Помоги проекту - поделись книгой:
В феврале 1947 г. Николаи перенёс инсульт. Умер 4 мая 1947 года в Бутырской тюрьме в возрасте 73 лет. Останки кремированы и погребены на Новом Донском кладбище в братской могиле. В 1999 году по решению российских военно-судебных органов Вальтер Николаи был реабилитирован. Скорее всего, его смерть последовала из-за естественных причин, хотя не исключено, что пребывание в заключении не самым лучшим образом сказалось на здоровье престарелого разведчика. Но то, что он был отравлен, выглядит маловероятно.
Тайна Макса Ронге
Офицер австрийского Генштаба Максимилиан (Макс) Ронге был одним из руководителей австрийской разведки в годы Первой мировой войны и был единственным из высокопоставленных офицеров этой разведки, оставившим мемуары. В 1908–1914 годах в звании капитана, а затем майора он руководил разведотделом Разведывательного бюро (Evidenzb го) — австро-венгерской военной разведки императорского и королевского генерального штаба. В 1913 году он сыграл видную роль в разоблачении своего бывшего начальника и покровителя Альфреда Редля и стал начальником агентурного отделения разведывательного бюро Генштаба и заместителем начальника Разведывательного бюро. Именно Ронге обратил внимание на невостребованное письмо с большой суммой денег, с которого началось расследование, приведшее к разоблачению Редля. С 1917 года и до конца войны Ронге являлся начальником Разведывательного бюро. В конце войны он был произведен в генерал-майоры. В его подчинении было 300 офицеров, 400 полицейских агентов и 600 солдат. По словам Ронге, «записи об агентах были сожжены, поэтому я могу лишь ориентировочно указать, что общее число их достигало 2000 человек, часть из них была снята с работы как непригодные и ненадежные; некоторые, подозревавшиеся в шпионаже на обе стороны, были отданы под суд или интернированы. К концу войны на работе оставалось около 600 агентов». Он был убежден, что «в Австро-Венгрии измены происходили не чаще, чем в других странах. Но у нас стишком много о них говорилось, отчасти потому, что в начале войны действительно пришлось казнить большое количество людей за шпионаж и за оказание помощи противнику. Хотя эти измены русинов и сербов нервировали армию, но для высшего командования они, в большинстве случаев, роли не играли. Доказательством могут служить жалобы неприятельских штабов на слабые результаты их агентурной разведки».
Ронге утверждал, что и брусиловский прорыв не стал неожиданностью: «С начала апреля 1916 г. стал и поступать повторные сообщения о намечавшемся русском наступлении в Буковине и в Галиции. В середине месяца появилось очень много перебежчиков, подтверждавших сведения о предстоявшем наступлении. 13 мая агентурная разведка с полной определенностью уведомила командование 4-й армии, что и на ее фронте, на участке Картшловка — Корьто, следовало ожидать наступления 8-го и 11-го русских корпусов. В связи с этим 4-й армии была подчинена 13-я ландверная дивизия. 20 мая поступило предостережение о том же от военного атташе в Бухаресте. Ген. Авереску в кругу своих друзей заявил, что, по сообщению румынского военного атташе в Петербурге, «русские в ближайшее время начнут большое наступление, которое должно показать, что германцы напрасно считают их неспособными к наступлению». К этому времени и наша 7-я армия подготовилась к атаке, хотя имела примерно против семи русских дивизий только шесть дивизий, расположенных южнее Днестра.
Наша агентурная разведка дала группировку сил противника на русском фронте, которая в части, интересовавшей прежде всего австро-венгерские войска, вполне соответствовала действительности, как это впоследствии подтвердили труды русских авторов (Литвинова, Зайончковского, Клембовского, Васильева и Черкасова). Замечены были небольшие переброски войск в целях подготовки наступления, но прибытия новых соединений для образования мощной ударной группы установлено не было. Эго объяснялось тем, что новый главнокомандующий юго-западным фронтом ген. Брусилов хотел атаковать всеми наличными силами на всем протяжении фронта. К концу месяца уже не оставалось никаких сомнений в наступательных замыслах противника на фронте Олыка — Тарнополь и южнее Днестра, начало атаки ожидалось с часу на час.
Таким образом, и в этом отношении разведывательная служба полностью выполнила свой долг. На этот раз следовало похвалить и русскую разведывательную службу. 9-я русская армия, использовав кители пленных перебежчиков и, в частности, кадета ландштурма Душана Иозшовича, хорошо выяснила нашу систему укреплений. 7-я армия также была превосходно информирована, как видно было из захваченного донесения начальника штаба ген. Головина. Особенно она рассчитывала на «меньшую стойкость 36-й пех. дивизии, состоявшей преимущественно из славян».
Ронге вспоминал: «Трудности разведки в России побудили меня организовать с 1 марта 1914 г. секретную школу для особенно одаренных и предназначенных для крупных задач людей. Мелкие разведчики должны были сами приучаться к работе. Я имел в виду также организацию курсов для офицеров, предназначавшихся для разведывательных поездок, но это не было проведено в жизнь». По его мнению, «для разведывательной службы наиболее важны: трезвая оценка и последовательность, знание людей, компетентность в специальности, знакомство с неприятельской организацией и знание языков. Естественность, здравый смысл и осторожность — вот лучшие свойства разведчика. Фальшивые бороды, переодевание и т. п. надо, по возможности, отбросить. Именно естественность является наилучшей «маской». Когда разведчик отправляется в Италию под видом художника, то бритые усы, большая шляпа, бархатная куртка с небрежно повязанным галстуком и клетчатые панталоны — все это ему мало поможет, если он не умеет рисовать. Если же он умеет, то достаточно будет и обычного штатского костюма. Разумеется, не следует надевать при этом кавалерийских ботфорт со шпорами и носить белье с инициалами «А. Н.» имея паспорт на имя «Феликса Дурста».
Ронге высоко оценил достижения австрийской разведки в годы Первой мировой войны: «Для оценки достижений разведывательной службы в мировую войну нужно сопоставить достигнутые; результаты с действительностью, которую теперь легко установить по вышедшим историческим трудам. Чтобы не утомить читателя, я ограничился лишь теми моментами, которые представляли особый интерес для главного командования, в частности, развертывание наших противников до начала операций, установление которого является наиболее трудной задачей для разведывательной службы. Не рискуя оказаться нескромным, можно утверждать, что наши расчеты, основанные на сопоставлении и комбинировании различных данных, были очень близки к действительности. Во всяком случае, наша разведывательная служба не уступала неприятельской, а зачастую далеко ее превосходила.
Во второй половине войны выдающуюся роль играла радиоразведка (за исключением балканского театра). Ряд лет я усердно, но безрезультатно искал в литературе каких-либо указаний на то, что наши непосредственные противники также пользовались этим средством разведки. Другое наше новое средство — подслушивание телефонных разговоров — скоро было скопировано противником. В связи с применением этого средства непосредственно на фронте его нельзя было так строго сохранить в секрете, как радиоразведку. Последняя до конца войны оставалась величайшей тайной австро-венгерской армии. Все офицеры и солдаты различных национальностей, работавшие в этой области, оказались верны своему долгу и строго охраняли секрет».
За редким исключением, эти достижения были достигнуты за счет разведки, так сказать, «поля боя», тогда как агентуры в высших неприятельских штабах и правительствах Ронге не имел.
После окончания Первой мировой войны Ронге занимался репатриацией венгерских военнопленных, будучи заместителем директора бюро по делам военнопленных и интернированных. Одновременно он входил в состав тайного общества, планировавшего свергнуть республиканское правительство и восстановить монархию. В 1932 году Ронге ушел в отставку но в следующем году был возвращен на службу возглавив специальное бюро государственной полиции, фактически — политическую полицию. В следующем году он стал работать в канцелярии федерального канцлера Энгельберта Дольфуса, но не сумел предотвратить его убийство австрийскими нацистами в том же году После аншлюса Австрии в 1938 году Ронге отказался вступить в СС, в ведение которых была передана вся полиция Рейха, и был депортирован в концлагерь Дахау. Оттуда он написал «Декларацию лояльности» шефу абвера Вильгельму Канарису по случаю его производства в вице-адмиралы и в августе 1938 года был освобожден. В годы Второй мировой войны Ронге жил в Вене, не занимая никакой должности. После окончания войны он помогал американцам создавать австрийскую разведывательную и контрразведывательную службу в Австрии. Его одноклассником в офицерском училище был Теодор Кернер, будущий социал-демократ и первый президент Второй Австрийской республики в 1951 году, что также способствовало его деятельности. Макс Ронге умер в Вене 10 сентября 1953 года в возрасте 78 лет.
Тайна полковника Альфреда Редля
Альфред Редль — вероятно, самый известный шпион эпохи Первой мировой войны. Редль был офицером австро-венгерской разведки и был завербован русской разведкой. Насчет того, когда и при каких обстоятельствах произошла вербовка, а также по вопросу о том, какую именно информацию Редль успел передать России, споры продолжаются по сей день.
Точно известно, что Редль передал русской разведке данные о системе военных железных дорог в Австро-Венгрии, собранные им еще в 1894–1895 годах во время его работы в железнодорожном бюро. Он также собрал ценную информацию в 1900–1905 годах в русском отделе и в разведотделе Генерального штаба, а затем снова в 1907–1911 годах в качестве заместителя начальника Эвиденцбюро (разведотдела) и, наконец, с 1911 года в должности начальника штаба VIII корпуса в Праге. Признание Редля касалось работы в 1910–1911 годах, следствие же указывало на 1907-й и даже на 1905 год как год вербовки. Был проверен счет Редля в Новой Венской сберегательной кассе. «С начала 1907 года вклады Редля стали необычно быстро возрастать» и достигли 17 400 крон. В ноябре 1908 года последовали еще 5000 крон, в июле 1909-го— 10 000, в октябре 1910-го —6000, в апреле 1911-го— 10 000, в мае 1911-го — 37 000, в июне 1911-го — 12 000 крон. Все вклады с 1905 года достигли обшей суммы в 116 700 крон. Редль был зажиточным человеком. Расследование показало, что с 1907 года он вел роскошную жизнь, имел слуг, лошадей, оказывал денежную помощь лейтенанту Штефану Хоринке, в 1911 году купил два автомобиля.
Русский военный агент в Вене полковник (в будущем — генерал-майор) Митрофан Марченко в 1906 году сообщал «о желаниях очень ценного человека», который готов за большие деньги поставлять важную военную информацию. Вероятно, это был Редль, но сторговаться в сумме им удалось только к 1907 году. По другой версии, Редль был завербован еще в 1903 году варшавским отделением русской разведки под угрозой предания огласке его гомосексуальных связей. Это отделение возглавлял Николай Батюшин, будущий военный агент в Берлине. Александр Александрович Самойло, офицер штаба Киевского округа (в будущем он стал генерал-майором царской и генерал-лейтенантом Красной армии), занимавшийся разведкой против Австро-Венгрии, вспоминал, что его предшественник Владимир Христофорович Рооп, бывший в 1900–1905 годах военным агентом в Вене, еще в 1905 году передал ему на связь среди своих агентов в Австро-Венгрии некоего Р., занимавшего ответственный пост в Генеральном штабе. Не исключено, что именно Рооп и завербовал Редля. По словам Самойло, «Рооп сомневался, чтоб основной его знакомый (некто «Р»), занимавший ответственную должность в австрийском генеральном штабе, согласится повидаться со мной лично, но был уверен, что он поручит это дело надежному лицу». При этом встречи Самойло с Р. и другими агентами происходили достаточно часто, но, как правило, за пределами Австро-Венгрии. По словам Самойло, «не совсем ясной осталась для меня судьба моего главного заочного знакомого из числа переданных мне Роопом, некоего «Р». Он всегда фигурировал в моих долгих сношениях с Веной, но воочию никогда передо мной не появлялся. Однажды дошел до меня рассказ о трагической судьбе одного из офицеров австрийского генерального штаба по фамилии R, уличенного в том, что он выкрадывал, фотографировал и продавал одной соседней державе важные мобилизационные документы об австрийской армии. Генерал Конрад фон Гетцендорф — начальник генерального штаба австрийской армии, выслушав от него откровенное признание своей вины, вынул из стола револьвер, положил его перед преступником и вышел. Офицер понял свой приговор и привел его в исполнение. Этот поступок, помешавший вскрыть подробности преступления, был поставлен Конраду в большую вину. Был ли покончивший с собой офицер моим заочным знакомым, или это было лишь совпадение, я не знаю. Могу лишь сказать, что когда перед самой войной в 1914 году я попытался по обычному адресу связаться с Веной, то получил ответ, был вызван на свидание в Берн, ездил на это свидание и даже достал последние интересовавшие нас сведения. Кто был этот ’’комиссионер», мне осталось также неизвестно, так как он отказался назвать себя, объявив, что это последнее свидание». Не исключено, что австрийцы таким образом попытались передать дезинформацию.
В краткой докладной записке в военную канцелярию императора 26 мая 1913 года Конрад фон Гетцендорф писал: «В соответствии со служебным регламентом, часть первая, сообщаю вам, что проведенное непосредственно после смерти полковника Альфреда Редля, начальника штаба VIII корпуса расследование, показало с полной достоверностью следующие причины его самоубийства: 1) гомосексуальные связи, которые привели к финансовым затруднениям и 2) продал агентам иностранной державы служебные документы секретного характера».
Среди бумаг полковника были следующие секретные документы: «секретные служебные инструкции об охране железнодорожных сооружений, о минных заграждениях, об организации воинских перевозок», потом «боевое расписание», различные документы и схемы, связанные с разведывательной деятельностью, «секретный справочник» для высших командиров, мобилизационные предписания на случай войны, обзор мероприятий контрразведки в Галиции во время кризиса 1912–1913 годов, листки с именами австрийских агентов, «списки адресов прикрытия иностранных Генеральных штабов», «шпионская корреспонденция» с иностранными разведками, адреса прикрытия, от которых Редль получал письма, наконец, «фотографии крепости Козмач» и съемки маневров 1910/1911 гг. Вывод Эвиденцбюро таков: «Данный материал доказывает, что государству был нанесен большой моральный и материальный ущерб, величину которого определить в цифрах совершенно невозможно. С этой точки зрения необходима переработка многочисленных служебных инструкций и справочников и дорогостоящее изменение конкретных военных приготовлений». Кроме того, австрийским разведчикам и военному руководству было совершенно ясно, что такая большая сумма, как 59 тысяч крон, которая только в 1911 году оказалась на счете Редля, не могла не быть оплатой за что-то очень важное, значительно повредившее «важнейшим интересам монархии», то есть за «план наступления» против основного противника — России, как предполагал и Макс Ронге, хотя Редль во время своего признания в отеле «Кломзер» этот план не назвал. Также он, по всей видимости, передал австрийский план вторжения в Сербию, а также назвал имена многих австрийских агентов в России.
Однако, по словам Ронге, «самое большое предательство — выдача плана развертывания против России — не принесло русским пользы, а наоборот, ввело их в заблуждение.
Нечего было и думать об изменении плана развертывания, если не хотели радикально менять весь план войны, ибо развертывание тесно связано с целым рядом факторов. Русские хорошо знали это и вполне положились на данные Редля. Но когда подошли вплотную к войне, и когда выяснилось, что нечего рассчитывать на поддержку Румынии, на которую прежде рассчитывали, то было обнаружено, что при сосредоточении наших войск правый фланг северной армии был слишком открыт, и потому начальник генштаба решил отодвинуть сосредоточение за рр. Сан и Днестр. Русские ничего об этом не знали. Им неизвестны были даже некоторые изменения, внесенные после 1911 г., как об этом впоследствии сообщил ген. Данилов в своих мемуарах. Они считали, что 3-й корпус, начальником штаба которого был Редль, войдет в состав 3-й армии в Галиции, тогда как в действительности он был направлен против Сербии. Это подтверждает тот факт, что Редль не имел ни соучастников, ни последователей. Он был единственным доверенным лицом России».
Вот одно из писем российской разведки Редлю, которое и привело к его разоблачению:
«Глубокоуважаемый г. Ницетас.
Конечно, Вы уже получили мое письмо от 7 с/мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7000 крон, которые я рискую послать вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы. Уважающий Вас Й. Дитрих.
Адрес на конверте:
Господину Никону Ницетас. Австрия, г. Вена.
Главный почтамт, до востребования».
Это письмо и привело к катастрофе. Уже довольно давно лежавшее в главном венском почтамте у Мясного рынка, в апреле 1913 года, оно, как до сих пор не забранное, вернулось назад в Берлин, откуда его и отправили. Очевидно, Редль, переведенный из Вены в Прагу, просто забыл об этом письме или не имел возможности в течение нескольких месяцев вырваться в Вену. Настоящим отправителем письма был Генеральный штаб России. Адресат, которому направлялось столь опасное послание, полковник Редль, то ли не ждал его, то ли забыл о нем. На почте в Берлине конверт открыли, чтобы узнать что-то об его отправителе. Из ряда вон выходящая сумма в «шесть тысяч крон ассигнациями» и, возможно, коротенькая записка с двумя адресами, возбудили любопытство немецкой почтовой цензуры, потому письмо было передано майору Вальтеру Николаи. Указанный отправитель, Й. Дитрих, был одним из «почтовых ящиков», используемых русской разведкой в Берне, что было известно немецкой контрразведке.
Расследование было поручено капитану Максу Ронге. Он вспоминал: «Это лицо могло жить в Вене, но, может быть, вследствие болезни или других обстоятельств оно не могло получить письма. Может быть, это лицо жило за пределами Вены и лишь иногда приезжало в столицу. Опрос на почте не дал никаких результатов. Там не помнили, поступали ли раньше письма по этому адресу. Оставалось лишь надеяться, что адресат или сам лично явится когда-нибудь за письмом, или пришлет другое лицо. Конфискованное письмо, благодаря неосторожному обращению с ним, было приведено в такое состояние, что адресат немедленно понял бы, что дело неладно. Поэтому мы сфабриковали другое письмо, переданное через германский генштаб в Берлине, и поручили наблюдать за почтовым окошком…
До середины мая поступило еще два новых письма на имя г-на Никона Ницетас, так что мы могли взять наше сфабрикованное письмо обратно. Усилилась уверенность, что шпион попадет в наши сети. Статский советник Гайер поручил наблюдение лучшим сыщикам государственной полиции. Напряжение увеличивалось с каждым днем. Чтобы не возбуждать подозрений, нужно было отказаться от всех дальнейших шагов и терпеливо ждать.
25 мая поздно вечером я пошел домой обедать. Не успел я войти в квартиру, как раздался звонок по телефону. Статский советник Гайер телефонировал мне: «Пожалуйста, придите ко мне в бюро. Случилось что-то ужасное». Я бросился в первый попавшийся вагон трамвая.
Оказалось, что к концу дня письма были взяты с почты господином в штатском. Три сыщика последовали за ним до площади Стефана, где этот господин взял такси и уехал. В то время такси было мало, второго на площади не оказалось, и наши наблюдатели увидели, как почти попавшая в их сети дичь ускользнула. Они решили ждать возвращения такси, номер которого они заметили. Спустя некоторое время такси вернулся, и шофер сказал, что он свез своего пассажира в гостиницу «Кломзер». Осмотрев автомобиль, сыщики нашли в нем футляр перочинного ножика, по-видимому, забытый пассажиром. Сыщики отправились в гостиницу, где один из них спросил портье, кто из постояльцев приехал недавно на такси.
«Начальник штаба пражского корпуса полковник Редль», — ответил портье.
Сыщик уже подумал, что портье неправильно показал, как вдруг этот самый постоялец, которого он преследовал с самой почты, стал спускаться с лестницы. Сыщик быстро подошел к нему и спросил:
«Не вы ли, г-н полковник, потеряли этот футляр?»
Редль ответил, что он, и все сомнения рассеялись.
В то время как два сыщика последовали за вышедшим полковником, третий поспешил со своим сообщением к статскому советнику Гайеру.
Услышав сообщение, что многолетний член нашего разведывательного бюро, военный эксперт на многочисленных шпионских процессах разоблачен как предатель, я окаменел. Потом пошла печальная работа».
Когда вечером 24 мая 1913 года полковник Редль забрал письма, полицейские доложили шефу государственной полиции Эдмунду фон Гайеру, тот позвонил Ронге. Разорванные и выброшенные Редлем почтовые квитанции от писем, отправленных на адреса прикрытия за границей, собственноручно подписанное им на почте подтверждение получения, да и само поведение Редля, заметившего слежку за собой, не оставляли сомнений. Ронге проинформировал своего шефа и взял с собой военного судью, без которого нельзя было сформировать «необходимую для вмешательства судебную комиссию». Начальник Императорского и королевского Генерального штаба Франц Конрад фон Хётцендорф приказал «арестовать полковника Редля». Редль был подвергнут допросу в своем номере в отеле «Кломзер» комиссией офицеров. Во время допроса он признался Ронге, что «в 1910–1911 годах оказывал крупные услуги иностранным государствам» и действовал без сообщников. Это оказалось верным. После этого комиссия удалилась, чтобы «дать возможность преступнику быстро покончить с жизнью». Редль застрелился из переданного ему пистолета 25 мая 1913 года. Ему было 49 лет. Смерть «бывшего полковника» была установлена одним «детективом» утром следующего дня, который вошел в по-прежнему находящийся под наблюдением отель. Шеф Эвиденцбюро полковник Август Урбански и военный аудитор, занимающийся расследованием, оба в штатском платье, утром 25 мая выехали в Прагу, сообщили обо всем тамошнему военному коменданту, начальником штаба у которого был Редль, и начали обыск в квартире и в бюро Редля. Гарнизонному суду в Вене было сообщено лишь о том, что полковник Редль совершил самоубийство и Генеральный штаб назначил расследование. За это время в военную канцелярию императора была послана первая «телефонная депеша»: «Полковник Генерального штаба Альфред Редль… сегодня ночью застрелился в отеле «Кломзер» по пока не выясненным причинам». Другая подобная краткая депеша была передана 26 мая в прессу. Следствие в Праге было завершено 26 мая.
Австрийское командование пыталось скрыть истинные причины смерти Редля. Официальное телеграфное агентство разослало сообщение о смерти Редля, в котором, между прочим, писало: «Высокоталантливый офицер, которому предстояла блестящая карьера, в припадке сумасшествия, находясь в Вене при исполнении своих служебных обязанностей и т. д.» Были даже, в целях маскировки, назначены торжественные похороны с военными почестями. Но уже 29 мая в иностранных газетах появилось так много статей с разоблачением дела Редля, что Хётцендорф был вынужден отказаться от своей тактики замалчивания. Торжественные похороны были отменены.
Тайна Николая Батюшина
Генерал-майор Николай Степанович Батюшин был самым известным из руководителей российской разведки в Первой мировой войне. В 1899 году Батюшин окончил академию Генерального штаба. В чине капитана он с И мая 1903 года был помощник старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа и, возможно, имел отношение к вербовке полковника австрийского Генштаба Альфреда Редля. Накануне назначения Батюшина случилось ЧП. В конце января 1902 года был арестован старший адъютант штаба округа подполковник А. Н. Гримм, обвиненный в шпионаже в пользу Германии и Австро-Венгрии. М. Ронге писал в мемуарах: «В 1902 году разведывательной деятельности против России был нанесен тяжелый удар. В Варшаве был арестован германский агент — русский подполковник Гримм». Он был лишен воинского звания, дворянского достоинства, чинов, орденов и медалей и всех прав состояния и сослан в каторжные работы на 12 лет. Судя по всему, Грим был самым высокопоставленным агентом германской разведки.
Батюшин участвовал в Русско-японской войне, будучи помощником старшего адъютанта управления генерал-квартирмейстера 2-й Маньчжурской армии, и был произведен в подполковники. После войны Батюшин стал старшим адъютантом штаба Варшавского военного округа и в 1908 году был произведен в полковники. Николай Степанович вспоминал: «Особенную пользу принесло мне почти десятилетнее пребывание в должности начальника разведывательного отделения нашего главнейшего военного округа — Варшавского (1905–1914 годы), на долю которого приходилось две трети границы с Германией и Австро-Венгрией». В аттестации на Батюшина говорилось: «Работает очень много, причем проявляет инициативу, самостоятельность взглядов и упорство в их проведении. Но в организации самого дела, в наиболее сложных и трудных случаях не всегда выказывает достаточно уменья, живости и сноровки». До начала Первой мировой войны Батюшин разоблачил 33 шпиона, которые стали фигурантами 17 судебных процессов, но далеко не всегда им был вынесен обвинительный приговор.
В октябре 1914 года Батюшин стал начальником разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта. В феврале 1915 года вместе с генерал-квартирмейстером штаба фронта генералом М. Д. Бонч-Бруевичем он сфабриковал знаменитое дело полковника Мясоедова. Благодаря этой фальшивке Николай Степанович стал генералом для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта и в декабре был произведен в генерал-майоры. Одной из задач Батюшина в качестве начальника разведки и контрразведки был сбор компромата на Распутина. Он добился ареста 10 июля 1916 года близкого к Распутину банкира Дмитрия Рубинштейна по обвинению в связях с немцами. Поводом для ареста послужили финансовые операции по учёту векселей Немецкого банка в Берлине, продаже акций Российского общества «Якорь» германским финансистам и взимание Рубинштейном высоких комиссионных с русских заказов за границей. Однако никаких улик против Распутина и императрицы получить не удалось. Александра Федоровна писала императору: «Рубинштейна [надо] без шума [отправить] в Сибирь; его не следует оставлять здесь, чтоб не раздражать евреев. — Протопопов] (министр внутренних дел. — Б. С.) совершенно сходится во взглядах с нашим Другом на этот вопрос. — Протопопов] думает, что это, вероятно, Гучков подстрекнул военные власти арестовать этого человека, в надежде найти улики против нашего Друга. Конечно, за ним [Рубинштейном] водятся грязные денежные дела, — но не за ним же одним». В результате пять месяцев спустя Рубинштейн был освобожден, после убийства Распутина опять арестован, а потом освобожден уже Февральской революцией. А после Октябрьской революции Рубинштейн активно сотрудничал с большевиками, осуществляя на Западе операции с советскими векселями. Тогдашний прокурор Петроградской судебной палаты Сергей Владиславович Завадский вспоминал, что когда он познакомился с материалами дознания, проведенного Батюшиным по делу Рубинштейна, то не мог «забыть того чувства подавленности, которое овладело мною по прочтении этого детского лепета: все слухи, все сплетни, все обрывки без начала и конца». Завадский написал для Батюшина памятку, что дополнительно надо установить дознанием, чтобы начать следственные действия, иначе все усилия контрразведчиков обернутся против них и Рубенштейна придется освобождать из тюрьмы. «Батюшин на меня вознегодовал ужасно: против освобождения Рубенштейна он восставал с жаром, говоря, что военное командование этого не потерпит, а дознание, в котором запутался, хотел отпихнуть от себя во что бы то ни стало. Я понимал положение генерала: продолжать дознание без надежды закончить его удовлетворительно значило бы еще больше отягчать свою ответственность за длительное содержание человека под стражей без достаточных улик, а идти на немедленное освобождение обвиняемого в порядке следственных действий было бы все равно, что разом подчеркнуть неправильность принятой комиссией меры пресечения. Более того, я отдавал себе отчет в своем положении: каких только собак не повесит на меня командование, да и оно ли одно, когда следователь освободит такую крупную дичь среди отысканных военными властями изменников. Но помочь ни генералу, ни себе я ничем не мог, а должен был подчиняться тому, что мне говорили закон и человеческая совесть».
Батюшин, не будучи хорошим профессионалом, стремился повысить свою репутацию с помощью дел, в которые были вовлечены известные лица, но, как правило, не имея на руках прямых улик. Добавим, что Батюшин пользовался услугами такого авантюриста, как И. Ф. Манасевич-Мануйлов, который был арестован в августе 1916 года и осужден в феврале 1917 года к полутора годам исправительных арестантских рот за шантаж и мошенничество. В 1918 году Манасевича-Мануйлова расстреляла ВЧК.
В начале 1917 года Батюшин все еще возглавлял комиссию по борьбе со шпионажем при штабе Северного фронта, а после Февральской революции оказался не у дел. 8 апреля 1917 года его арестовала Чрезвычайная следственная комиссия, но до ноября, когда его освободили большевики, он так и не был допрошен. В годы Гражданской войны Батюшин состоял при штабе Крымско-Азовской армии, потом при штабе вооруженных сил Юга России. После эвакуации из Крыма с армией Врангеля генерал Батюшин проживал в Белграде, где читал лекции на местном отделении Высших военно-научных курсов профессора генерала Головина. Эти лекции стали основой его мемуаров «Тайная военная разведка и борьба с ней», изданных в Софии в 1939 году. В годы Второй мировой войны Батюшин переехал в Бельгию, где и скончался в доме для престарелых в Брен-ле-Конт, провинция Эно. В октябре 2004 года его прах был перезахоронен на Николо-Архангельском кладбище в Москве.
Тайна сэра Джорджа Мэнсфилда Смита-Камминга
Капитан британского флота (соответствует армейскому полковнику) сэр Джордж Мэнсфилд Смит-Камминг был первым начальником британской Секретной разведывательной службы, основанной в 1911 году как иностранный отдел Бюро секретной службы (другие отделы бюро занимались главным образом контрразведкой; само создание Бюро в 1909 году было реакцией на убеждение британского общественного мнения в том, что все живущие в стране немцы — это шпионы). Ведомство Смита-Камминга подчинялось как Военному министерству, так и Адмиралтейству, что обеспечивало относительную независимость секретной службы, в которой были два отдела — армейский и военно-морской. С началом Первой мировой войны иностранный отдел был преобразован в Управление разведки секция 6 — МИ-6 (Secret Intelligence Service, Directorate of Military Intelligence Section 6, MI6), а контрразведывательный отдел — в Службу безопасности — МИ-5 (Security Service, Military Intelligence Section 5, MI5). Собственной сети в Германии МИ-6 создать не успела, так что приходилось работать в основном через агентуру в нейтральных странах, а также в Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Большое значение Смит-Камминг придавал научно-технической разведке. Большое значение имело то, что уже с осени 1914 года британские разведчики читали германский военно-морской код. Надо сказать, что до начала Первой мировой войны финансирование МИ-6 было довольно скудным.
Просмотренные бумаги Смит-Камминг подписывал одной буквой «С», написанной зелеными чернилами. От Captain (капитан). С тех пор все руководители МИ-6 неизменно подписывали просмотренные бумаги «С», но теперь уже от Chef (начальник).
В 1914 году Смит-Камин г попал в серьезную автомобильную аварию во Франции, в результате которой погиб его сын, а самому капитану пришлось ампутировать левую ногу. Потом он нередко шокировал посетителей, когда покалывал свой протез перочинным ножом, ножом для резки бумаги или авторучкой.
С началом Первой мировой войны Смит-Камминг занялся также контрразведывательной деятельностью и участвовал в разоблачении 22 германских шпионов в Англии. 11 из них впоследствии были казнены. Когда Смит-Камминг открыл, что мужское семя может служить неплохими симпатическими чернилами, его агенты придумали лозунг: «У каждого мужчины есть свое собственное стило».
Самыми знаменитыми агентами Смита-Камминга были командор Аугустус Агар, работавший в России после революции, Пол Дюкс, «человек с сотней лиц», который был уроженцем Риги и работал в России в годы революции и Гражданской войны и помог бежать в Финляндию сотням тех, кто был арестован ЧК или взят в заложники, шотландец Комптон Макези, занимавшийся вопросами разведки и контрразведки в ходе Дарданелльской операции и позднее в Греции, а также знаменитый писатель Уильям Сомерсет Моэм, сначала работавший в Швейцарии против Германии, а затем по просьбе МИ-6 предпринявший в июне 1917 года поездку в Россию, чтобы бороться с германской пацифистской пропагандой.
После Первой мировой войны ведомство Смита-Камминга, тогда именовавшееся МИ -1, занялось борьбой с ирландскими националистами и сыграло важную роль в англо-ирландской войне 1919–1921 годов, разоблачив многих активистов Ирландской Республиканской Армии. Однако ИРА нанесла мощный ответный удар. 21 ноября 1920 года, в «кровавое воскресенье», ее боевики уничтожили сразу 14 агентов Смита-Камминга, после чего уцелевшие агенты были отозваны из Ирландии. Всего в тот день от рук террористов погиб 31 человек. Восстановить разведывательную сеть в Ирландии Смиту-Каммингу удалось только весной 1921 года, незадолго до окончания войны.
Смит-Камминг оставался во главе секретной службы до самой своей смерти 14 июня 1923 года в Лондоне в возрасте 64 лет.
Тайна плана Шлиффена
План Шлиффена был назван по имени начальника германского Генерального штаба в 1891–1905 годах фельдмаршала графа Альфреда фон Шлиффена. Он предусматривал молниеносный разгром Франции. Некоторые изменения в план были внесены преемником Шлиффена генералом Гельмутом фон Мольтке.
После того как в 1904 году был заключен франко-русский союз, Шлиффен начал разрабатывать план войны на два фронта — против Франции и России, который был завершен уже Мольтке. Считалось, что главным образом против России будут действовать войска германской союзницы Австро-Венгрии. Против России в Восточной Пруссии разворачивалась 8-я германская армия, которая после мобилизации должна была насчитывать 200 тыс. человек и 1000 орудий.
По расчетам Шлиффена, через 39 дней следовало захватить Париж, а через 42 дня после начала войны Франция должна была капитулировать. После этого 90 % войск должны были быть повернуты против России.
Прямая атака через общую франко-германскую границу могла захлебнуться на укреплениях, построенных после франко-прусской войны и протянувшихся почти сплошной полосой от бельгийской до швейцарской границы. Длительная осада крепостей ставила план войны под угрозу. К тому же французы имели бы возможность отступить, сохранив армию. Шлиффен планировал обойти и окружить французскую армию. Для этого требовалось растянуть свой правый фланг к северу до Мезьера. Но после перехода через Маас германская армия оказалась бы разделенной надвое, тогда как основные силы французской армии были бы сосредоточены против ее центра. Такое положение было признано слишком рискованным. Можно было бы сместить к северу значительную часть германской армии и наступать не на линии Верден — Бельфор, к югу от Вердена, а на линии Лилль — Верден, к северу. При этом германские войска должны были пройти через территорию нейтральной Бельгии. Первоначально Шлиффен предполагал всего лишь «срезать угол» Бельгии восточнее Мааса, но к 1905 году речь шла уже о гигантском обходном маневре через Льеж и Брюссель. Затем немцы поворачивали на юг, в равнинную Фландрию, обходя французские укрепления. Путь был неблизким, но Шлиффен полагал, что в этом случае наступление будет развиваться быстрее, чем при длительном прогрызании укрепленной линии. При этом план предусматривал намеренное ослабление левого фланга немецкой армии в Эльзас-Лотарингии, где ожидалось французское наступление. Шлиффен рассчитывал, что там недостаток войск компенсируют укрепления Меца и Страсбурга. Можно было надеяться сдержать наступающую французскую армию между Мецем и Вогезами до тех пор, пока основные немецкие силы одержат победу в генеральном сражении в Северной Франции.
Немцы полагали, что Великобритания, выступавшая гарантом нейтралитета Бельгии, наверняка объявит войну Германии после германского вторжения в Бельгию, но не успеет существенно повлиять на войну на континенте и полностью перебросить экспедиционный корпус до разгрома Франции. В то же время, уже в варианте плана 1905 года, Шлиффен допускал, что британский экспедиционный корпус успеет принять участие в сражениях во Франции. Из той же предпосылки исходил и Мольтке в варианте плана, разработанном в 1908 году. Оба они рассчитывали на качественное превосходство германской армии в уровне командования и боевой подготовки как над французами, так и над британцами. Была также надежда, что Бельгия не станет сопротивляться германской армии и пропустит ее через свою территорию, подчинившись ультиматуму.
В 1904 году император Вильгельм И отклонил идею Шлиффена о немедленном нанесении удара по Франции, пока Россия занята войной с Японией. Кайзер считал, что германская армия не вполне готова, кроме того, в этом случае можно было ожидать немедленного выступления Англии на стороне Франции и прекращения Русско-японской войны.
Французский дивизионный генерал Виктор-Констан Мишель, заместитель главы Военного совета и в 1912–1914 годах военный губернатор Парижа, в 1911 году предложил оборонительный план, предусматривающий развертывание французской армии на рубеже Верден — Намюр — Антверпен, т. е. с вступлением французских войск в Бельгию, чтобы перекрыть направление вероятного наступления немцев через Бельгию. Но идея оборонительной войны, равно как и идея использовать резервистов, были отвергнуты другими французскими генералами, и в самом начале войны Мишель был отправлен в отставку.
Мольтке-младший отказался от идеи использования голландских дорог, чтобы не умножать число немецких врагов и не допустить высадки британских войск в Голландии. Вступление Англии в войну из-за нарушения бельгийского нейтралитета считалось делом предрешенным. Также в Берлине еще теплилась наивная надежда, что в случае затягивания войны и установления британским флотом блокады Германии и ее союзников, можно будет получать необходимый импорт. В действительности англичане задерживали все суда, направлявшиеся в голландские порты, если подозревали, что на них есть грузы, предназначавшиеся для Германии. Сужение фронта вторжения из-за отказа использовать территорию Бельгии замедляло темп движения германских войск.
В 1910 году в качестве альтернативы плану Шлиффена в Германии был разработан план нанесения первого главного удара по России. Сам Шлиффен ушел в отставку еще в 1906 году. Однако на маневрах 1912 года выяснилось, что русские войска успеют отступить из Польши за линию Западного Буга еще до того, пока сомкнутся германские клещи. А к моменту выхода германских и австро-венгерских войск на Западный Буг французские войска уже могли достичь Рейна. После этого идея первого удара по России была окончательно отвергнута. Хотя начальник австро-венгерского генштаба Конрад фон Хётцендорф настаивал на совместном ударе на Седлец в Польше, германское командование решило отказаться от активных действий на русском фронте в первые недели войны. План Шлиффена исходил из мобилизационной готовности России только на 40–56-й день после начала мобилизации. До этого Шлиффен не ожидал наступательных действий со стороны России.
Уже после завершения Первой мировой войны, в начале 1930-х годов, польский генерал Владислав Сикорский писал, что «план Шлиффена был слишком бумажным и вовсе не считался с условиями, которые через десять лет оказали столь решающее влияние на его выполнение. Известно также, что если бы даже Шлиффен был жив и сам руководил действиями в согласии со своим планом, составленным за десять лет до этого, то, натолкнувшись на непреодолимые и непредвиденные для него затруднения, он, по всей вероятности, не достиг бы намеченного успеха, приспосабливая собственные оперативные намерения к событиям, происходящим в 1914 году во Франции».
Основными факторами, приведшими к срыву плана Шлиффена, стали недооценка германским командованием боеспособности французских, британских и бельгийских войск, замедливших продвижение германского правого крыла, и более быстрое, чем рассчитывали Шлиффен и Мольтке, сосредоточение превосходящих неприятельских сил на наиболее угрожаемых участках фронта. Кроме того, в тот момент, когда стало ясно, что участие Англии в будущей войне из-за все более обострявшихся англо-германских торговых противоречий и военно-морского соперничества неизбежно, даже падение Парижа без полного уничтожения французской армии не означало бы конца войны. При помощи Англии и стран Британской империи французы могли бы воссоздать фронт, что означало бы затяжную войну, к которой Германия и Австро-Венгрия не были готовы. Немаловажным было и то, что Италия не вступила в войну на стороне Германии, как это предусматривалось Тройственным союзом, и не отвлекла на себя часть французских сил.
Возможно, план Шлиффена удалось бы реализовать, если бы в дополнение к германским войскам на Западный фронт в первые же дни войны были бы переброшены 15–20 австро-венгерских дивизий. Они могли бы занять позиции на более спокойных участках центра и левого крыла, а освободившиеся там германские дивизии могли бы усилить правое крыло. Благодаря такому усилению двигавшиеся через Бельгию германские войска смогли бы нанести решающее поражение англо-франко-бельгийским войскам и уничтожить основную часть французской армии. В этом случае Франция, возможно, капитулировала бы или, если бы капитуляции не последовало, Германия оккупировала бы большую часть территории Франции и оставила бы против уцелевшей части французской армии лишь сравнительно небольшой контингент войск. Основные же силы Германия и Австро-Венгрия бросили бы затем против России и, скорее всего, принудили бы ее к миру на условиях уступки Польши. После этого сокрушение Сербии и Черногории вряд ли бы представляло собой большую проблему Даже если бы Англия и стоявшая за ней Америка, а также разбитая Франция продолжили борьбу, вряд ли бы война закончилась поражением Германии. Вероятнее всего, война тогда бы окончилась компромиссным миром, по которому Германия и Австро-Венгрия как минимум сохранили бы свои территории и колонии, а Германия даже могла бы рассчитывать на территориальные приобретения за счет Люксембурга и некоторых пограничных территорий Франции. Кроме того, вероятно, было бы создано Польское государство, зависимое от Центральных держав.
В принципе Австро-Венгрия без особого риска могла бы перебросить как минимум 15 дивизий на Западный фронт. Все равно в августе месяце ее 2-я армия, состоявшая из 8 пехотных и 1 кавалерийской дивизии, не участвовала в боевых действиях, а находилась в железнодорожных вагонах, будучи переброшена с сербской границы в Галицию. Если бы Австро-Венгрия отказалась от наступления против Сербии и Черногории, с этого фронта можно было без большого риска снять пару корпусов (4 дивизии), учитывая низкий наступательный потенциал сербской и черногорской армий. Еще пару австро-венгерских корпусов можно было бы взять из Галиции, если бы Конрад фон Гетцендорф отказался от идеи вторжения в русскую Польшу и придерживался бы здесь исключительно оборонительного образа действий. Даже если бы австрийские силы были бы ослаблены на галицийском фронте на два корпуса, русские войска до середины сентября, когда, скорее всего, определился бы исход битвы во Франции, вряд ли бы успели разбить австро-венгерскую армию и достичь жизненно важных центров Дунайской монархии.
Однако подобных планов переброски австро-венгерских войск на Западный фронт перед войной просто не существовало. Германское командование надеялось, что у германской армии хватит сил осуществить план Шиффена без непосредственной помощи со стороны австрийцев на Западном фронте. Да и австрийский генштаб не предполагал подобного варианта действий.
Тайна готовности России к войне
То, что русская армия к большой войне не готова, гораздо лучше знали ее потенциальные противники, чем военное и политическое руководство страны, больше помнившее о победах Суворова, Кутузова и Скобелева, чем о поражении в Русско-японской войне. Немецкая разведка докладывала в 1913 году: «Передвижения русских войск совершаются теперь, как и раньше, крайне медленно. Быстрого использования благоприятного оперативного положения ожидать от русского командования так же трудно, как быстрого и точного выполнения войсками предписанного приказом маневра. Для этого слишком велики препятствия со всех сторон при издании, передаче и выполнении приказов. Поэтому немецкое командование при столкновении с русскими будет иметь возможность осуществлять такие маневры, которых оно не позволило бы себе с другим, равным себе противником».
Перед войной власти больше внимания уделяли не армии, а восстановлению флота, погибшего в Русско-японскую войну. С 1909 по 1914 год расходы на армию выросли с 473 до 581 млн рублей, а расходы на флот — с 92 до 245 млн рублей. За этот период в рамках военного бюджета флот получил 747 млн рублей, а армия — 2564 млн рублей. Но были еще три чрезвычайные дополнительные программы. В рамках Малой программы и программы реорганизации армия и флот получили примерно по 350 млн рублей, а в рамках Большой программы 1914 года армия получила 140 млн рублей на текущие расходы и 432 млн рублей в течение трех лет на капитальные расходы. Флот же получил на свои нужды за тот же период 800 млн рублей. Но, как оказалось, русский флот в Первой мировой войне играл сугубо вспомогательную роль и никакого влияния на ее исход не оказал, а новейшие дредноуты так и не нашли боевого применения.
По немецким оценкам, реальные военные расходы России в 1913/1914 финансовом году превысили военные расходы Германии — 1577 млн марок против 1496 млн марок, хотя немцы каждую марку военных расходов тратили значительно эффективнее, чем русские, в том числе из-за масштабной коррупции в российском военном ведомстве. Из-за промышленной отсталости России за многие товары российскому военному приходилось платить дороже, чем армиям промышленно развитых стран. Так, вещевой мешок в России стоил 65 копеек, в Англии — 35. Сапоги в России стоили 8 рублей 40 копеек за пару, а в Америке — 6 рублей за пару. Это было следствием технологической отсталости, при том, что рабочая сила в России была дешевле, чем в Англии, Америке или Германии. Да и траты на сухопутную армию распределялись неравномерно. Так, траты на крепостную артиллерию значительно превышали расходы на полевую артиллерию. Напрасно военный министр Сухомлинов требовал разоружения крепостей, которые все равно не в состоянии выдержать сколько-нибудь длительной осады и огня тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, как показал опыт Бельгии. При поддержке Думы его оппоненты добились решения о перевооружении крепостей. Так, в 1908 году планировалось потратить в ближайшие годы 700 млн на крепостную артиллерию и только 112 млн — на остальную. В 1910 году планировалось заказать 620 крепостных орудий и только 240 тяжелых полевых орудий. А согласно Большой программе 1913/1914 года, крепости должны были получить 516 тяжелых гаубиц, тогда как полевая тяжелая артиллерия — лишь 228 орудий.
Поэтому нельзя сказать, что у русской армии не было тяжелой артиллерии, просто она имела очень нерациональную структуру, не приспособленную к тем требованиям, которые предъявила Первая мировая война.
Сухомлинов предлагал предусмотреть формирование с началом войны резервных дивизий из резервистов, заблаговременно выделив для этого соответствующий кадр, но услышан не был.
Германии не хватало средств, чтобы в достаточной мере оснастить армию пулемётами. Насыщение пехотных подразделений пулемётами в русской армии не уступало германской и французской армиям. Так, русский пехотный полк 4-батальонного (16-ротного) состава имел в своём штате (от 6 мая 1910 года) пулемётную команду из 8 станковых пулемётов Максима, то есть 0,5 пулемёта на роту, «в германской и во французской армиях их имелось по шесть на полк» 12-ротного состава.
Характерно, что наиболее смертоносной в ходе Первой мировой войны была артиллерия, а не пулеметы. Пулеметов было еще слишком мало. В германской и во французской армиях их имелось по 6 на полк (или 24 на дивизию, тогда как в русской армии на дивизию приходилось 32 пулемета).
Александр Андреевич Свечин, имевший личный опыт и Русско-японской и мировой войнах, утверждал:
«Легкомысленному французскому наблюдателю перед мировой войной казалось, что русский солдат столь нетребовательный, что русскими солдатами бесконечно легче командовать, чем французскими. Это абсолютно неверно… Русские полки успешно работали только в атмосфере порядка и авторитета, а обстановка современного боя сковывала возможности проявления личности начальников и создавала хаос. В немецкой армии существовал определенный «стандарт» боеспособности полевой, ландверной, ландштурменной части; в русской же армии существовал удивительный разнобой: иные второочередные полки дрались превосходно, а другие первоочередные при малейшем активном усилии сразу переходили в полное расстройство. Контроль сверху совершенно отсутствовал, критика снизу оставалась тайной, и командование в каждом полку получало самые причудливые, разнообразные формы».
В 1913 году Свечин писал: «Нам нужны новые корпуса, нужно увеличение мирного состава существующих частей, нужны большие маневры, с пополнением частей довоенного состава призванными запасными, нужна постоянная тренировка солдата и начальствующих лиц, нужны новые железнодорожные линии, новые тысячи паровозов и вагонов, нужно обильное снабжение кавалерии мостовыми средствами вместо пироксилина… Нужна подготовка тяжелой артиллерии — те тяжелые мортиры, которые в несколько часов могут истолочь преграду из неприятельских фортов. Нужны войска сообщений, нужны летчики, а главное — нужны новые десятки тысяч молодых пехотных офицеров и надежных подпрапорщиков… Нужно, чтобы вместо пяти корпусов мы были бы всегда готовы разбить двадцать, плюс австрийская армия… Мы уже опасны, но у нас нет гарантии непобедимости». По более поздней оценке Свечина, в отношении снабжения и организации к началу мировой войны русская армия повысила свою боеспособность по сравнению с Русско-японской войной по крайней мере на 300 %.
27 февраля 1914 г. в «Биржевых ведомостях» вышла знаменитая впоследствии статья якобы от имени Сухомлинова «Россия хочет мира, но готова к войне». В статье со слов «безупречного источника» говорилось, что Россия не думает о войне, но готова ко всяким случайностям. Ей уже не страшны угрозы извне и нет причин волноваться. Теперь идея обороны отложена и русская армия будет активной. Офицерский состав значительно возрос и стал однородным по образовательному цензу. Русская полевая артиллерия снабжена прекрасными орудиями, не только не уступающими образцовым французским и немецким, но и во многих отношениях их превосходящими, осадная артиллерия есть при каждой крупной боевой единице. Уроки прошлого (т. е. Русско-японской войны) учтены, в будущих боях русской артиллерии никогда не придется жаловаться на недостаток патронов.
Военно-автомобильная часть поставлена высоко, есть телеграфная и телефонная связь. Великолепны результаты аппаратов Сикорского.
Таким образом, в целом статья вполне объективно отражала текущее состояние дел, но без учета позднейших потребностей будущей войны.
Но тогда же, в феврале 1914 года, совсем об ином говорилось в записке бывшего министра внутренних дел и члена Государственного Совета Петра Николаевича Дурново Николаю II:
«Ставная тяжесть войны выпадет на долю России, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Приготовления после Русско-японской войны, особенно в запасах, окажутся недостаточными при невиданных размерах и упорстве будущей войны. При зачаточном состоянии отечественной промышленности не будет возможности восполнить дефицит и усвоить новые изобретения, а с закрытием Балтийского и Черного морей ввоз из-за границы окажется невозможным. Также неблагоприятны чрезмерная зависимость от иностранной промышленности, недостаток тяжелой артиллерии и пулеметов, неготовность крепостей. Сеть стратегических железных дорог и подвижной состав недостаточны для колоссальных требований европейской (еще не названной мировой!) войны.
Жизненные и экономические интересы России и Германии нигде не сталкиваются. Даже победа над Германией дает крайне неблагоприятные перспективы. Война потребует огромных расходов, а приобрести можно только Познань, Восточную Пруссию, Галицию и турецкую Армению, населенные преимущественно враждебными России народами. Также и Германия приобретала бы Польшу и Прибалтику с враждебным ей населением. Разоренная Германия не в состоянии будет возместить России ее военные расходы. А союзники, наоборот, потребуют оплаты долгов — Россия им больше не нужна, а ослабить ее выгодно.
В случае проигрыша как в России, так и в Германии неизбежно возникает революция, перекидывающаяся в другую страну. В России начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».
Сам П. Н. Дурново умер в 1915 году и не дожил до революции.
Опальный Сухомлинов категорически отрицал свою ответственность за поражения русской армии. В мемуарах он утверждал: «… Я отрицаю… всякий упрек в неготовности русской армии перед открытием кампании. Лишь в 1914 году по моей инициативе… утвержденная программа усиления нашей армии, ее пополнения и вооружения могла в действительности создать наши вооруженные силы в полной готовности для активного участия в европейской войне, но не ранее 1916 года. В критические дни перед объявлением войны я… был устранен с того момента, когда русские дипломаты, в особенности Сазонов, не считаясь с моим мнением о состоянии армии, считались с великим князем Николаем Николаевичем и подчиненным мне начальником генерального штаба генералом Янушкевичем, который злоупотребил моим доверием… Будь сохранен мир, русская армия в 1916 году была бы с более прочным залогом для проведения в жизнь всероссийских и мировых политических задач, нежели войною 1914 года. Для России и для дома Романовых война не была нужна, а для русской армии… она была слишком преждевременна… Мое мнение о состоянии наших вооруженных сил было во всякое данное время известно государю. Знание этого именно моего мнения о нашей армии было причиной, вследствие которой великий князь Николай Николаевич, Сазонов и Янушкевич действовали помимо меня».
Поделиться книгой: