Иллюзии II. Приключения одного ученика, который учеником быть не хотел

— Спасибо тебе, дорогая Бетани.

И она исчезла. В один миг исчезли «Решительный», Харли, Кимико, Боа, Винсент, Бетани… Книга. Однако для меня мир хорьков и их благородный Кодекс продолжают жить.

Как могу я забыть их истории?

Глава шестая

О, скорбь и умирание — совершенно разные состояния сознания.

Один видит полночь, другой — дивный рассвет.

Один видит смерть, другой — Жизнь, какая не являлась ему никогда прежде.

Больница. Это тюрьма.

Как сбежать? Когда глаза закрыты, они видят иначе, слышат иначе.

В ангаре сумрак — тени и тишина. Я увидел обломки Пафф — моей амфибии. Они аккуратно сложены на цементном полу.

Это похоже на смерть: обломки правого крыла, погнутые и поломанные распорки, вся верхняя часть фюзеляжа, от носа до хвоста, помята, искорежена, разбита в результате падения вверх колесами. Очень похоже на смерть.

— Ох, Пафф! — вскрикнул я.

— Ричард? — отозвалась она заспанно.

— Ты в порядке? — спросили мы одновременно в два голоса.

— Со мной все хорошо, Пафф. Пара царапин. Но сдается мне… ты приняла на себя весь удар.

— Нет. Ты сейчас смотришь на мое смертное тело. Подозреваю, что я и сама бы воскликнула «Ох!», если бы увидела тебя сейчас.

Я рассмеялся.

— Я — не тело, Пафф. Как и ты.

— С тобой все хорошо.

— Я не помню крушения. Мне сказали, что я не погиб лишь благодаря тому, что сделала для меня ты за последние две секунды.

— Я старалась, Ричард. Я в порядке. Неразрушимая.

И вот она уже стоит тут — ее безупречная форма гордо возвышается посреди ангара, увенчанная мотором. Цепи смертного мира соскользнули с фюзеляжа, не причинив ни малейшего вреда. До чего же прекрасный символ — ни единой царапинки на лакированных боках.

— Я рада, что у меня получилось. Мне нравилось иметь тело. Однако это ощущение опасности… не очень-то приятно осознавать, что моя жизнь здесь, на Земле, зависит от столь хрупкого и ранимого тела. Ветра, столкновения, провода. Но все же у этого есть какой-то смысл, — она улыбнулась. — Не знаю какой, но смысл есть.

Глубокая мысль. Если мы духи — неразрушимые, — тогда почему тревожимся о телах?

— У нас нет тел, Пафф. Мы вообразили их — ради забавы, ради историй, ради трагедийности. Вот и ты сделала то же самое. Твоя история состояла в том, чтобы погибнуть, защищая своего пилота в крушении здесь, на Земле.

Долгое молчание. Затем тишину нарушил ее спокойный голос:

— Я сделала, что могла. Лучше уж я, чем ты. Основная часть удара пришлась на крыло, — она на пару секунд замолчала, заново переживая случившееся. — Для тебя ведь полеты тоже закончились?

— Ну, это вряд ли! Я летал большую часть своей жизни, и возможно, здесь, на Земле, на это потребуется некоторое время… но я вернусь к полетам. Возможно, через несколько месяцев. Если нет, то я просто умру, Пафф. Нет смысла жить здесь, если я не смогу летать.

У нее не было никаких причин для крушения. Это все — не ее проблемы. Это я не заметил проводов. Это мне нужна была какая-то встряска, чтобы жить дальше.

— Прости, Пафф. Это я виноват. Не увидел проводов.

— Нет. Я тоже виновата. Я заметила провода за секунду до крушения, но думала, что мы пролетим. Ошиблась…

— Тебя отстроят заново, — продолжила она после паузы. — Ты ведь пока еще не хочешь покидать Землю, верно?

— Думаю, у меня есть миссия. Я сделаю все, что нужно, чтобы восстановиться. Но мне не нужна жизнь без полетов! — следующие слова словно бы всплыли из какого-то заброшенного уголка моей памяти. — Ты тоже, Пафф. Ты спасла мне жизнь! Я починю нас обоих.

— Я тоже? — в ее голосе прозвучала нотка надежды. — Ты все еще лежишь в больнице и при этом уже планируешь восстановить меня?

— Восстановить нас. Не этого ли требует дух, когда мы выбираемся из-под обломков собственных жизней, — не требует ли он, чтобы мы превратили собственную жизнь в аффирмацию? Мы — совершенные проявления совершенной Любви здесь и сейчас. У тебя не останется никаких увечий.

— Правда? Ты и меня восстановишь?

Сама идея, что я могу этого не сделать, немыслима. Я сделаю все, что необходимо, и я знаю, что уже говорил об этом раньше во время какой-то встречи, когда был в коме. Не помню подробностей — но я давал это обещание. И если сегодня кто-то скажет мне, что это невозможно, значит, этот человек сам принадлежит обломкам. Мы снова полетим.

— Да, восстановлю. Я не самолетостроитель, Пафф, но я знаю одного человека…

— Во Флориде.

— Во Флориде. Валькария. Тот аэродром, где ты родилась в пространстве-времени.

— Как…

— Я выйду с ним на связь. Мы погрузим на грузовик твое тело, твои крылья, твой мотор, и ты проедешь эти 3000 миль до его ангара.

— Для меня будет… честью… снова летать с тобой.

Я дал обещание ей, она — мне.

Ангар наполнился светом и жизнью — а ведь еще час назад здесь было так тоскливо. Свет позолотил сломанные распорки Пафф. Она будет летать.

— Спасибо, Ричард.

— Ты ведь знала, верно? Ты уже слышала от меня это обещание раньше, во время той встречи. И ты спрашивала себя, вспомню ли я.

— Предполагалось, что ты не вспомнишь.

— А я и не помню. Однако уверенность в том, что мы оба останемся жить — ты и я, — это не интеллектуальное воспоминание, а эмоциональное. Я не помню слов — если там вообще произносились слова, — для меня важен лишь факт, что мы с тобой снова полетим.

— Только мысли, не слова, — подтвердила она. — И некоторые из них… впечатляют.

Ее торжественный тон насмешил меня.

— Вначале мне нужно будет исцелиться самому. Но еще до полного моего исцеления… твое тело отправится во Флориду. А там, через три-четыре месяца, ты снова будешь в небе. Если, конечно, ты не предпочтешь переместиться с земных небес в свои собственные.

— Не мои небеса, Ричард, наши небеса. Земные небеса — это смертная жизнь, обучение через иллюзии. А следующие небеса… это шаг выше. Однако я предпочту еще полетать с тобой тут. Нам ведь нужно завершить кое-какую историю, правда?

— Обязательно. Крушение было всего лишь одной главой нашей истории. Это, конечно, важная глава. В каждой повести должно быть испытание — удар, который может сокрушить всю историю. Но скоро все это останется позади. Мое тело исцелится, равно как и твое. И мы полетим.

— Твой выбор, — сказала Пафф. — С точки зрения смертных я буду спать… просто груда обломков. А настоящая я будет летать в небесах духа. Но когда ты призовешь меня обратно, я вернусь, — она улыбнулась. — Абсолютное подчинение.

Она на минутку задумалась.

— Возможно, с новым телом я стану немного другой. Наберись терпения — подожди, пока я вспомню, кто ты такой. Возможно, я буду напугана. Смертные — и люди, и самолеты — медленно восстанавливают свой дух.

— Да, ты такая же, как другие смертные, — сказал я с улыбкой. — Не сомневайся. Мне достанет терпения.

— Будем ждать.

— Возможно, ты захочешь другое имя, Пафф? Чтобы в нем отобразилась твоя решимость пройти это испытание?

— Мне мое имя нравится, — ответила она. — Если бы я была четырехмоторным транспортным самолетом, и ты совершал бы на мне беспосадочные кругосветные перелеты… я и тогда оставалась бы Пафф. Ты знаешь, что означает мое имя: хрупкая и в то же время вечная, совершенное проявление любви[3], — она усмехнулась. — А ты сам хочешь новое имя?

— Ну уж нет, благодарствую, — рассмеялся я. — Оставим прежние имена. До скорого, Пафф.

— Пока, Ричард.

Цвета поблекли, ангар снова погрузился во мрак, безжизненные обломки Пафф на полу.

Ее жизнь, как и моя, продолжится после смерти. Что там говорил Шимода?

Когда приходит бедствие и когда приходит благословение, всегда задавай себе вопрос: «Почему я?»

Причина есть. Ответ есть.

Глава седьмая

Мир пространства-времени и видимых форм порой бывает потрясающе красив.

Но не принимай его за реальность.

Пришла полночь, может быть, тысячная полночь с тех пор, как умер Лаки. И вдруг я ощутил его вес на моей больничной койке. А я ведь не раз слышал подобные рассказы — о том, как наши любимые животные после смерти приходят, чтобы еще раз прикоснуться к нам.

Тела рядышком нет — только тяжесть, — но я точно знаю, кто это.

— Привет, Лаки, дружище!

Ни лая, ни звука — лишь ощущение знакомого тела. Я отчетливо представляю себе, что он есть где-то тут, во тьме, — мягкая шерсть, темно-серое с бронзой туловище, белоснежные лапы и такой же белый галстук на груди… выглядит он очень представительно.

Сколько раз мы с моим шелти бегали по полям и лугам возле нашего дома — Лаки любил притаиться в высокой траве, чтобы через несколько секунд пружиной взлететь высоко над зеленью и большими скачками помчаться ко мне. Как прекрасен он сейчас, в ночи… эти темные глаза устремлены на меня. И мысли вместо слов:

— Привет, Ричард. Побегаем?

— У меня тут маленькая проблемка…

Он обдумал мой ответ.

— Пока я жил на Земле, у меня тоже была проблема, — наконец произнес пес. — А сейчас нет. Кстати, вот здесь ты вполне можешь побегать.

И тут я проснулся в месте, напоминающем мой дом — но не совсем. Здесь все очень ухоженно — совсем не так, как в тех диких местах, где я живу. И здесь я действительно могу бегать — как и обещал Лаки.

Сам он трусит рядом со мной, как в прежние времена.

Я перешел на шаг, чтобы и ему не приходилось спешить. Солнце разрисовало тропинку узором — летняя игра света и тени в лесу. Тихий полдень.

— Что с тобой тут происходило, Лаки? Все это время — с тех пор, как ты ушел.

— Не ушел, — ответил он. — Послушай: Не ушел!

Смерть — это детская вера в место, вера в пространство и время. Друг для нас реален, пока он близко, пока мы можем видеть его, пока можем слышать его голос. Когда же он переходит в иное место и умолкает — он ушел, он мертв.

Самому Лаки было проще, чем мне: он мог быть со мной, когда только пожелает, и только удивлялся, почему это я его не вижу и не глажу. Затем он понял, что таковы мои верования. И однажды они изменятся.

И теперь моя ограниченность уже совсем перестала печалить его. Эта проблема свойственна всем смертным.

— Я всегда был с тобой, — сказал Лаки. — Однажды ты это поймешь.

— Лаки, а каково это — умирать?

— Совсем не так, как виделось вам. Вы были так печальны. Вы с Сабриной обнимали меня, а я просто поднимался над телом. Ни малейшей печали, никакой грусти. Я делался все больше и больше… становился частью всего. Я в воздухе, которым вы дышите. Я всегда с вами.

— Эх, Лаки. Как я по тебе скучаю!

— Ты скучаешь, потому что не видишь меня, — но я же здесь! Я здесь! Я — все то, что ты любил во мне. Я — дух, и именно это и есть тот самый Лаки, которого ты любил! Я не ушел, не умер — не было такого никогда! Ты каждый день гуляешь по полям с Майей и с Жа-Жа, и я всегда бегу рядом!

— А они тебя видят, Лаки?

— Майя иногда видит. Она на меня лает, но Жа-Жа видит только пустое пространство, ты тоже не обращаешь внимания…