Помоги проекту - поделись книгой:
С гибелью нацистского рейха можно говорить и о том, что центральная улица Берлина Унтер-ден-Линден избежала печальной участи полного уничтожения и забвения со всей своей многовековой историей. По архитектурным планам Гитлера она должна была превратиться в триумфальную ось, в парадную трассу, соединяющую восточную и западную части города. Никаких лип на ней бы не осталось. А разъезжали бы по парадной трассе роскошные автомобили, и восторженные толпы народа приветствовали бы своих любимых фюреров. Этим градостроительным планам помешала война. Весной 1945 года, когда приближался конец войны, Гитлер приказал вырубить все липы, они мешали передвижению транспорта и самолетам — улицу превратили во взлетно-посадочную полосу. Но сам фюрер воспользоваться возможностью бегства не захотел, надеялся до последней минуты на помощь, на поддержку, на чудо. Новые липы на Унтер-ден-Линден высадили уже в мирное послевоенное время, тогда же заново восстановили разрушенные здания, занималось всем этим канувшее в Лету правительство ГДР.
Фальшивый капитан из Кёпеника
В истории криминалистики едва ли найдется второй такой случай, когда реальному персонажу, обманщику, грабителю, нарушителю общественного порядка, отсидевшему в тюрьме немалые сроки, поставили бы солидный памятник, причем перед входом в то самое здание, где он совершил свои преступные дела. Видимо, чем-то заслужил. Неужели каким-то большим благим деянием? В самом деле, за какие добродетели поставили перед входом в краснокирпичное здание ратуши района Берлина Кёпеник бронзовую статую в полный рост человека в форме офицера прусской армии, который совершил вооруженное нападение на эту самую ратушу в 1906 году? В уголках губ застыла легкая усмешка, лихие усы эпохи кайзера — признак принадлежности к армейскому сословию.
Автор памятника, в это тоже трудно поверить, российский соотечественник скульптор Спартак Бабаян. Кто же увековечен в бронзовом монументе, что совершил этот человек, за какие заслуги удостоился столь высокой награды? Каждый прохожий, каждый житель города знает — это знаменитый гауптман Вильгельм Фойгт, или капитан из Кёпеника, тот самый, безработный, который в один прекрасный осенний день 1906 года, не зная, чем заняться и где раздобыть денег, напялил на себя военную форму и давай творить чудеса. Он наделал столько шуму в Берлине, что о нем заговорили по всей Германии, далее эхо прокатилось по Европе и отозвалось за океаном. Он вызвал внимание к себе августейшей особы кайзера Вильгельма II, его подвигам были посвящены книги, пьесы и даже фильмы. Что же это за герой такой? Честно говоря, если серьезно разобраться, то личность Фойгта ничем не интересна. Начало его биографии изобилует приводами в полицию за незначительные ограбления. Мелкий воришка, да и только. Но вот было в нем какое-то обаяние, какая-то особая национальная черта, которая всем показалась очень немецкой. Вернее, его поступок проявил лучшие традиции немецкой нации — бездумное послушание приказу, почитание военной формы и беспрекословное подчинение власти. Итак, Вильгельм Фойгт родился 13 февраля 1849 года в городе Тильзите, в том самом, в котором ранее, в 1807 году, между русским императором Александром I и Наполеоном I был подписан известный Тильзитский мир. После Второй мировой войны, после 1946 года город Тильзит исчез с карты, вместо него появился город Советск в Калининградской области. Наш герой Вильгельм, сын сапожника, имел три класса образования городской школы и после столь «длительного» обучения грамоте ни к какому образованию не стремился. Он никогда не был солдатом, нигде не служил, зато тюрьму и тюремные повадки познал с самого детства. За годы своей беспутной жизни он много раз попадал в поле зрения полиции, семь раз его отправляли за решетку. Он воровал, его сажали, выпускали за примерное поведение, он снова воровал, и его снова сажали, подделывал квитанции, векселя, и его снова сажали. Общий тюремный срок составлял свыше тридцати пяти лет, но отсидел он только двадцать пять.
Он был вдовцом, у него на свободе оставались четверо детей, которых он толком не знал, так как все они жили в разных местах. И вот исполнилось ему 57 лет. И не оказалось у него ни семьи, ни дома, ни денег, ни работы. Куда податься? На работу его не принимали по той простой причине, что у него не было паспорта, а паспорт по закону он не мог получить, потому что нигде не состоял на учете и на службе, так как большую часть своей сознательной жизни воровал и сидел в тюрьме. Круг замкнулся. На какие средства жить? Надо было на что-то решиться. Следует отметить, что по своей натуре Вильгхельм Фойгт был плутоватым малым и, где можно было обмануть, он не стеснялся, вышел из тюрьмы не совсем уж бедным человеком. Как установили позднее судьи, за время последней отсидки он заработал 227 марок, по тем временам вполне приличная сумма, которую вручили ему после выхода из казенного учреждения. Мог он получить и паспорт, в частности, заграничный, да только он сам не спешил, решил заняться делом прибыльным и простым. И вот 8 октября 1906 года на базаре города Потсдама, соседа Берлина, он купил себе военную форму — китель, галифе, шинель и шпагу в ножнах. Хотел достать и кайзеровскую каску со шпилем и золотым орлом, но не нашел, заменил ее обычной офицерской фуражкой. Рано утром 16 октября он переоделся в форму, которая сидела на нем как влитая и, надо сказать, очень шла ему, и отправился на окраину Берлина, в район Кёпеник. Для храбрости и для проверки правдоподобия созданного им образа гауптмана зашел в кафе, выпил чашечку кофе. Все прошло благополучно, обслужили его с подобающим пиететом. После этого он действовал уже смелее. В это время на учебном полигоне у озера Плетцензее проходила смена военного караула. И освободившийся караул — три солдата во главе с ефрейтором гвардейского стрелкового полка — направлялся в свою часть, как на пути ему повстречался высокий армейский чин — гауптман или капитан. Тот остановил караул и приказал немедленно вернуться на учебный полигон, забрать с собой весь караул и подчиняться его приказу. Ефрейтор все выполнил, как приказал ему гауптман. И, таким образом, в полном распоряжении у Фойгта оказались семь вооруженных солдат и два ефрейтора — Клапдор и Мухе. Можно брать город в осаду. Но он решается на другое и своей команде объясняет, что по высочайшему приказанию, подразумевается его величество кайзер Вильгельм II, они должны выполнить одно важное поручение. Какое, не говорит. Это тайна. Поэтому для выполнения задания им прежде всего следует подкрепиться. И в станционном буфете он вручает ефрейтору Мухе две марки, на которые тот покупает лимонад для всей команды. Потом они выходят на следующей станции, в Руммельсбурге, и вместе пьют пиво, также за счет своего нового командира. Настроение у всех очень хорошее и совсем не боевое. И Фойгт рассказывает своим подчиненным, с которыми он обращается отечески ласково, что им предстоит занять ратушу в Кёпенике, арестовать бургомистра и все руководство и навести там надлежащий порядок. Ни у кого из солдат не возникает ни малейшего сомнения в том, что перед ними настоящий капитан. Все выглядит очень натурально. Наконец они прибывают в Кёпеник, двигаются бравым строем по направлению к ратуше. Новоиспеченный гауптман, добившись полного доверия своей команды, отдает приказание — поставить стражу на входе в ратушу и никого не впускать и никого не выпускать из нее. Сам он вместе с другими солдатами поднимается наверх и отдает приказание ефрейтору Мухе из кабинетов никого не выпускать и не впускать, а если по нужде, то только в сопровождении вооруженных солдат. И наконец гауптман Фойгт, который совершенно не знал расположения комнат, открывает дверь в кабинет старшего секретаря герра Розенкранца и объявляет ему от имени его величества об аресте. Оставляет двух вооруженных солдат и находит кабинет бургомистра Лангерханса. И здесь операция повторяется — от имени его величества он объявляет об аресте. Для бургомистра появление в его кабинете вооруженных солдат, возглавляемых гауптманом, явилось полной неожиданностью, и некоторое время он был в шоке. Потом попросил разрешения позвонить своей жене, потом он захотел встретиться со своим заместителем. На что гауптман Фойгт заявил, что управление районом Кёпеник перешло в его руки, он принимает все решения и будет оставаться в ратуше до девяти часов, и больше никаких действий не разрешил. Пришедший в себя бургомистр снова поинтересовался, кто отдал приказ о его аресте, какие силы стоят за гауптманом. На это Фойгт ответил: бургомистру нечего волноваться, его это дело не касается. И сам спустился на улицу, чтобы отдать другие распоряжения. Он привлек на свою сторону еще двух уличных жандармов и обер-вахмистра, чтобы они наводили порядок перед зданием ратуши, так как там стали собираться люди. К вечеру он принимает решение ограбить кассу. В кассе находится служащий, который говорит ему, что в сейфе имеется два миллиона денег. Но эта сумма гауптману Фойгту кажется баснословной, такие деньги ему не нужны, он берет из кассы около четырех тысяч марок, оставляет квитанцию о том, что он, Вильгельм Фойгт, взял из кассы ратуши Кёпеника обозначенную сумму, после этого отдает приказ своим солдатам оставаться на охране здания еще полчаса и затем отправляться в казармы, а сам вместе с деньгами исчезает. В ратуше царит беспокойство, никто не знает, что делать дальше, наконец солдаты покидают помещения и бургомистр звонит в комендатуру, чтобы выяснить, какой гауптман прибыл в ратушу и приказал арестовать его. В это время совершенно случайно в берлинской комендатуре находился младший сын его величества кайзера Вильгельма принц Иоахим, прибывший туда для осмотра вместе с генералом графом Мольтке. Несколько звонков в гвардейский стрелковый полк, и очень скоро выясняется, что никто никакого гауптмана никуда не посылал и никакого такого задания не давал и бургомистр и его служащие стали жертвой какого-то нелепого мошенничества. Никто в Берлине не отдавал приказания арестовать работников ратуши. Тем более не делал этого его величество кайзер. Все это глупая шутка, розыгрыш. В ратушу прибыли полицейские, следственная комиссия, был быстро создан словесный портрет фальшивого гауптмана, который действует от имени его величества и занимается грабежом государственных учреждений. Уже на следующее утро по Берлину были расклеены плакаты с внешностью Вильгельма Фойгта, мужчины в возрасте 45–50 лет, с кайзеровскими усами, рост 170–180 сантиметров. Награда за сведения — 2000 марок. Вскоре на одной железнодорожной станции в общественном туалете полиция наткнулась на брошенную гауптманом шпагу, спустя некоторое время нашли и брошенную им форму. И тут сделал заявление в полицию владелец магазина готового платья на Фридрихсштрассе, который сообщил, что у него примерял обувь человек, похожий по описаниям на фальшивого гауптмана. Еще одно заявление сделал бывший заключенный, который сидел вместе с Фойгтом и опознал его на плакатах. Кольцо постепенно сужалось, полиция устроила засаду по всем адресам, по которым он мог находиться. 26 октября рано утром на улицу Лангештрассе, где, по сведениям, Вильгельм Фойгг снимал в мансарде комнату, прибыли несколько нарядов полицейских, снайперы сидели даже на крыше и наблюдали за входом в жилой дом. Фальшивый гауптман ничего не подозревал, он сидел за столом и завтракал, когда в его комнату ворвались вооруженные полицейские. Он не оказывал никакого сопротивления, а только вежливо попросил разрешения завершить завтрак. Что и было ему милостиво разрешено. И вообще полицейские обращались с ним чрезвычайно вежливо, будто он не вор, не грабитель, не нарушитель общественного порядка, а большая птица. Его сажают в автомобиль и доставляют в здание Полицайпрезидиума на Александерплатц. И здесь с ним обходятся не как с обычным арестантом, оказывают знаки внимания. Он принимает все за чистую монету. И, конечно, не может догадаться, что за всем этим кроется внимание к нему со стороны его величества, его тезки кайзера Вильгельма, которому об этом курьезном деле доложил его сын Иоахим и расписал все в красках, отчего кайзер зашелся в смехе. Такого розыгрыша Германия еще не знала. Именно кайзер произнес слова, ставшие крылатыми, о том, что проявленное служащими уважение к форме — свидетельство почитания власти и умения подчиняться приказу. «И едва ли такое возможно в какой-либо другой стране!» Эта фраза разнеслась по Берлину и по всей Германии, а внимание к Фойгту сделалось повышенным. Его судили, он полностью признал свою вину, покаялся, и его приговорили к четырем годам тюрьмы. «Берлинская иллюстрированная газета» писала, что «если бы Фойгта оправдали и выпустили из зала суда сразу, то народ поднял бы его на руки, его бы встретили с триумфом. Второго такого шутника нигде не сыщешь…». В тюрьме он оказался героем. Ему с воли писали восхищенные письма, ему признавались в любви незнакомые женщины, в конвертах были деньги. Отсидел он только два года. Так как по своей привычке проявил смирение и покорность, завоевал у тюремного начальства хорошие оценки и по милости его величества и за примерное поведение герра Фойгта выпустили. Его ожидали журналисты, писатели, артисты и просто любопытные, всем хотелось взглянуть на того, кто так легко и весело облапошил бургомистра и все руководство бургомистрата, он сделался героем толпы, героем района Кёпеник и всего Берлина. В знак благодарности он пишет письмо своему тезке кайзеру Вильгельму II и начинает его следующими словами: «Всевеличайший! Наисветлейший! Всемилостивейший Кайзер! Король и Господин! Ваше Величество! Вы, Величайший, который ниспослали мне неожиданный подарок…» На берлинской сцене уже готовится постановка «Гауптман из Кёпеника», ему предлагают выходить перед публикой перед каждым спектаклем, ему платят деньги, в киосках продаются открытки с его изображением в форме гауптмана, и это снова приносит ему деньги. Но полиция не спускает с него глаз, его приговаривают к штрафу за распространение своей фотографии, но сумма 288 марок для него смехотворна. Он едет в Гамбург навестить свою сестру и по пути заходит в кабачок, чтобы выпить пива. Предприимчивый хозяин предлагает остановиться у него и обращается к местной публике с призывом посмотреть на фальшивого гауптмана. И снова ему аплодируют и дают деньги. Вместе со вторым ефрейтором Клапдором ему устраивают турне по всей Германии. Он отправляется за границу, его ждут в Бельгии, но не в Голландии и не во Франции, где на него смотрят с презрением, где его считают представителем немецкой военщины, немецкого пруссачества: тупости и глупости. Он отправляется в Америку, в Нью-Йорк, выступает перед немцами эмигрантами. Он возвращается домой и пишет книгу «Как я стал гауптманом из Кёпеника». Накопив деньжат, он отправился в Люксембург, где и купил себе домишко по адресу Рю Нойперг, 5. Он уже не выступает, ходит в разрешенной ему форме гауптмана, играет в бильярд и в карты. Скончался он в возрасте 73 лет, 4 января 1922 года. Но память о нем и его захвате ратуши жива до нашего времени. Со временем была создана целая «Кёпеникиада». Наибольшую известность получила сатирическая пьеса Карла Цукмайреа «Гауптман из Кёпеника», по словам Томаса Манна, лучшая комедия мировой литературы после гоголевского «Ревизора». Впервые она была поставлена на берлинской сцене в 1931 году, и сегодня ее можно увидеть в репертуаре театра Максима Горького в Берлине. Позднее о знаменитом авантюристе было сделано три игровых фильма. Наиболее удачной оказалась лента режиссера Хельмута Койтнера, где в 1956 году в роли Фойгга снялся популярнейший немецкий актер Хайнц Рюманн. В советском прокате фильм назывался «Сила мундира». Жители Кёпеника решили возвести памятник прославленному сапожнику, собрали средства, пригласили скульпторов и объявили конкурс. Выиграл проект Спартака Бабаяна. И через девяносто лет, осенью 1996 года, прусский гауптман появился у входа в ратушу. Нынешние чиновники оказались настолько благоразумными, что разрешили раз в год устраивать даже аттракцион для туристов с арестом бургомистра. И появляются новые ряженые — гауптман, два ефрейтора и семеро солдат, все они вооружены и идут на захват ратуши.
Внимание, «Цеппелин» над городом
Строительство дирижаблей, как нового воздухоплавающего средства, начиналось далеко от Берлина, в южном немецком городке Фридрихсхафен у Боденского озера. Его зачинатель и большой патриот летного дела, человек, глубоко убежденный, что только немецкие дирижабли завоюют небо и всегда будут держать пальму первенства, граф Фердинанд фон Цеппелин все свои средства вложил в развитие дирижаблестроения. И надо сказать, что преуспел в своем начинании. Берлин, как столица всей Германии, страшно завидовал заштатному Фридрихсгафену, где испытывались новые модели воздушных кораблей. Но, помимо зависти, берлинцы еще и гордились тем, что их страна стала родиной гигантских летательных аппаратов, которые одним своим появлением в небе вызывали необыкновенный восторг, чувство гордости и патриотизма. И куда бы ни летали впоследствии дирижабли графа Цеппелина, их путь всегда пролегал через Берлин. На радость многотысячной толпе, они спускались на аэродроме «Темпельхоф», самом старом и крупнейшем в Европе, приземлялись на другом берлинском аэродроме, в Тегеле.
В воспоминаниях московского генерал-губернатора Владимира Федоровича Джунковского (1865–1938), который управлял Москвой с 1908 по 1913 годы и при котором появилось Московское общество воздухоплавания, есть страницы, посвященные его впечатлениям от поездки в Берлин в августе 1908 года и ожидания встречи с первым построенным в мире дирижаблем. Еще в вагоне поезда Джунковский только и слышал рассказы пассажиров об огромном удивительном воздушном судне. Один немец, очень солидный, почти со слезами на глазах говорил, что день, когда он увидел летающий «Цеппелин», стал для него лучшим днем жизни, он видел это германское чудо и теперь может умереть спокойно. Другой с гордостью доказывал, что ни в какой другой стране мира не смогут сделать ничего подобного. В Берлине Джунковскому с большим трудом удалось найти комнату, все гостиницы были переполнены, со всех уголков страны съехалась масса людей, чтоб принять участие в национальном празднике, каковым немцы считали прилет «Цеппелина» из Фридрихсгафена в Берлин. В день появления дирижабля все центральные улицы, и прежде всего Фридрихсштрассе, оказались заполнены народом настолько, что двигаться по ним удавалось с большим трудом. Десятки, сотни тысяч людей устремились к аэродрому «Темпельхоф», все жаждали посмотреть приземление необыкновенного воздушного аппарата. Но порядок был изумительный — на перекрестках стояли полицейские, толпа, как один человек, по мановению их руки останавливалась, чтоб пропустить экипажи и автобусы, а затем по такому же мановению спокойно двигалась дальше. На поле аэродрома устроены были трибуны. Джунковский занял свое место. В ложе для императора находились кайзер Вильгельм и его свита, герцоги, принцы, все ожидали появления графа Цеппелина, чтоб приветствовать великого старца — победителя воздушного пространства. Наступило обусловленное время прилета, но «Цеппелин» все не появлялся. Немецкая публика, привыкшая к аккуратности, стала беспокойной, раздавались недовольные возгласы. В конце концов было получено известие, что из-за сильного ветра дирижабль остановился в Нюрнберге и прилететь в Берлин сможет только на следующий день. Император Вильгельм, узнав о задержке «Цеппелина», откомандировал в Биттерфельд кронпринца, чтобы тот переговорил с графом и дал знать, когда точно тот сможет прибыть в Берлин. Цеппелин сообщил, что прибудет на следующий день ровно в 12 часов. Так и случилось. На следующий день ровно в 12 часов «Цеппелин» «спустился с неба». Но это торжество Джунковскому увидеть не довелось. Ему предстояло возвращаться в Москву, и он с утра торопился на вокзал. По рассказам же других русских очевидцев, прибывших в «Темпельхоф», впечатление от полета «Цеппелина» было действительно потрясающее, казалось, что полнеба заслонила гигантская темная туча, которая стала увеличиваться в размерах по мере приближения к земле. Восторг миллионной толпы превзошел всякие ожидания. Воздушная сигара длиной почти 130 метров, высотой с пятиэтажный дом, чуть покачиваясь и гудя пропеллерами, медленно опускалась на землю. Через некоторое время из гондолы по трапу спустился невысокого роста старичок с пышными седыми усами. Толпа готова была нести его на руках…
Дирижабли Цеппелина часто стартовали непосредственно с поля берлинского аэропорта «Темпельхоф» для выполнения разного рода экспедиций. Они отправлялись в многодневные ознакомительные путешествия, летали в разные города Европы, в Соединенные Штаты, в Южную Америку, в Советский Союз. Но при этом, как выяснилось много позднее, не только перевозили дорогих пассажиров, посланцев мира и дружбы, но попутно выполняли определенные служебные обязанности, которые следует отнести к разряду секретных. Знали об это исключительно ограниченное количество людей.
В то время Германия практически завоевала небо не только над Европой, но и над всем миром. Для ее дирижаблей не было никаких преград. И куда бы ни направлялись гигантские воздушные сигары, всюду их встречали с триумфом, носили на руках. Советский Союз не мог себе позволить такого дорогостоящего удовольствия и штурмовал полярные широты и новые высоты своим способом. В небо взлетали первые аэростаты, покоряя стратосферу, во льды Северного Ледовитого океана отправлялись одна экспедиция за другой. В 1931 году у ученых разных стран усилился интерес к изучению Арктики. Однако большинство организованных воздушных и морских экспедиций за Полярный круг заканчивались, как известно, неудачно и даже трагически. И вот общество «Аэроарктика» — Международное общество по исследованию Арктики воздушным путем — во главе со своим президентом и преемником «Цеппелина», изобретателем и руководителем фирмы по производству дирижаблей Хуго Эккенером решило организовать воздушно-водный научный поход на Северный полюс. Полет дирижабля «Цеппелин» по первоначальному плану доктора Хуго Эккенера должен был осуществляться совместно с подводной лодкой американца Уилкинса, которая двигалась бы подо льдами. Операция сложная, но выполнимая. Добравшись до высоких широт, лодка должна была пробиться на поверхность и ждать встречи с дирижаблем. Однако еще во время пробного рейса на лодке произошла авария. План оказался очень опасен, и от него отказались. Кого еще подключить к экспедиции? Может быть, Советы? В это время как раз советский ледокол «Малыгин» готовился к отплытию на Землю Франца-Иосифа. Немецкие руководители полета предложили советским властям провести совместную акцию по доставке и обмену полезного груза, например, почты. Предложение было принято, начались приготовления.
Едва ли кто из советских участников той экспедиции догадывался, что полет немецкого дирижабля к Земле Франца-Иосифа, помимо научных целей, преследовал еще и другие, военные, секретные, которые разрабатывались за толстыми стенами воздушного ведомства в Берлине. Советскую сторону вдохновила сама идея воздухоплавания, ее поддержали отечественные ученые-исследователи Арктики. Среди них Рудольф Лазаревич Самойлович, ученый-полярник, который в 1928 году руководил операциями ледокола «Красин» по спасению участников экспедиции дирижабля «Италия» во главе с Нобиле. Так вот, Самойлович предлагал здравую мысль: вместо затратных проектов — строительства железнодорожной трассы вдоль побережья Северного Ледовитого океана и освоения ледоколами Северного морского пути — развивать отечественное дирижаблестроение и с этой целью создавать вдоль всего побережья необходимые для их швартовки причальные мачты. В тех местах можно было бы организовать склады с топливом, необходимыми запчастями и продовольствием. Предлагаемая немцами экспедиция на аэростате «Граф Цеппелин» как раз отвечала его представлениям и становилась весомым аргументом в пользу его доводов.
Однако для организации предложенной немцами масштабной международной экспедиции требовались немалые средства. Выход был найден в печатании почтовых марок, посвященных экспедиции. Такого рода почтовые марки уже выпускались в серии «Дирижаблестроение», они появились сразу после первого прилета в СССР того самого германского дирижабля «Граф Цеппелин», их моментально раскупили.
И вот в мировую прессу полетели сообщения о намеченной встрече двух «транспортных великанов» — воздушного и морского, о первой встрече в полярной зоне «в лучах северного сияния» немцев и русских. Как отмечалось, это было событие эпохального значения. Наконец-то научный мир мог получить столь необходимую аэронавтическую и метеорологическую информацию. Ледокол «Малыгин» был зафрахтован государственным акционерным обществом «Интурист», на нем находились иностранные туристы, которым предоставлялась возможность посетить западную часть Советского сектора Арктики. Была там и группа советских ученых во главе с известным полярным исследователем профессором В.Ю. Визе.
Немецкое почтовое ведомство ко времени экспедиции выпустило серию специальных почтовых марок, предназначенных для обмена почтой с «Малыгиным». В соответствии с «филателистической программой» экспедиции готовилась и советская серия марок. Ледокол «Малыгин», которым командовал капитан Д.Т. Чертков, вышел из Архангельска 18 июля 1931 года. На его борту находился специальный груз — письма с наклеенными новыми почтовыми марками. К слову сказать, сегодня такие «посвященные» марки, и немецкие и советские, являются большой ценностью. Через неделю, а точнее, 24 июля того же года, в воздух над Боденским озером во Фридрихсгафене поднялся дирижабль «Граф Цеппелин» LZ-127 и взял курс на Берлин. Следует отметить, что это был действительно гигантский летательный аппарат. Его длина достигала 237 метров, диаметр составлял 30,5 метра, он был заполнен водородом, а его пять моторов по 550 лошадиных сил тянули эту махину со скоростью только 120 километров в час. Беспосадочный перелет составлял от 10 до 12 тысяч километров. Летел он, как правило, на высоте 200–300 метров, в случае необходимости опускался ниже. Так что при небольшой скорости обзор из его кабины был идеальный. На его борту находились 46 человек команды и пассажиров. Научным руководителем экспедиции стал советский профессор Р.Л. Самойлович, изобретатель радиозонда профессор-аэролог П.А. Молчанов, инженер-дирижаблестроитель Ф.Ф. Ассберг и радист Э.Т. Кренкель. Командир корабля — доктор Хуго Эккенер, президент «Аэроарктики». На борту «Цеппелина» находился также Линкольн Элсуэрт, участник экспедиции Амундсена на дирижабле «Норге». По сравнению с немецким дирижаблем ледокол «Малыгин» — крошка, в длину он был чуть больше 62 метров, а его водоизмещение составляло 1790 тонн.
Дирижаблю предстояло пролететь расстояние в 13 тысяч километров, общее время в полете 106 часов, или около пяти суток, ледоколу — 8 тысяч километров.
После кратковременной остановки в Берлине дирижабль, приняв дополнительную почту, направился в Ленинград. На воздушном судне оборудовали почтовое агентство для обслуживания пассажиров и экипажа. Специальный штемпель предназначался для обработки корреспонденции. На рисунке был изображен дирижабль в лучах северного сияния. Текст на немецком языке гласил: «Воздушный корабль «Граф Цеппелин»», Полярный рейс, 1931». Штемпель ставился на всех конвертах и открытках, причем гашение производилось красной краской. Объем почтовой корреспонденции, взятой на борт, составил более 300 кг!
В Ленинграде немецкий «Цеппелин» встречали свыше 100 тысяч человек. Встреча была теплой, дружеской. На ленинградском почтамте 25 июля проходило гашение марок спецштемпелем с изображением контуров дирижабля и с надписью на французском языке. Погашенную корреспонденцию принимали на борт дирижабля. На следующий день «Цеппелин» стартовал с ленинградского аэродрома и взял курс на север. Далее его маршрут пролегал над Архангельском в направлении Земли Франца-Иосифа. Около шести часов вечера в бухте Тихой острова Гукера, составной части архипелага Земли Франца-Иосифа, где незадолго до этого построили самую северную в мире полярную станцию, дирижабль пошел на посадку. Недалеко на якоре стоял ледокол «Малыгин». На судне имелась тоже специальная почтовая каюта. Сразу после посадки «Цеппелина» от ледокола отошла моторная шлюпка, загруженная мешками с почтой. Среди пассажиров находились советский полярник-исследователь Папанин, итальянский генерал Нобиле и американский летчик Элворт. Обмен почтой занял около 15 минут. С «Цеппелина» было принято 50 тысяч почтовых отправлений общим весом 300 кг, а с «Малыгина» на дирижабль сдали почту общим весом 120 кг. На всех письмах и открытках этого обмена стояло гашение с датой 27 июля 1931 г.
Дирижабль же после обмена почтой поднялся в воздух и направился на восток. Участники экспедиции продолжали вести научные наблюдения. Они пролетали над островами Северной Земли и кромкой полуострова Таймыр. Впервые в истории науки выпускались радиозонды, производилась тщательная аэрофотосъемка, позволившая сделать ряд исследований и уточнений карты. От намечавшейся посадки у острова Домашний (архипелаг Северная Земля), где была полярная станция, отказались из-за тумана. Во время полета над Карским морем 28 июля дирижабль замедлил скорость и над Диксонской полярной станцией сбросил на трех парашютах почту для полярников.
К моменту прилета в Ленинград — 29 июля — было окончательно установлено, что посадку дирижабль делать не будет. Поэтому в момент пролета над аэродромом с гондолы сбросили парашют с почтой ледокола «Малыгин».
Вся воздушная экспедиция завершилась 29 июля 1931 года. «Цеппелин» появился в небе Берлина, вызвав в который раз необычайное возбуждение жителей столицы. Он плавно приземлился на аэродроме «Темпельхоф». Полярных исследователей встречали с цветами, им улыбались, фотографировали. Этот полет, безусловно, можно считать удачной международной акцией. Правда, вскоре выяснилось одно не очень приятное обстоятельство. После возвращения из Арктики немецкая сторона, несмотря на договор, отказалась предоставить советским полярникам результаты полученных аэрофотосъемок. Ни фотосъемки, ни карты, ни другие важные документы не были переданы советским исследователям. Едва ли это было простым недоразумением. По сути, весь научный архив немцы оставили себе. Более того, ряд последующих попыток уже фашистской Германии подробно изучить арктические области подтверждает мысль о том, что немцы, пролетая над советскими территориями, целенаправленно собирали обширный разведывательный материал. Об этом могли только догадываться советские ученые. Полученные впоследствии сведения пригодились немцам для осуществления своей захватнической деятельности. Выпущенные после полета специальные подробные топографические карты Ленинграда и его окрестностей позволили уже в первые дни войны вести прицельное бомбометание. Кроме того, в Арктике немецкие специалисты создали целую сеть радиометрических станций, в том числе организовали полярную экспедицию на одном из северных островов архипелага Земли Франца-Иосифа. Находясь прямо под носом у советского командования, фашисты снабжали свое руководство метеосводками и сведениями о ледовой обстановке, осуществляли радиоперехват, дешифровку радиограмм, занимались радиопеленгованием советских и союзных военных конвоев. И только несколько лет спустя, уже после окончания военных действий, советская научная экспедиция обнаружила в Арктике следы брошенной немецкой станции. Такие вот негативные последствия имела та научная экспедиция немецкого дирижабля «Цеппелин», вылетевшего из берлинского аэропорта «Темпельхоф» и обследовавшего арктическое побережье Советского Союза как раз накануне прихода к власти фашистов.
Обнаженная Нефертити
Раскрашенный бюст египетской царицы, красавицы Нефертити, жены фараона Эхнатона, правившего свыше тысячи трехсот лет до нашего времени, совершил не так давно переезд из района Шарлоттенбурга в западной части Берлина, где он выставлялся в залах Египетского музея, на Остров музеев, в самый центр бывшего восточного Берлина, на улицу Bodestrasse, 1–3. Кстати, по-немецки «Нефертити» пишется как Nofretete и переводится не как в русском варианте — «красавица грядет», а «красавица вернулась». В переезде всемирно известного экспоната из одного музея в другой ничего особенного нет, просто красавица действительно вернулась на свое исконное место, где она выставлялась ранее. Дело в том, что скульптурный портрет легендарной египетской красавицы экспонировался на Острове музеев с 1920 года, где до Второй мировой войны хранилась большая часть национальных музейных сокровищ Берлина. Но в начале войны часть наиболее ценных экспонатов, в том числе и бюст Нефертити, вывезли. И, как оказалось, не напрасно. Остров музеев жестоко пострадал от бомбового налета союзной авиации в феврале 1945 года. После окончания войны бюст Нефертити обосновался в Египетском музее Западного Берлина. И вот переезд на свое прежнее место, на Остров музеев. Вместе с ним переехала и вся египетская коллекция — 35 тысяч экспонатов, а также 60 тысяч папирусов. В 2009 году коллекция должна будет еще раз поменять место экспозиции. На этот раз она переедет в соседнее здание Нового музея, где еще не завершены реставрационные работы.
На этом малозначительном факте едва ли стоило заострять внимание, если бы не один нюанс. Современные дизайнеры, понимая, что интерес берлинцев к чужой истории, к экспозиции музея угасает и его надо чем-то воспламенить, начали с обновления облика древнеегипетской царицы, причем сделали это своеобразным способом. Для пробы они дополнили бюст египтянки недостающим у нее… обнаженным женским телом. Приставили бронзовое туловище, посмотрели и удовлетворились. У бюста появилось продолжение, разве это не чудо? Открыли двери музея для посетителей. Что-то они скажут, какое будет у них мнение? И образовались многотысячные очереди. Всем хотелось взглянуть на новоявленное чудо. Но после осмотра мнения посетителей кардинально разделились. Это варварское деяние, кощунство, восклицали одни. Другие не соглашались, считали, что это вроде как акт современного искусства, попытка сделать наглядным то, что скрывали время и история. А третьи просто хихикали, чему-то радовались, потупив взоры. Расчет дизайнеров полностью оправдался, шум поднялся немалый. Более того, он выплеснулся за пределы столицы и всей Германии. У большинства заграничных специалистов-египтологов и почитателей экзотики этот акт вызвал шок. Зачем обнажать то, чего никто никогда не видел и никогда не увидит, зачем представлять реальным, осязаемым женское тело, которое никогда не принадлежало египетской царице? И почему не прикрыть ее одеянием, соответствующим времени? Конечно, нашлись и почитатели, которым обнаженная Нефертити очень понравилась и ее новое экспериментальное оформление вызвало восторг. В Каире же подобная акция, понятно, моментально произвела эффект взорвавшейся бомбы. У арабов поголовно абсолютно отрицательная реакция. Кто позволил?! Как такое могло случиться?! Поставить все на свое прежнее место, никаких отклонений от оригинала! И пронеслась буря протеста, возмущения, вплоть до требования — немедленно вернуть национальное сокровище на его истинную родину. Пока продолжается спор, пока идет предъявление доказательств, как бы перетягивание каната то в одну сторону, то в другую, на Остров музеев приходят сегодня тысячи берлинцев, гостей столицы Германии. Они внимательнее, чем прежде, рассматривают бюст Нефертити и… приделанное к ней обнаженное женское туловище. Совпадает, не совпадает? Красивее стала или нет? Не будем приводить те возгласы и замечания, которые высказываются по этому поводу, не в них суть. Дело в другом: а вдруг случится непредвиденное и властям Берлина придется пойти на уступки требованиям Каира? И что тогда? Ведь египтяне уже давно, с 1933 года, ведут тяжбу за возвращение национальной реликвии к себе на родину. И если третейский суд примет их доводы, то… То тогда вселенский скандал и известная египетская красавица должна будет покинуть насиженные места в Берлине. И вернется на свою первоначальную родину. Понятно, что отправится без навязанного ей дизайнерами чужеродного тела. В Египте бюст встретят с царскими почестями. Его там давно ждут. Нам же остается внимательнее присмотреться к облику Нефертити и проследить тот путь, которой совершила она ранее, когда свыше ста лет назад берлинские археологи, по сути, тайно вывезли ее из Египта.
…Если вдоль реки Нила удалится на 300 километров южнее Каира, то можно попасть в небольшую арабскую деревню под названием «Эль Амарна». Те, кто с группой туристов бывал в этих местах, наверняка помнят скалы, пески, остатки фундаментов каких-то древних сооружений. Давным-давно, а точнее, за 1340 лет до рождения Иисуса Христа, на этом месте располагался древний египетский царский город Ахетатон. Как жили древние египтяне, кто ими правил, мы никогда бы не узнали, если бы не поисковые партии. В начале зимы 1912 года берлинский археолог Людвиг Борхардт вместе с участниками экспедиции приступил к раскопкам остатков фундамента одного жилища. И неожиданно рабочие наткнулись на помещения, которые напоминали скульптурную мастерскую. Их взору представились незавершенные бюсты людей, статуи мужчин, женщин, гипсовые маски. Рядом валялись поделочные камни, из которых ваялись все эти модели. Раскопки продолжились более интенсивно, и вскоре рабочие наткнулись на остатки ларца с надписью: «Хвалимый царем начальник работ скульптор Тутмос». Стало совершенно очевидно, что так звали начальника скульптурной мастерской, главного скульптора Ахетатона, произведения которого получили одобрение царя. Дальнейшие раскопки производились теперь с особой тщательностью. Ученые понимали, что они могли наткнуться на скульптуры людей именитых, может быть, самих царей. Их предположения оправдались.
Шестого декабря 1912 года археологи попросили Борхардта срочно вернуться на место раскопок. В стене они обнаружили какую-то скульптуру. Для ее извлечения инструменты уже не понадобились. Только руками, только кончиками пальцев. И вот спустя несколько часов на свет явился небольшой, всего 48 сантиметров в длину, бюст неизвестной женщины. Раскрашенный скульптурный портрет из известняка представлял, очевидно, царицу в натуральную величину. На голове синий убор — парик вроде короны. Облик женщины поражал какой-то необыкновенной, неземной красотой, у нее были тонко очерченный рот, прямой нос, миндалевидные глаза. Левый глаз почему-то отсутствовал. А в правом имелась вставка из горного хрусталя со зрачком из черного дерева. На лбу когда-то находился урей — священная змея, считавшаяся в Египте символом царской власти. Археолог Борхардт прекрасно понял, какую находку ему удалось отыскать. В своем дневнике он сделал такую краткую запись: «Это невозможно описать, это надо видеть».
Очищенный от нескольких слоев гипса, специальной «упаковки» для сохранности, бюст произвел ошеломляющее впечатление на специалистов. Он служил, вероятно, долгое время моделью, с помощью которой скульптор Тутмос изготовлял другие скульптурные изваяния царицы. На этом основании ученые сделали вывод, что популярность в народе Нефертити была очень высока. Об этом же свидетельствовали и другие данные раскопок.
И вот что удалось выяснить археологам. Нефертити родилась и выросла в Фивах (не путать с древнегреческим городом Фивы в Беотии). Это был один из крупнейших городов и художественных центров Древнего Египта. На его месте сегодня находятся два других египетских города, Карнаке и Луксор, с грандиозными древними храмовыми ансамблями богов. Роскошные дворцы, виллы, усадьбы, сады, искусственные озера — в таком великолепном окружении проходили детство и юность Нефертити. Вполне можно предположить, что по бокам аллей города росли финиковые пальмы, зеленели тамариски, сикоморы. Сами аллеи были выложены тесаным камнем, бирюзово-зеленые фаянсовые плитки обрамляли оконные проемы богатых домов. Египет находился в пике своего расцвета. Родители Нефертити были зажиточные египтяне, имели доступ во дворец фараона, так как, очевидно, находились в родственной связи с ним. Жилось ей, безусловно, очень неплохо. Город Фивы пожинал плоды своего царского величия, сюда из Палестины везли сосуды с вином, рулоны кожи, столь любимый египтянами лазурит, произведения разных ремесел. Из далеких областей Африки шли караваны, нагруженные слоновой костью, черным деревом, благовониями и золотом. Этого золота было так много, что его использовали не только для женских украшений, но и для оформления многих дворцовых помещений. В обиходе были тончайшие ткани из гофрированного льна, пышные, потрясающие своим разнообразием парики, богатые украшения и дорогие умащения.
Когда Нефертити исполнилось девятнадцать лет, ее выдали замуж за царя Аменхотепа IV. По данным современных ученых, вполне возможно, она была его сводной сестрой. Состоялась роскошная свадьба, на которой присутствовали и жившие в то время родители фараона-«солнце» Аменхотеп III и его «великая царская супруга» Тейе, отличавшаяся умом и властностью.
Вместе со своим супругом Нефертити правила Египтом около 20 лет. Эти два десятилетия ознаменовались небывалым для всей древневосточной культуры религиозным преобразованием, сменились устои древнеегипетской сакральной традиции, оставившей очень неоднозначный след в истории страны: на смену культам богов предков волей царственной четы пришел новый государственный культ Атона — животворящего солнечного диска. Вместе с религиозным укладом исчезли и канонические правила древнеегипетского искусства. Пройдя через годы утрированного реализма, искусство времени Эхнатона и Нефертити родило те шедевры, которые были обнаружены в мастерских Ахетатона.
Бюст «владычицы радости», как ее называли, создавался в период ее полного владычества. Она выглядит вполне зрелой умудренной женщиной. По традиции белки глаз, радужная оболочка и зрачки на египетских скульптурах инкрустировались алебастром, хрусталем и черным деревом. У Нефертити инкрустирован только правый глаз. Левую глазную впадину Тутмос оставил пустой. Предполагается, что это было сделано умышленно, так как в то время царица была жива, а «разверзание очей» оживляло душу уже умершего человека.
Чтобы носить огромную корону, Нефертити пришлось брить голову, такова была тоже традиция, в каждом ее ухе было по две серьги.
Нефертити и ее супруг Аменхотеп IV прослыли большими реформаторами, они основали новую столицу Египта Амарн, они пытались распространить свою собственную религию, они заменили всех местных идолов, вместо них предложили одного — Бога Солнце. Это подрывало власть жрецов, но, пока Эхнатон был жив, священнослужители не могли помешать нововведениям. Счастье продолжалось недолго. На 12-м году правления Эхнатона и Нефертити скончалась дочь супругов, принцесса Макетатон. На стене усыпальницы, приготовленной в скалах для царской семьи, изображено отчаяние супругов, на ложе распростерта мертвая девочка. Рядом замерли родители — отец с заломленной над головой рукой, а другой рукой схвативший за руку жену, и мать, прижавшая руку к лицу, словно еще не верящая своей утрате. Пожилая нянька умершей рвется к телу любимицы, ее удерживает молодая служанка. Сцена смерти Макетатон по силе переданных чувств, бесспорно, относится к шедеврам египетского рельефа. Вскоре скончалась и царица-мать Тейе.
Смерть Макетатон, по-видимому, стала переломным моментом в жизни Нефертити. У той, кого современники называли «красавицей, прекрасной в диадеме с двумя перьями, владычицей радости, полной восхвалений… преисполненной красотами», появилась соперница. И Нефертити оказалась в опале. Остаток дней она провела в одном из второстепенных дворцов столицы. Одна из статуй, обнаруженных в мастерской скульптора Тутмоса, показывает Нефертити на склоне лет.
Ее лицо все еще прекрасно, но время наложило на него свой отпечаток, заметны следы утомления и отрешенности от всего земного. Царица одета в облегающее платье, на ногах сандалии. Она мать шести дочерей, многое в жизни видела и испытала.
Вся ее биография подробно «записана» в настенных барельефах жилого здания царской семьи. Там представлены подробные сцены из жизни фараона Эхнатона, его любимой жены Нефертити и их шести дочерей. В египетском искусстве мало произведений, которые столь подробно отражали бы любящих супругов, их благополучную семейную жизнь. Вот Нефертити с супругом и детьми, вот она сидит у мужа на коленях и придерживает рукой маленькую дочь. На одном из рельефов, обнаруженных в Ахетатоне, запечатлен кульминационный момент этой идиллии — поцелуй Эхнатона и Нефертити. И в каждой сцене присутствует Атон — солнечный диск с многочисленными руками, протягивающими царственной чете символы вечной жизни.
В чем же была причина неожиданной опалы Нефертити и крушения союза, любовь и взаимные чувства которого воспевались в десятках гимнов? Вероятно, основной проблемой царственной четы стало отсутствие сына, который мог бы унаследовать престол. Дочери Нефертити не обеспечивали надежности продолжения династической смены власти. В своем почти маниакальном желании иметь сына Эхнатон вступал в браки даже со своими дочерьми. Но судьба не была к нему благосклонна. Сына он так и не дождался.
Когда он умер, Нефертити взяла власть в свои руки. Однако правила она недолго. Против нее был составлен дворцовый заговор. На нее напали и убили. Напали тайком, убили ударами ножей в спину. Это подтверждено новыми раскопками и находками. Не так давно в Луксоре в одной из многочисленных пещер Аллеи фараонов была найдена женская мумия, оказавшаяся мумией Нефертити. Исследования показали, что царице были нанесены серьезные ранения в области спины. Увечья наносились и после ее смерти. На ней вымещали злость убившие ее заговорщики. Очевидно, действовали подкупленные жрецами люди. Сами жрецы надеялись, что нанесенные царице повреждения лишат неугодную счастливого загробного существования.
В 1912 году египетские власти, дававшие разрешение Борхардту на вывоз скульптуры из страны, не смогли точно определить реальную ценность известковой скульптурки. На первый взгляд в бюсте женщины не было ничего интересного. Краски потускнели, камень кое-где осыпался. Ничего ценного. И неприметный на первый взгляд скульптурный портрет женщины уплыл в Германию, где, собственно, началась его вторая жизнь. Скульптуру отреставрировали, подкрасили, обновили, привели в соответствие с оригиналом и представили публике в том первозданном виде, в котором ее создал древний скульптор Тутмос. И она заблистала. И восхищению не было предела. После такой сенсационной находки Людвиг Борхардт, виновник всей этой истории, который в то время работал научным атташе в посольстве Германии в Каире, основал в столице Египта Немецкий археологический институт. Позднее он же способствовал тому, чтобы в Берлине появился такой же Немецкий археологический институт, который начал работать в 1922 году. С того времени это научное учреждение считается крупнейшим центром истории Древнего Востока в Германии. Борхардт скончался в 1938 году. И лучшим ему памятником стал обретший бессмертие бюст египетской царицы Нефертити. Правда, тогда ученый-египтолог и предположить не мог, что в начале двадцать первого века к его находке, к божественной царице приделают чужеродное тело. Известняк и бронза не очень-то сочетаются. Такое самовольство именитому берлинскому археологу едва ли понравилось бы.
«К последней инстанции»
«Zur letzten Instanz» — так по-немецки называется один из самых старинных пивных ресторанчиков Берлина, расположенный в центре на улице Вайзенштрассе, 14–16, недалеко от красочного квартала для туристов Николайфиртель. По легенде, его в 1621 году основал конный рыцарь, один из слуг курфюрста, который в этом месте стал торговать вином и пивом. Первоначально ресторан назывался очень длинно и не очень понятно «Бидермайерштюбхен ам Глокеншпиль», что означало «Бидермайеровская пивная с колокольным перезвоном». Со временем название поменяли на другое — «Булленвинкель», или «Буйволиный уголок», а по-нашему — просто «Мясницкая». В эти места мясники Берлина свозили свежее мясо, торговали им. А вечером после трудового дня захаживали в пивной ресторанчик, обсуждали свои мясницкие проблемы. Так и приклеилось к ресторану новое название. Но долго оно не удержалось. Мясники перебрались в новое место, а на соседней улице Литтенштрассе в конце девятнадцатого века неожиданно построили здание суда. И ситуация изменилась. Теперь в ресторан стали захаживать судьи, адвокаты, прокуроры, нотариусы, люди не бедные, но больше всего было, естественно, истцов и ответчиков. У всех были свои животрепещущие проблемы, которые горячо обсуждались до позднего вечера. В пивном ресторане успокоение находили чрезмерно возбужденные клиенты, они обсуждали тяжбы, выясняли с адвокатами выигрышные обстоятельства дела. И было немало случаев, когда под пиво все спорные вопросы удавалось уладить мирным путем. Иногда, как гласит другая легенда, жены приводили сюда своих не в меру буйных мужей, угощали их пивом, угрожали судебным разбирательством и добивались покорности. Правда, существует еще одна версия. Изредка в ресторан, в отдельную комнату якобы тайно приводили особо опасных преступников, из числа тех, которых приговаривали к смертной казни. Иногда гильотина в Берлине действовала по своему прямому назначению. Так вот, приговоренных приводили в последнюю инстанцию и предлагали на выбор любые яства.
А что больше всего любили есть и пить берлинцы даже из числа преступников? Конечно, сосиски. Многие отдавали предпочтение кровяной колбасе или свежему мясному фаршу. И всю эту аппетитную снедь запивали пивом. Не отказывались от предложенной отварной свиной ножки с гороховым пюре и кислой капустой. Ресторанчик так и прозвали «К последней инстанции». Со временем он приобрел большую популярность не только у берлинцев, но и у многих заезжих знаменитостей. Говорят, что среди его гостей был Наполеон Бонапарт, который грелся у кафельной печки, ждал, когда его солдаты снимут с Бранденбургских ворот в качестве трофея квадригу. Наполеон попил пива, поел сосисок и вместе с квадригой укатил в свой Париж. Символ Берлина — квадригу — удалось вернуть лишь после победы над Наполеоном и восстановить на Бранденбургских воротах в 1816 году. В честь этого события знаменитый ресторан в наше время посетил и другой правитель Франции, президент Жак Ширак. Не отказал себе в удовольствии выпить берлинского пива, поговорил с владельцами ресторана. Потрогал кафельную печку. Но никакого ущерба городу он не нанес. В этом ресторанчике пил пиво знаменитый русский писатель Максим Горький, пил и размышлял о судьбах России. Но так ничего дельного и не придумал. И сегодня попасть в ресторан «К последней инстанции» не так-то просто, столик надо заказывать заранее. А что касается меню, то предварительно надо подумать, что попробовать. Традиционно по вечерам берлинцы, как и большинство немцев, горячих блюд не едят. Вечером у них обычно на столе черный или серый хлеб с колбасой, сыром, с овощами, реже сосиски, пиво пьют обязательно. В таком «холодном» ресторанном меню есть некоторые сорта блюд, которые многим иностранцам, особенно русским, кажутся достаточно необычными и странными. Например, вечером вы захотите заглянуть «К последней инстанции», там оказывается свободным столик, заказываете кружку пива и что-нибудь перекусить. Вам предлагают нарезанные разных сортов салями, сыры, маринованную сельдь.
Не интересно. Жаждете отведать что-то типичное немецкое? Тогда выбирайте «Татар» или «Хакепетер». А что это? В обоих случаях — это свежее сырое провернутое мясо. Тот самый фарш из традиций берлинских мясников. Одно мясо, и ничего больше. Правда, по вкусу к этому фаршу добавляют много соли, перца, лука и один желток. Все это перемешивается и намазывается на черный, слегка поджаренный хлеб. Необычно, но очень вкусно. Без пива эти блюда едят редко. А вот с пивом в самый раз. История у каждого из этих блюд своя, но во многом сходная. Название «Татар» происходит действительно от кочевников татар, которые наведывались в дальние западные земли и приносили туда элементы своей кухни. Кочевые люди были неприхотливы, ели, в основном, вяленую говядину или конину, а вот чтобы свежие куски мяса становились мягкими и были равномерно отбиты, их клали под седло. Так в течении ездового дня мясо постоянно испытывало давление и разбивалось, доводилось до нужной кондиции. Его посыпали специями, солью и предлагали отведать тем жителям, с которыми встречались татары. По такому же образцу немцы стали готовить и собственное блюдо «Хакепетер». Только брали не конину, а свежую говядину, иногда в нее добавляли свинину и все это перед подачей на стол мелко рубили. При этом содержание жира не должно было превышать тридцать процентов. Нормальным же считается шесть процентов. Мясо рубили в ту пору, когда не было мясорубок. Теперь понятно, почему немцы едят сырое мясо? Потому что переняли у заезжих кочевников, потому что свои мясники любили свежатинку и приучили к этому берлинцев. В результате образовалась многолетняя привычка. Со временем поняли, сырое мясо — пища неприхотливая, в принципе, здоровая, калорийная, по древнему поверью, обогащает кровь и дает много энергии. Естественно, присутствует также элемент экзотики.
Конечно, сортов пива в любом ресторане Берлина столько, что за вечер все попробовать никак не удастся. Самое популярное — «Берлинер вайсе». Но его лучше пить летом, в жаркую пору, так как «Берлинское белое» — это, по сути, приятный шипучий кисловатый напиток, похожий больше на квас, чем на пиво.
Никакого особого вкуса. И никакой истории. А вот если заказать «Берлинер киндль», то вы попробуете пиво, ячменное, хмельное, которое в Берлин привезли чешские гугеноты, те самые лютеране по вере, которых католики хотели уничтожить во время Варфоломеевской резни в Париже в ночь на 24 августа 1572 года. Лютеран выискивали не только во Франции, но и в других странах. А чехи варили свое знаменитое пиво не только у себя на родине, но и во Франции. Так вот, чешские гугеноты пивовары бежали от католиков на север и захватили с собой кое-какие секреты производства любимого дитя — пива. Оказавшись на спокойной немецкой земле, чехи стали варить пиво по прежним рецептам, но уже с некоторыми изменениями.
И в память о своем любимом напитке новый сорт так и прозвали «Киндль».
Столица тысячелетнего рейха
Готовьтесь, газовая атака!
Среди выпускников Берлинского университета 1891 года Фриц Хабер, защитивший звание доктора, считался самым перспективным, подающим большие надежды в науке. Умный, изобретательный, интеллигентный. Он еще в школе до самозабвения увлекался химией, и учителя прочили ему великое будущее. Он полностью оправдал ожидания. Только вот далеко не все его последующие научные деяния и результаты изысканий послужили на благо человечеству. Хуже того, некоторые примененные им лично «открытия» унесли тысячи человеческих жизней. Заметные успехи в химии сблизили его с военными. От них он получал свои спецзадания. И работал самозабвенно. К началу Первой мировой войны, 1914–1918 гг., Хабер был экспертом комиссии по мобилизации промышленных ресурсов Германии. Ему же поручили возглавить военно-химический департамент, с его же подачи активнее заработала немецкая военно-химическая промышленность, для военных целей стали вырабатывать различные отравляющие вещества, первым в этом списке значился хлор.
Этот газ с резким запахом греки назвали по цвету — желто-зеленый. В повседневной жизни в жидком состоянии он служил для отбеливания тканей, для обеззараживания воды.
О поражающих его свойствах в виде газа ученые знали, но нигде не использовали. Впервые как отравляющее вещество его предложил применить Хабер. Собственно, не он предложил, а его попросили. Первая мировая война была затяжной. Немцы сидели в окопах, напротив англичане и французы, изредка перестреливались, никакого перевеса. Генералы рейхсвера пошли на поклон к гражданским умам. Обратились к Фрицу Хаберу, тогдашнему директору созданного в 1911 году Института физической химии и электрохимии имени кайзера Вильгельма, располагавшегося в научном районе Берлина, Далеме. Обратились к нему не случайно. Этот человек был известен не только своими научными работами, но и оголтелым патриотизмом, его лозунг гласил: в мирное время человечеству, в военное — отечеству. О морали он особенно не задумывался. И когда англичане отрезали Германию от поставок из Чили селитры, столь необходимой при производстве пороха, именно Хабер нашел выход из положения — он создал аналог взрывчатого вещества без селитры, и снова у немцев на вооружении появился порох. На этот раз его привлекли к разработке тактических планов на поле боя. Что может он сделать, чтобы заставить англичан и французов отойти на прежние позиции, как прогнать врага, как выиграть атаку и вместе с ней войну? Фриц Хабер, который всегда считал себя прежде всего добропорядочным немцем, ответственным за судьбы «фатерланда», который свое отечество ценил превыше всего, озвучил нестандартное решение: отравляющие газы! И предложил познакомиться с результатами опытов. Генералы остались вполне довольны. И вот 22 апреля 1915 года к передовым позициям 4-й немецкой армии, располагавшейся возле небольшого бельгийского городка Ипр, известного своим производством хорошего качества сукна, генералы, и в их числе одетый в мундир гауптмана Фриц Хабер, получивший военное звание прямо из рук самого кайзера, тайно из Берлина привезли десятки баллонов со сжатым газом. Желая упредить атаку противника, дождавшись попутного ветра, в сторону неприятеля направили сопла и вопреки Гаагской конвенции 1907 года открыли краны. Хабер в противогазе, как и стоявшие рядом генералы, в бинокль лично наблюдал, как легкий ветерок понес тонны отравляющего вещества на вражескую сторону. За серо-зеленой дымкой мало что было видно. Но он знал, что в окопах люди уже задыхались, корчились от боли, у них слезились глаза, они харкали кровью. В общей сложности по врагу было выпущено 180 тонн отравляющего вещества, поражены как минимум 15 тысяч человек, 5 тысяч из них погибли. Такие данные поступили уже после завершения боев. Генералы поздравляли Хабера, высказывали свое восхищение его изобретательностью. Он довольно улыбался и потирал руки — химия и не такое может. Большие потери от сравнительно малотоксичного хлора были вызваны полным отсутствием у противника средств защиты. Газовые атаки для англичан и французов были совершенно неожиданными. Солдаты же и офицеры рейхсвера по совету Хабера сидели в своих окопах в надетых противогазах и ждали победных результатов. И хотя ветерок неожиданно поменял направление, подул в обратную сторону, но к этому времени концентрация газа в воздухе была уже совсем слабой и для немцев все обошлось вполне благополучно. Зарубежные газеты называли применение немцами отравляющих веществ чудовищным преступлением, а их изобретателя — редким злодеем. Хабер на злопыхателей не реагировал. А вот его жена Клара среагировала. Через несколько дней после той успешной атаки, унесшей тысячи молодых жизней, она не выдержала психологического смятения и растерянности и взяла в руки револьвер. Выстрел был смертельный. Нам не известно, как отреагировал на самоубийство жены Хабер, но доподлинно известно другое — через два года у этого же городка против все тех же строптивых англичан и французов выпустили другой газ, более токсичный, горчичный, который получил название «иприт» — по названию бельгийского городка. Посоветовал применить это более сильное, чем хлор, отравляющее вещество все тот же директор берлинского Института физической химии и электрохимии имени кайзера Вильгельма. Хабер настолько был воодушевлен стремлением как можно быстрее победить в войне без особых затрат и жертв с немецкой стороны, что лично хотел удостовериться в действии газа, выезжал на передовую, демонстрировал неумеренную храбрость, ходил из окопа в окоп буквально под пулями. И в который раз показывал солдатам и офицерам, как следует обращаться с противогазом, какую нужно оказывать помощь отравившемуся. Откуда у кабинетного ученого такое рвение? Была ли в нем хоть капля раскаяния от содеянного? Мало ему тысяч погибших 1915 году, так принялся умерщвлять и в 1917 году. Десятки тысяч остались на всю жизнь инвалидами. Никто из них тогда не знал, в чей адрес посылать проклятия. Применение химического оружия не принесло победы Германии. Ни хлор, ни иприт, ни другие газы не дали перевеса, ничего, кроме разорения Европы, в общем счете 10 миллионов погибших на поле боя и 30 миллионов увечных. Но Хабер по натуре не был чересчур сентиментальным, поэтому не особенно огорчался этими данными. С какой стати? Ведь примененное немцами первыми химическое оружие взяли на вооружение другие страны. Кто может его в чем обвинить? Сам Хабер нисколько не сомневался в правильности своих действий. Он ученый и делал все возможное для спасения своего отечества. Разве не тем же занимались другие ученые, в Англии, во Франции? Ведь кто-то из них изобрел скорострельный пулемет, кто-то — авиационную бомбу. В ходе войны впервые применялись не только газы, но и танки, военная авиация и даже подводные лодки. Чем химическое оружие хуже или лучше? И все же Хаберу досталось. Его имя внесли в число военных преступников. В свое оправдание он говорил, что не совершил ничего плохого, а только опередил своих соперников, которые занимались тем же, но в число военных преступников не попали. Позднее стало известно, что всего за годы Первой мировой войны от действия отравляющих веществ пострадало людей гораздо больше, чем при атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Дурной пример заразителен. Опыт немцев действительно сразу переняли французы, англичане. И применили газ против немцев. По свидетельству очевидцев, в одной из таких газовых атак Первой мировой войны пострадал мало кому известный немецкий ефрейтор, по происхождению австриец, по призванию пропагандист. В дальнейшем высказывалось предположение, что отравление было настолько сильным, что оно оказало влияние на его психику. Этот человек возомнил себя военным гением и впоследствии таки стал все-германским фюрером. В своей книге «Майн кампф» Гитлер подвергал евреев яростным нападкам как расу — разрушительницу цивилизации. Он писал: «Если бы накануне Первой мировой войны были отравлены газом 12 или 15 тысяч иудеев — врагов народа… тогда не потребовались бы миллионные жертвы на фронте». К чему привело его всегерманское фюрерство, всем хорошо известно. Кстати, от Гитлера пострадал и Хабер.
Но об этом позднее. А в двадцатые годы Хабер снова в своей берлинской лаборатории, снова занят мирным трудом, разрабатывает химические удобрения, которые должны заметно повысить урожайность и вывести Германию в число мировых лидеров. Он уже лауреат Нобелевской премии по химии за 1918 год, удостоился этой высокой и почетной награды не за применение на войне отравляющих веществ, нет, а за вполне гуманное открытие — за разработку технологии синтеза аммиака из воздуха. Тем самым он невольно внес свой вклад в решение обеспечения немцев и европейцев достаточным количеством продовольствия. Гений и злодейство не совместимы? В природе встречаются исключения.
Хабер родился в 1868 году в городе Бреслау в еврейской семье. Его отец Зигфрид Хабер был известным торговцем химикатами, и молодой Фриц помогал отцу в его деле, потому и в школе проявил свои заметные способности в химии. Затем он учился в университетах Гейдельберга, Берлина, Цюриха. Год отслужил в действующей армии и был чрезвычайно огорчен тем, что еврейское происхождение помешало ему стать кадровым офицером. Да и вообще ему нравилась армия — дисциплина, подчинение низшего состава. Пришлось перестроиться. И он целиком посвятил себя науке. Занимался электрохимией, термодинамикой, стал одним из ведущих ученых Германии, профессором университета в Вюрцбурге, автором нескольких книг по физической химии, ставших классическими. В 1893 году Хабер принял христианство, хотя душу свою продавал за сребреники. Он обладал недюжинным талантом ученого и энергией руководителя, в равной степени увлеченно отдавался собственным теоретическим и лабораторным исследованиям, искал пути практического применения открытий, пытался наладить тесные связи между наукой и промышленностью. Заказы быстро развивающейся промышленности требовали искать нестандартные решения. Фриц Хабер искал и находил. Ему принадлежит открытие промышленного метода получения аммиака из азота. В окружающей нас природе азота больше чем достаточно — 70 процентов только в воздухе. Но как его добыть, где использовать? Военные хорошо знали — в бездымном порохе, в нитроглицериновой взрывчатке. Но это не все. Можно применять и в удобрениях, например, в азотных. Многие ученые пытались решить эту проблему, но положительных результатов не получали. И только Хабер сумел за короткий срок синтезировать аммиак из воздуха и завоевал всемирное признание. А его метод — синтез аммиака из воздуха — с успехом применили на фирме BASF. И процесс этот, по сути, не изменился с начала двадцатого века до наших дней. В двадцатые годы двадцатого века о Хабере, лауреате Нобелевской премии, узнал весь научный мир. Он дружит с Альбертом Эйнштейном, они часто беседуют за чашкой кофе. Рассуждают о добре и зле, о роли ученого в мировом процессе. И Хабер по-философски рассуждал вполне гуманно, не отрицал противоречивости своей натуры, но и оправдывал все научные деяния. Окружавшие его люди из числа тех, кто работал с ним в лаборатории, запомнили его не только энергичным ученым, но и сомневающимся человеком, копавшимся в себе, склонным к депрессии. В работе он преображался, в ней он находил свое возрождение, она давала ему энергию, в ней он черпал нужные силы. В мирное время он откликается на просьбу берлинских муниципальных властей. Она довольно необычна. Так как он занимается изготовлением токсичных веществ против сельскохозяйственных вредителей, не мог бы он очистить одно здание от похожих вредителей. Он не понял, и ему объяснили. Дело в том, что за годы войны главное здание Берлина — Рейхстаг, немецкий парламент, успело каким-то образом завшиветь. В нем завелись не только блохи, тараканы, но и еще кое-какая живность. Невозможно стало работать. Как быть? Есть ли от них какое спасение? И Хабер предлагает использовать инсектициды, отравляющие вещества против паразитов и прочей вредной живности. С помощью ядовитых веществ здание Рейхстага в два счета очистили. Никакой в нем нечисти и паразитов не осталось. И снова Хабер завоевывает уважение и авторитет у власть предержащих.
Согласно Версальскому мирному договору, на Германию возлагалась вся ответственность за войну, ее обязали выплачивать репарационные платежи, которые в 1921 году составили 132 миллиарда марок. Это была непосильная ноша, в стране назревал экономический кризис, и уже к 1923 году одна золотая марка стоила 38,1 миллиона бумажных марок. В этот период хаоса, безработицы верный своего отечества ученый Хабер решает задачу пополнения банковских запасников. Он обращает свой взор на такое малоисследованное поле деятельности, как добыча золота из морской воды. Каков его концентрат в тонне, как добыть эти крупицы? Хабер попытался разработать методику точного измерения концентрации золота в морской воде и последующей его добычи. Было затрачено много времени. Проводились разные опыта. Однако результат был неутешительный. Ни грамма золота добыть так и не удалось. Зато в результате исследований он установил, что действительное содержание золота в морской воде совсем не такое большое, как об этом говорилось и писалось. Оно оказалось на три порядка ниже, чем указывалось в специальной литературе. И, естественно, при огромных затратах его добыча просто нерентабельна. А следовательно, бесперспективна. Кстати, эту задачу — добычу золота из морской воды — в удовлетворительном объеме не удалось решить и по сей день.
Приход в Германии к власти Гитлера, его зажигательные речи, его страстные обращения к нации — обрести германский дух, возродиться в новом качестве — ни в коей мере не насторожили Хабера. Он представить себе не мог, что новый канцлер, этот жестикулирующий человек со странными усиками, был жертвой газовой атаки со стороны англичан, что он патологически ненавидит евреев и видит в них одних первопричину мирового зла. Не прошло и года, как во всех государственных учреждениях появился циркуляр, в котором предписывалось всем лицам еврейской национальности покинуть руководящие посты. Это был зловещий сигнал. Многие лица еврейской национальности его так и поняли. Хабер покинул свой пост директора в институте. Английский физик, лауреат Нобелевской премии Эрнст Резерфорд приглашает его в Великобританию, преподавать в Кембридже, где обещает предоставить лабораторию. И вместе с группой молодых ученых Хабер отправился в Лондон. Но на новом месте прижился плохо. Он же ученый с мировым именем, лауреат Нобелевской премии, директор института — и вдруг оказался в зависимом положении, на второстепенных ролях. Это его угнетало. Научный процесс уже мало интересовал. И тут он вспомнил о своем еврейском происхождении и сблизился с сионистами. С президентом Всемирной сионистской организации Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Израиля, стал обсуждать свой возможный переезд в Палестину и даже работу в Иерусалимском университете. Он почти соглашается и решает попытать счастья в Швейцарии. Уезжает в Базель. Но сердце у него уже было подорвано и работой и переживаниями. И в Базеле 29 января 1934 года он неожиданно скончался. В объединенной Германии не забыли своего великого химика и его вклада в немецкую науку и промышленность. Поэтому возродившийся Институт химии общества Макса Планка в Берлине на улице Фарадейвег, 4–6, назван именем Фрица Хабера.
Секреты клиники Буха
О крупнейшем медицинском научном и лечебном центре в Берлине, расположенном в отдаленном районе Бух, заведении, в определенное время достаточно закрытом, а кое в чем и секретном, впервые рассказал русский писатель Даниил Гранин. В своем документальном произведении «Зубр», вызвавшем колоссальный интерес в нашей стране и за рубежом, он приоткрыл лишь некоторые завесы над тайнами жизни и деятельности обитателей этого центра. Собственно, Гранин рассказывал не о клинике, не о немецких медиках, а об одном, совершенно не известном нам человеке, о русском исследователе, генетике с мировым именем Николае Владимировиче Тимофееве-Ресовском, почетная доска с именем которого прикреплена сегодня к одному из научных учреждений центра в Бухе. Рядом есть еще одна доска. На ней имя его ученика Макса Людвига Дельбрюка. Лауреата Нобелевской премии. Этот физик-теоретик под влиянием Тимофеева-Ресовского полностью переключился на исследование генетических механизмов и удостоился высочайших наград, в Бухе появился целый научный институт имени Макса Дельбрюка. А его учитель? В Германии он хоть и оставался советским, тем не менее получал немецкие награды, звания, а на своей родине оставался в полном забвении.
Поделиться книгой: