придётся распутывать нитки и начинать вышивать сначала.
Внезапно он наморщил лоб и, подняв глаза, посмотрел под крышу.
«Что?» — спросила я. Может быть, он заметил, что водосточная труба протекает?
Ничего не ответив, с серьёзным видом он стал рассматривать что-то наверху.
— Что там?
Я вела себя так, словно в его поведении не было ничего особенного.
— Да нет, ничего.
И через некоторое время добавил:
— Там паутина.
— Неужели?
Я сказала это, надеясь, что хоть сегодня ночью он останется со мной, и опять взяла пяльцы.
— Паук посадил себе на спину своих детей.
Он, как я и ожидала, немного взволнован моим будничным тоном.
— Это всего лишь свойство пауков.
— Да?
— Это всего лишь их особенность.
Я воткнула иголку в крыло журавля, которого вышила почти наполовину, встала и подошла к нему. Половина правого крыла пуста, кажется, будто оно сломано.
«Как же можно было построить дом на такой высоте?» — бормочет он, словно про себя.
Прямо над окном находится плоская крыша. Из жёлоба, хотя и не заметно какой-либо щели, течёт вода и образует на стенах грязные пятна, а в том месте, которое осталось сухим, сплетена паутина. И там чёрно-серый паук, размером с ноготь большого пальца, посадив себе на спину многочисленных паучат, с трудом перебирается, как канатоходец, с одной нити паутины на другую.
— Говорят, что паучата грызут спину своей матери, и когда остаётся только шкура, они ее фууу… сдувают. Так что, как только увидишь паука, немедленно убей его. Поняла?
Паучиха, возможно, чувствуя его дыхание или наши пристальные взгляды, время от времени замирала, притворяясь мёртвой и экономя свои силы. Он вдруг резко свистнул «фьють!». Мне этот свист показался жестоким. Паутина заколебалась, как волны, и паучиха, чей обман был разгадан, поняла, что теперь бесполезно притворяться, и побежала, рискуя свалиться. А паучата, упавшие со спины матери от резкого толчка, повисли на паутине или попадали вниз с высоты шестого этажа. Мать, не заботясь об упавших детях, продолжала бежать.
Я смотрю на его маленькое, морщинистое лицо состарившегося ребенка. Вчера он тоже всю ночь не спал и вернулся домой под утро осунувшийся. Он объяснил, что ему пришлось до утра доделывать свою работу.
Хотя он выглядел уставшим, в глубине расслабленного лица темнело напряжение. Это означало, что он уйдет. Я и на этот раз не была уверена, что смогу остановить его ночной побег.
В последнее время он всё чаще уходил по ночам. Он обязательно дожидался заката и от нечего делать трещал суставами пальцев, или поглаживал себя по голове, приговаривая: «Волосы стали слишком длинными, ужасно смотрится, правда?», или «Может быть, мне пойти в баню, я не могу так сидеть, у меня всё тело чешется», — так, нерешительно он искал предлог, чтобы выйти из дома, и всякий раз я только делала вид, что мне всё безразлично, и не могла сказать ему: «Пойдём вместе» или «Возьми меня с собой». Я не спрашивала, куда он идёт, к кому. Его лицо становилось странным, на нём читалось сомнение и в то же время твёрдая решимость. Он такой слабохарактерный, и если бы я уговорила его, может быть, он перестал бы уходить из дома по ночам? Но я не уверена, что смогу заменить его тревогу и волнение чем-то другим, пока он будет в заточении (да, он именно так и думает, что он в заточении). Я не знаю, что надо сделать, чтобы занять его время. Нельзя заполнить время, которое находится между ним и мной, как заполняют вышивкой пяльцы или натягивают на барабан кожу. Время нельзя выпить так же просто, как чашку чая. Я думаю, пусть бы он лучше писал стихи.
Паук его больше не интересует. Его взгляд нащупывает край реки, текущей где-то внизу.
На излучине реки, на берегу, где раскинулось широкое поле, где ветер поднимает песчаную пыль над его сгорбленной спиной, где дамба, распростёртая на белом фоне, развёрнута в форме буквы U, и возвышается здание электростанции, там в начале нашей семейной жизни мы иногда гуляли по вечерам.
Мрачно возвышающаяся дымовая труба электростанции в солнечных лучах выглядит раскалённой докрасна и кажется такой близкой, будто до неё всего несколько метров. Станция стоит торцом, и в ярком свете я не могу как следует разглядеть ее.
Я знаю только, что трёхэтажное здание пепельного цвета было когда-то маленькой тепловой электростанцией, но её почему-то закрыли вскоре после постройки. В те времена, когда с западного моря торговые корабли ходили по реке против течения, станцию использовали как свалку для морепродуктов, а потом очень долго производители льда пользовались этим зданием как складом, но когда торговля пришла в упадок, здание опустело, и теперь время от времени там снимают сцены из гангстерских фильмов.
Остров на середине реки во время сезона дождей непременно оказывался под водой, и только верхушка высокого тополя торчала над её поверхностью. Остров взрывали динамитом, и всё лето мы слышали грохот взрывов и видели, как вздувалась и оседала земля.
По раздробленным камням и развороченной земле беспрерывно ездили военные грузовики с солдатами, поднимая песчаный ветер, а бульдозер переворачивал землю и разравнивал её. Говорили, что в связи с обострением военной обстановки, там будут строить аэродром. Посёлок исчез, и паромную переправу, соединяющую этот берег реки и остров, закрыли.
С тех пор как мы начали жить здесь, в квартире на шестом, последнем, этаже, вид за окном быстро и незаметно изменился. Ходили слухи, что и здание электростанции, простоявшее почти полвека, скоро снесут. Я не могу забыть ощущение, когда впервые увидела его.
Не знаю отчего, но я чувствовала ощутимую враждебность к серому бетонному зданию, которое отличалось от остальных только тем, что по его высокой дымовой трубе и по крыше была протянута линия высокого напряжения.
Когда мы только поселились здесь, и у нас ещё не было своих личных увлечений и интересов, по вечерам, если он не работал ночью, мы ходили гулять на речную дамбу.
Тогда он скромно, но с гордостью, как студент, который показывает достопримечательности родного города заезжему гостю, говорил, указывая рукой в сторону дамбы: «Когда закончилась война, мы жили там в шалаше. Не мы одни так жили. Люди, потерявшие кров, приходили сюда лишь с соломенными подстилками. Утром, проснувшись, мы первым делом бежали к реке помочиться. Мы всегда были голодны. Поэтому до того, пока голод не становился совсем нестерпимым, мы купались в реке. Мы плавали до острова и, как кроты, перерывали там поле с земляными орехами, потом, уставшие, валялись на песчаном пляже и бесконечно смотрели на электростанцию на другом берегу реки. Вот так мы проводили время. Здание, которое мы разглядывали в полуобмороке от голода, казалось громадным. Странно то, что люди, ютившиеся в лачугах, оставили без внимания такой замечательный дом, никто не отважился поселиться там. Ведь в военное время в том здании совершались массовые убийства. Говорили, что туда сгоняли людей и забивали их, как собак. Ходили слухи, что на стенах остались следы крови жертв и высохшие куски их плоти. Внизу по течению реки время от времени мы вытаскивали из воды трупы новорождённых. По ночам в здании бродили души погибших от электрического шока рабочих. Одна девушка спряталась от людей, родила там ребёнка, убила его и, в конце концов, сойдя с ума, бродила там в поисках убиенного дитя. Всё это возбуждало нашу фантазию, и постепенно электростанция становилась таинственным символом и обрастала множеством разных мифов. К тому же, дверь туда всегда была заперта. В нашем воображении здание электростанции превратилось в замок с привидениями, куда есть вход, но откуда нет выхода, где множество комнат и запутанных коридоров. Слухи росли и множились. Иногда дети, отодрав доски с окон, тайком проникали внутрь, а потом рассказывали, будто видели там пещеру с летучими мышами. Только я один не решался гуда войти. И от моей нерешительности электростанция становилась ещё более огромным и сильным символом враждебности. Когда я вырос, я понял, что в каждом здании непременно есть вход и выход, но тогда я уехал с дамбы на реке, так и не решившись побывать на электростанции».
В то время я слушала его голос и видела на фоне угасающей зари чернеющую дымовую трубу здания, меняющую свой обычный силуэт на мрачный и коварно враждебный.
— Слышал, говорят, электростанцию снесут?
Я сказала это и проследила за его взглядом.
— Да, слышал.
— Это хорошо, давно надо было сделать. Всё равно здание ни на что не годно. Странно, что оно оставалась без внимания почти пятьдесят лет. Его наверняка будет нелегко сломать, раньше строили на совесть. Говорят, станция устояла во время войны, когда её обстреливали из пушек.
— Да, говорят.
— Наверняка, динамитом подорвут. Будет шумно.
Я вспомнила гулкий грохот взрывов, раздававшийся всё лето, и днем, и ночью. Время от времени, когда неожиданно раздавался этот, едва различимый хлопок разорвавшегося снаряда, я от страха невольно закрывала окна, хотя понимала, что от взрывов на наших стенах не могут появиться трещины даже толщиной с паутину.
Из какой-то квартиры донёсся звон разбившегося стекла, он возник в одно мгновение и прорезал окутавшее нас, как плотная ткань, тугое напряжение.
И лишь тогда послышался остальной шум, ворвавшийся от земной поверхности в треснувшее расщелиной напряжение.
Он спрыгнул с подоконника, огляделся, нашёл носки, которые снял и оставил в холодной части комнаты, надел их, затем куртку.
— Собираешься уходить?
Я спросила, всё ещё не отрывая глаз от поля у реки, но не пропуская ни единого движения за спиной.
— Осталась кое-какая работа на вечер. Но ночью скорее всего вернусь. Не жди меня и ужинай одна.
Он всегда так говорил, но, не умея лгать, теперь, должно быть, нервничает, натягивая брюки.
— Где ты будешь ужинать?
Я спросила, глядя в окно. Он что-то пробормотал в ответ. Наверняка сказал, чтобы я не беспокоилась.
Я дождалась, пока его торопливые шаги не стихли под лестницей, побежала на кухню, вынула спрятанную за посудой в буфете половину сигареты, которую не докурила ночью, и прикурила её. Потом, вернувшись в комнату, стала смотреть вниз, где по склону горы удалялась его маленькая фигурка. Я видела плоские, длинные и широкие крыши красилен рядом со зданием электростанции. Во дворе перед ткацкой фабрикой, как пологи, висели разноцветные ткани. Чёрная кошка шла по крыше, покрытой чёрным дёгтем, она распласталась и ступала осторожно, едва касаясь лапами, будто насекомое ползёт по коже. Иногда на крыше, где ещё не рассеялся туман раннего утра, или днём под солнцем, падающим пятнами, как перхоть, образ кошки, движущейся, как тень, казался иллюзией. Всякий раз, видя это, я глубоко вздыхала, ощущая тяжесть в груди.
Это оттого, что я остро чувствовала в наших жестах, в увядающих, багровеющих цветах в вазе, в толстом слое жизни, что мы прожили вместе, в дыхании, переходящем из одного рта в другой при разговоре, захватывающие банальность и пошлость времени, в котором всплывали забытые образы.
Поздно вечером или ночью он возвращался домой с приставшим к нему, будто обрывки ниток, запахом своей работы, и этот запах заполнял все наши одиннадцать
Ещё некоторое время назад, точнее какое-то время, после того, как умер наш ребёнок, по вечерам я готовила ужин и звонила ему на работу.
Стук швейных машинок рокотал в трубке «дыл-дыл-дыл». Сначала было слышно, как его зовут к телефону: «Эй, Ким», — а потом раздавался его осторожный голос. Там, на том конце провода, он всё время глубоко вздыхал, будто удивлялся.
— И сегодня поработаю ночью. Работы накопилось… Ведь всё держится на мне.
Пока он ненадолго замолкал, делая вдох или выдох, рокот возникал вновь. «Дыл-дыл-дыл-дыл», «дал-дал-дал-дал» тарахтело в трубке, как клацанье зубов.
— Если тебе скучно одной дома, сходи в кино.
Он говорил тихо, почти шёпотом, и мне представлялся портной в нарукавниках, крутящий ручку своей машинки, непрерывно нажимающий на педали, весь в обрывках ниток.
— Перед сном хорошенько закрой дверь на замок. Хотя, если воры залезут в наш дом, чем они могут поживиться? Наоборот, уйдут, подкинув нам деньжат.
И он еще тише хихикал. И я тоже тихо шептала.
— Хорошо, хорошо. Ну, давай, клади трубку.
Я вздыхала, опускала трубку и думала о нём, невыспавшемся, с покрасневшими глазами, как он крутит колесо швейной машинки, и о его работе думала.
Окружающая его обстановка, бесконечно повторяющийся ритм машинок «дыл-дыл-дыл-дыл» — всё это так было похоже на нашу жизнь. Об этом он иногда говорил, посмеиваясь.
— Когда я долго жму на педали, я начинаю дремать, и мне мерещится, что я еду на велосипеде. Мне кажется, что я еду, еду и оглядываюсь, сколько я проехал, но всё время оказываюсь в швейном цехе.
Мне не смешно. Я только думаю, что было бы хорошо, если бы он умел шутить удачнее.
— Что вы там делаете?
— Целый день мы снимаем мерки с клиентов, кроим ткани, намётываем, подшиваем борта и строчим швы.
— Каждый день? Постоянно одно и то же?
— Да, конечно, всегда всё одинаково. Каждый день мы шьём брюки, пиджаки, жилеты.
Хотя он гордился своей работой и был хорошим мастером, чувствовалось, что ему это надоело, и это удивляло меня.
— И дома меня преследует рокот машинок. Даже когда я сажусь в автобус, слышу этот стук. У меня такое ощущение, будто на моих ушах висят педали этой машинки. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Ночью, бывает, даже твоё дыхание слышится как стук швейной машинки. И всякий раз, когда я это слышу, я чувствую нестерпимый страх от мысли, что я так и буду жить, крутясь всю жизнь, как белка в колесе.
— Все так живут.
Я наотрез отказывалась слушать его стариковские сетования, но вполне могла представить себе обстановку его места работы, хотя ни разу там не была. Стук швейных машинок, который ещё яснее слышался в пустой комнате, после того как он выходил, грязная одежда, увядающие цветы, остаток времени, прилипший к старым обоям, и постоянная враждебность по отношению к электростанции, которая кидается в глаза и приближается всякий раз, когда я открываю окно. Но я не хочу цепляться за желание что-то изменить в своей жизни, как умирающий в аквариуме карась, который хватается за свою жизнь, выпрыгивая из воды и разевая рот, чтобы сделать ещё глоток кислорода.
Солнце уже зашло, вода в реке выглядит ещё темнее, а силуэт электростанции рисуется ещё отчётливей. Наконец я собираюсь выйти из дома. Перед зеркалом я даже несколько раз подправила помаду, жирно накрасив губы, повязала на голову шарф и подняла воротник пальто. Я закрыла окна и положила пяльцы в коробку для шитья, сунула ключ в дверь, но вернулась и на листе бумаги быстро написала вкривь и вкось:
«Ненадолго ухожу, ключ оставила у охранника».
Я сложила лист бумаги два раза, чтобы получился четырёхугольник, воткнула его в щель двери и так быстро сбежала по лестнице, что казалось, вот-вот оступлюсь. Я не решила, куда идти, но, перешагнув порог квартиры, заспешила так, что уже не могла остановиться.
Ветер с реки был свирепым и холодным. Я тянула вверх воротник пальто, пытаясь защитить уши от ветра.
Здание электростанции на холме на этой стороне чёрной реки высилось, как крепость, и выглядело ещё более гигантским и основательным, чем днём. В щели ставен, забитых досками крест накрест, и в окна с оторванной фанерой просачивался свет, освещающий внутреннее пространство. Силуэты мужчин, поднимающихся прыжками по крутой винтовой лестнице, и фигуры людей, собравшихся там, были чётко видны даже издали. Кажется, там снимали фильм. В свете ярких юпитеров люди падали в реку с камнем на шее, страстно занимались любовью, убивали друг друга.
Я вынула сигарету из кармана, сунула её в рот и зажгла спичку. Ветер задул огонь. Я опять зажгла спичку, защитив её от ветра сложенными ковшиком ладонями, и смотрела на то, как огонь освещает пальцы красным.
Недавно мы были с ним здесь. Тогда он лежал, вытянувшись, на склоне под дамбой и растирал в пальцах сухую траву. Внезапно он спросил меня:
— Ты знаешь, как добыли огонь?
— Когда-то нас учили, что первобытные люди получили первую искру от молнии и сохранили огонь до наших дней.
— Нет, первобытные люди тёрли друг об друга сухие палки и таким образом добывали огонь. Получается, что потребовалось несколько десятков тысяч лет для того, чтобы эти сухие палки превратились в спички.
Я взяла сухую траву, горячую от его рук, и подумала, что это нехорошо. Несомненно, у него внутри что-то происходит, растёт жажда; по крайнее мере он хочет измениться, сорваться со своей орбиты, убежать от — «дыл-дыл-дыл» — тарахтенья швейных машинок. Но его внезапный интерес к огню ещё неприятней того, что он тайком пишет стихи.
Когда я впервые увидела спички в кармане у него, некурящего, и потом почти каждый день находила по коробке, тогда я не особо обратила на это внимание.
Он вынул спичку и, лёжа, поджёг сухую траву на газоне. Его лицо в вспышках пламени было серьёзным и очень сосредоточенным.
«Я не знала, что ты коллекционируешь спичечные коробки», — сказала я ему, смотря на его руки, умело чиркающие спичкой. Он вдруг сжал кулаки.
— Мне их подарили в ресторане.
У него было такое выражение лица, будто раскрыли его тайну.
— Ведь есть люди, которые носят в карманах вещи, например, красивый ножик просто в качестве амулета.
На выгорающей земле огонь был не виден, только вился слабый белый дымок в сумерках, и на дёрне чернело пятно размером с ладонь.
Дул сухой ветер. Он засучил рукава, и от запястий до локтей обнажились его голые руки, их обдувало ветром. Потом он зашевелил ноздрями, впитывая в себя запахи.
Поделиться книгой: