А мне как-то даже полегче стало, честно говоря. Когда у человека горе случается, вот, например, как у меня — жена изменяет, то появляется уверенность, что тебе самому спишут некоторые грешки. Мол, у парня, скажут, такая трудная ситуация, что мы его можем понять.
От добра человек, говорят, свинеет, от сильного расстройства тоже. Это смешно, как говорил Чарльз.
Я уже не смущался того, что бросил учёбу, потому что в таком состоянии в голову ничего и не полезло бы, это любому понятно. Ходил спокойно на работу, дома если хотел, то делал ремонт, а если душа к этому не лежала, то не делал. Работа тоже в таких ситуациях очень помогает. Такая работа, как у меня, когда надо приходить по расписанию и уходить по расписанию, когда человек на работе устаёт, но приносит домой зарплату.
Ежедневная работа — это вообще просто находка. Это всё равно, что служба в армии, — думать абсолютно не надо над такими вещами, как смысл жизни и прочая чепуха. Очень кстати начал болеть желудок. Я знаю, что обычно желудок у людей начинает болеть от нервов, так что раз он болит, значит, я сильно переживаю. Меня, можно сказать, губит поведение моей жены.
— Тебя, Алён, желудок не беспокоит в последнее время? Не ноет?
— Нет. Ты же сам утверждаешь всегда, что меня вообще ничего не беспокоит. Что я равнодушный эгоист.
Вот, у неё не болит. Хоть бы придумала, что болит, так нет, она ещё и добавит:
— Ты пей почаще, у тебя ещё и печень будет болеть.
Как будто я пью ради собственного удовольствия!
Я купил книжку Алана Пиза «Язык телодвижений». Замечательная книга для тех, кто работает дистрибьютором. Вечером изучаешь главу, днём отрабатываешь на людях.
Нужно глядеть собеседнику всё время в глаза, постоянно кивать головой, улыбаться. Пиджак расстегнуть, чтобы вызывать доверие. Выбираешь какое-нибудь большое здание, где много учреждений, лучше даже ещё старых, советских — они там ни черта ничем не занимаются, гоняют чаи и с радостью отвлекаются на свежего человека. Контингент обычно в таких конторах — предпенсионные тётеньки или ещё беззащитные практикантки.
Если в комнате несколько человек, то на этих практиканток и надо изливать своё красноречие, хорошо даже поставить девчонку в чуть неловкое положение — это польстит остальным. Другие женщины будут глядеть, слушать, и, как только купит одна из них, остальных задушит жаба. Если грамотно провести разговор, то купят все. И тут же надо мотать, потому что нельзя допустить, чтобы хоть одна из них вернула товар обратно, — стадный инстинкт силён, уйдёшь, с чем пришёл.
— Тук, тук, можно к вам? — Открываешь дверь и уже заносишь ногу через порог, но отскакиваешь чуть назад, нельзя вторгаться на их территорию, пока сами не пригласят.
— Заходите.
Тут уже на законных основаниях влетаешь в их комнату. Можно даже чуть заметным движением поправить что-то в штанах (как будто случайно защемило), женщинам нравится.
Представляешься, из какой замечательной ты компании, которая в этот день устроила рекламную акцию. Ищешь глазами самую покорную, она будет молчать или задавать только те вопросы, которые нужно задавать. Если она стоит, то изгибаешься перед ней, чтобы стать пониже ростом, если сидит — то опускаешься перед ней на корточки и глядишь снизу вверх в глаза, про себя признаваясь в любви. И изящным движением, каким дарят красавицам маленький цветочек, вручаешь ей коробку.
— Вы знаете, что это такое? — Если не хочет брать, то делаешь вид, что роняешь коробочку и она подхватывает её. — Это (например) чудесные ролики для чистки одежды. Вот смотрите…
Выхватываешь из кармана ролик, которым ты гладил уже сто человек, и чуть прокатываешь им по её плечу. Только опять нужно спросить разрешения (она его даст), потому что сейчас нарушишь её интимную зону, притронешься к ней. Можно даже погладить и по ноге, по бедру, по груди — смотря по ситуации.
— Видите, сколько грязи? А смыть с ролика её можно просто под горячей водой с мылом.
И так далее. Следишь за каждой мелочью или отпускаешь себя так, чтобы несло, чтобы окончательно закомпостировать своим весёлым бредом их уши и мозги.
— Пыль с костюма счищать чем будете? Шерсть собачью или кошачью? У вас дома животное есть? Муж? А мужа чем чистить будете? Муж требует ежедневной чистки, и не по-старинному пылесосом, а только роликами. Он же у вас, наверное, современный мужчина. Деньги домой приносит? Ну вот, я и говорю — раз не приносит, значит современный.
И они платят. Они иногда давятся, умоляют продать им ещё одну коробочку, они путаются в деньгах, а ты благородно возвращаешь им лишнее. Они занимают к тебе очередь, они отталкивают иногда друг друга. А иногда покупают с презрительной усмешкой, иногда даже выбрасывают в мусорную корзину только что купленную чепуху, показывая тебе свою крутизну. Но они слушаются тебя, ведь они берут товар и платят тебе деньги.
Люди начинают любить тебя, любить твоё веселье и наглость, а ты начинаешь потихоньку не любить людей. И верить в собственные силы. Верить в то, что ты можешь диктовать им свою волю. Ты, слабый, грустный муж, которому изменяет его жена, у которого болит желудок, который недоволен своей жизнью, ты, помощник китайца, можешь подчинять себе людей. Чем хуже было дома, тем легче на работу ходить.
Странно, но я ни разу не попробовал испытывать свои новые приёмы на Алёнке или на ком-нибудь из близких.
Необыкновенное удовольствие я получал от своего нового костюма.
В четвёртом классе, я помню, после того, как меня приняли в пионеры, я весь первый день ходил по дому в красном галстуке. А сейчас у меня был костюм. Мне тоже не хотелось переодеваться дома, я иногда
Он встретил меня не особо приветливо. Лицо его было поцарапано — на щеке и около рта краснели здоровые ссадины. Ну вот, накувыркался мужик, видно завалился где-нибудь по дороге из магазина, когда за добавкой ходил, или местные хроны на хвоста сели, когда увидели, что бутылки тащит. Я сначала хотел пошутить насчёт этого, но передумал.
Он тоже почему-то был в костюме, а на мой не обратил никакого внимания, по крайней мере, не выказал восторга от моего нового вида. Наоборот, как-то неприязненно оглядывал меня.
— Ты знаешь, что это такое? — Он показал пальцем на своё лицо.
— Нет.
— Меня ограбили. Ты не знаешь об этом? Не знаешь, кто это сделал? — Спрашивает, как будто подозревает. И глядит мне в глаза.
— Где?
— Меня позавчера ограбили в лифте. Взяли тысячу долларов.
Наконец-то хоть в кресло усадил, но всё равно совсем по-другому ведёт себя, — наверное, не верит. И всё время оглядывает с ног до головы. Может, думает, что я на его тысячу принарядился? Теперь, видно, и пить завязал, бутылок-то в кухне уже нет.
Кое-как разговорился. В общем, зашёл за ним человек в подъезд, в лифте прижал и показал отрезок железной трубы. Сун пытался что-то там возражать и слегка получил кулаком. Отдал деньги и был отпущен. Что тут скажешь — ничего не скажешь, только посочувствовать можно. Какой же дурак при себе таскает баксы тысячами? Лучше бы мне побольше платил — ходили бы вместе, на двоих-то страшнее наезжать.
— Вы в милицию звонили?
— Нет. Я не буду этого делать. Ты знаешь, ведь в Москве всех китайцев обязательно бьют или грабят. Мои знакомые очень удивлялись, что я столько живу здесь, и со мной ничего не случалось. Все мои друзья и друзья моих друзей попадали в такие ситуации. И никогда милиция не делала ничего.
Ясно, что кормить и хвалить мой костюм он не будет. Надо было зайти дня на два пораньше. Посидел, пособолезновал, попрощался и пошёл ужинать домой.
Алёнка ушла совсем. Ушла как раз в тот день, когда я сдал инструкторскую норму.
Если ты хорошо работаешь, постоянно толкаешь много товара, то тебе предлагают сдать эту самую норму. Примерно подсчитывают, сколько уходит в день у опытных дистрибьюторов, и это количество ты должен сдавать каждый день всю неделю подряд. Сдашь меньше хотя бы раз — значит, начинай всё сначала.
Первый раз у меня не получилось. А потом всё же сдал, пришлось пару дней, правда, ехать уже после работы на три вокзала с товаром и там, в залах ожидания дотягивать до нормы. Вообще на вокзалах довольно стрёмно, обычно туда никто не ездит — милиции много и воров, но если нужно выполнять норму, то приходится, ведь все конторы и большинство магазинов уже закрываются.
И вот заделался я инструктором — текучка-то большая, им нужно всё время новеньких принимать на работу и учить. Отметили мы это дело шампанским в офисе, вернулся домой и неожиданно начал холостяцкую жизнь. Жалко было себя, даже не себя, а привычное будущее, обидно было думать, что столько лет прожил, а получается всё зазря. Всё коту под хвост получается.
В конторе говорю — у меня жена ушла, а мне отвечают — так это здорово. Поднимись, набери себе команду, раз ты теперь инструктор, потом, через годик открой свой офис, и пусть она сопли на кулак наматывает, когда в «мерсе» тебя увидит. А ты, мол, стекло опустишь и смачно так её пошлёшь. Это же, говорят, потрясающий стимул. Я им не стал говорить, что теперь у меня другой стимул. Быстрей «мерс» перед домом поставить, чтоб вернулась.
— Ты теперь, Сергей, учти, что для новеньких ты будешь олицетворять компанию. Так что у тебя всё должно быть идеально. Ты уверенный, богатый, сильный и тэ дэ. Понял? Так что не жена от тебя ушла, а ты её прогнал, понял? Так и рули.
За последние дни пришло два или три новых парня, одного из них дали мне. Очень ответственного, но тормознутого. Запоминает слова и движения, а потом повторяет их, как в замедленном фильме. Я ему твержу, чтобы он сам что-то придумывал новое, для него более подходящее, а он перед тем, как подойти к какой-нибудь тётеньке, шевелит губами, будто молится, потом выдвигает вперёд подбородок и идёт, как на приступ. Встанет над женщиной, поглядит ей в глаза, а потом улыбнётся, как маньяк своей жертве, и говорит: «Здравствуйте!». Конечно, пугаются.
Мы стояли с ним на Чистых прудах и разучивали, как к бабам нужно подходить. Сначала он изображал бабу, потом я. И каждый раз, когда я смотрел, как он подходит, то появлялось ощущение, что он сейчас ударит.
— Да надо не ровно стоять перед ней, а двигаться. Бодимоушн нужен, понимаешь? Ладно, хрен с тобой, давай с мужиков начнём. Вот, перед тобой инженер обычный, совковый. Я — инженер, так? Он плохо одет, и его всю дорогу все гнобят, и жена тоже. Или жена вообще ушла к другому. И придёт он вечером в пустую квартиру, и будет только думать всякие глупые мечты, что когда-нибудь станет крутым. Так?
Андрюха согласно кивает и держит в руке огромную коробку с игрушечными паровозиками.
— Да поставь ты эту коробку. И вот, представь, подходит к нему, к инженеру этому, молодой, с виду богатый человек в красивом костюме, в галстуке, от него одеколоном пахнет, он как будто только что из своего БМВ вылез. Подходит и говорит с ним, как будто перед ним не инженер, а директор гостиницы «Россия». Понял? Этот человек должен забыть про свои раздумья о смысле жизни, про свои мечты и почувствовать себя директором. Давай, попробуй. Правильно поручкайся, узнай, как дела, пошути с ним, давай.
Ему, Андрюхе по-моему только в кремлёвской роте служить, с СКСом у мавзолея стоять. Ладно, потащили коробки дальше.
Чтобы открыть свой офис, нужно, чтобы пятнадцать твоих ребят сами стали инструкторами. Это сколько парней надо сделать такими же, как ты, чтобы подняться на следующую ступень. Много, — а то некоторые безнадёжные, другие уйдут. У самого, может, терпения не хватит.
Странно, но, выходя из офиса вечером, я утрачивал способность правильно подходить к женщинам. Я смотрел на них в метро, и многие казались мне гораздо более привлекательными, чем Алёна. Я следил за тем, чтобы у меня всё время была в кармане пачка мятного «Стиморола» на случай, если со мной заговорит одна из них. Чтобы дышать чище.
Я поглядывал на них, но если они поднимали на меня глаза, то сразу утыкался в книжку или журнал, ни о каких улыбках, бодимоушнах и речи быть не могло. Я стеснялся не только девушек, но и всех остальных окружающих меня людей. Днём я работал, я был выше их по определению, а вечером эти люди обступали меня, как персонажи дурного сна, они тоже были уставшими и осунувшимися или немного подвыпившими, и они были реальнее. Девушки становились недоступными, они оглядывали меня из своего далека, они сидели в метро между незнакомыми людьми, тесно сжав колени, или смеялись и болтали друг с другом и со своими мужчинами. Взгляд этих девушек, которые так преданно глядели мне в глаза днём, холодел, если я отваживался смотреть на них чуть дольше.
Ехал домой каждый вечер и боялся того момента, когда я подъеду к своей станции, так и уткнувшись в книжку, когда я выйду на холодную улицу один и начну прикуривать. Я заранее знал, что так именно и случится, но каждый раз на что-то надеялся.
Иногда, уже поздно вечером, я вдруг одевался, завязывал галстук и шёл к метро, убеждая себя, что мне нужно купить сигарет. Я торопился, почти бежал туда, задыхаясь, чтобы, потоптавшись около ларьков, идти обратно. Я надеялся, что, может быть, услышу, как кто-нибудь окликнет меня: «Молодой человек, подождите…». Ходил по квартире, вглядываясь в тёмные окна, заваривал себе очередной кофе.
А утром ругал себя за то, что опять не выспался непонятно из-за чего. Полон город красавиц, которые только ждут, пока ты им свистнешь.
Многие ребята сразу же уходили. Помотаются по Москве полдня, посмотрят на эту работу, сунут тебе коробку в руки: «Не обижайся, Сергей, я пойду. Это всё не для меня». Другие остаются, но продают день изо дня так помалу, что их увольняют. Третьи недовольны порядками. Ребята, которые одновременно со мной стали инструкторами, — Ромка из Иркутска и Вовка из подмосковной Истры, пока никого не набрали себе в команду. Мне ещё повезло, один парень шустрый попался, хорошо работает.
После работы частенько заходим в кафе у метро. Берём по соточке, потом стоим в пальто и в кепках за столиками, макаем сосиски в кетчуп, закусываем.
— Своё такое дело иметь, конечно, заманчиво, — Рома смотрит задумчиво в пластиковый стаканчик, держа его в руке перед собой, — а то под этими мудаками ходить не могу. Компания тебя облагодетельствовала, компания тебя человеком сделала, почему от тебя с утра водкой пахнет, почему без улыбки — сил больше нет слушать это всё.
— Мне тоже этот пендос вертлявый, ну Вася, говорит недавно, что галстук я не так завязал. Какое его дело? — Вовка двигает боксёрской челюстью. — Схватил меня за галстук, понял? Я ему тогда на ногу встал больно и сказал, что у него самого ботинки не чищены. Мудила, блин.
Да, если Вовка встанет, мало не покажется — центнер-то в нём наверняка есть.
— Смотри, а то выгонят тебя, — говорю, — Васька взъестся, и выгонят.
Мне немного даже стыдно, что я не жалуюсь ни на что. Надо тоже что-нибудь такое, в тему, сказать. Я, в отличие от них, рад, что хожу работать, потому что можно весь день не думать, а после того, как сдашься, вот так вот поболтать с ребятами.
Мне страшно возвращаться в свою квартиру. Телевизора нет, делать нечего. Вчера, пока не лёг спать, листал телефонную книжку, думал, кому позвонить, и не придумал. Позавчера, толком не пожрав, напился пива и позвонил брату в Америку.
Он что-то говорил, а меня тошнило, и я блевал на пол рядом с кроватью, прикрывая трубку ладонью, чтобы он не слышал.
После Нового года пошёл в один день сразу с двумя новенькими. Взяли каждый по коробке полицейских машин, они — эти машины — уходили хорошо, и, чтобы за добавкой в контору не возвращаться, я выписал сразу три коробки. Если идёшь с новенькими, то весь товар записываешь на себя.
На Ленинском проспекте у моего подопечного упёрли всю его коробку. Вернулись в офис — менеджер сказал, что такое иногда случается, переживать не надо. Парень этот, конечно, лопух, но ответственным был ты, так что с тебя спрос. Деньги за пропавший товар нужно вернуть в три дня, сумма небольшая — всего четыреста долларов. И лучше не тянуть, так как потом за каждый день просрочки будут расти проценты. В случае неуплаты разбираться придётся с теми парнями, что сидят на охране.
Четыреста баксов!
Только вчера отдал Алёнке полтинник. Нашёл, чем занять себя вечером, — поехал, встретился с ней, дал деньги, сказал, что на дочку. Хотелось выпендриться. Пришлось звонить и просить обратно.
Бронзовый лохматый Бетховен ушёл за двести пятьдесят долларов по цене лома цветного металла. Тридцатку дали за старый фотоаппарат, ещё пятьдесят были отложены для Георгий Семёныча, по десятке скинулись Рома с Вовкой.
Витька по старой дружбе помог с машиной, чтобы отвезти Бетховена в магазин. Пока спускали его к подъезду, так умаялись, что даже подташнивать стало, руки потом ещё два дня тряслись — тяжёлый собака. Но ещё тяжелей было разговаривать с матерью.
Мне-то этого композитора совсем не жалко было, а для неё, как я понимаю, он был ещё одним кусочком её прошлого, который исчезал за порогом. Его упрямый подбородок, застывшие крупные черты лица обещали какую-то надёжность и стабильность. Бетховен, старинные часы, которые когда-то каждые полчаса будили гостей своим боем, тёмная мебель с бирками ХОЗУ Кремля на задних панелях, цветы, которые жили на всех подоконниках, — они как будто уже утратили внутреннюю связь, но пока что держались вместе по привычке, создавая своим присутствием ощущение дома. Даже переехав в другую квартиру, они расположились в подобии прежнего, раз и навсегда заведённого порядка.
Если я даже в моём теперешнем состоянии всё ещё стремился добраться, доползти до своего призрачного будущего, то мама, наоборот, была обращена лицом к прошлому. Такому же недостижимому, но, может быть, чуть более реальному. Уход Бетховена усиливал разрыв с этим прошлым.
Мама не одобряла этой моей работы и не ждала от неё ничего доброго. Бетховена предложила сама, понимая, что вынуждена что-то отдать, и молча смотрела, как мы с Витькой вытаскиваем его на лестничную площадку. Может, мне бы стоило и помолчать, но я стал объяснять ей всё снова и снова. Ощущение того, что я занимаюсь чем-то не тем, чем надо, было знакомо мне давно, и я знал, что нужно просто распалить себя, хорошенько разозлиться на кого-нибудь, чтобы оно прошло.
Мама стоит в прихожей, прислонившись к стене, смотрит себе под ноги и слушает. Крашеные волосы, очки с резинкой на дужках, которые у неё всегда висели на груди, чтобы не потерять, в руках вечно старый автобусный билетик или ещё какая-нибудь бумажка, которую она мнёт в пальцах.
Она меня всегда так провожает, когда я к ней захожу. Перед моим уходом она вот так вот стоит, смотрит под ноги, а потом спрашивает: «Ты точно всё взял, ничего не забыл? Проверь. По-моему я тебе должна была что-то дать и забыла. Нет?». Каждый раз так.
— Почему ты не понимаешь, что я не мог продолжать учёбу в таком институте, одновременно подрабатывая. Мне и преподаватели об этом твердили. Я открою свой офис, будут деньги, и тогда я смогу и учиться, и лечиться, и… не знаю, и всё, что угодно. Понимаешь?
Мама кивала, а я всё равно продолжал рисовать ей картинки того, что должно наступить через некоторое время, ради чего я сейчас просыпаюсь каждое утро и ложусь в кровать каждый вечер, ради чего продаю Бетховена. И во что сам уже не очень верил. Но зато я потихоньку заводился, начинал злиться, и меня отпускало. Я стоял в прихожей и говорил ей всё это, пока Витька ждал меня в машине у подъезда.
Выгнали всё-таки Вовку. Выгнали, а недели через две-три он позвонил, и мы собрались у меня дома — я, он и Рома.
— Предлагаю работать втроём, без всяких офисов и говнюков типа того Васи. У меня есть пластырь. Толкаем по три, — себе берёте по тысяче, мне отдаёте две.
— Где ты его берёшь-то?
— В Одессе. По тысяче. За полдня легко сдаю по триста штук, без напряга абсолютно.
Да, это предложение получше, чем продажа квартиры. В конторе тоже уже обрыдло всё после того случая. Расплатиться-то я расплатился, но повели они себя тогда, конечно, как нелюди — три дня сроку дали, хотя вообще скостить бы хоть половину могли. Видеть их рожи не могу. А главное, я больше не могу изображать перед новенькими свою крутость и уверенность.
А тут все свои, втроём всего, и доверие есть. Какая хрен разница, какой товар впаривать, зато сам себе рабочий день устанавливаешь, ни в какой офис сдаваться не ездишь. Тут и думать нечего, надо соглашаться.
Ходили по Москве втроём, так безопаснее, да и веселее. Вовка не обманул, три сотни пластырей уходили влёгкую, а если старались, то продавали и по пять сотен каждый. А пять сотен — это пятьсот тысяч в день. Это просто немыслимый заработок, если работаешь на офис. Просто дело в том, что товар-то дешёвый и всем нужен, это тебе не паровозики или ролики для чистки одежды. И менеджеров кормить не надо — сам себе менеджер.
Но по пятьсот штук это, конечно, не всегда, потому что Вовка, побегав немного по улицам, тащил нас скорее в кафе. Потом уже труднее, потому что клиент запах чует и доверяет меньше. А в конце дня вообще оседали где-нибудь в кабаке и строили новые планы, как будем расширяться, набирать себе людей, а сами сидеть в своём офисе. Обсуждали, какую заведём секретаршу, какую крышу. Наутро выходили на работу поздно.
Потом пластырь закончился, и Вовка с Ромкой поехали в Одессу за новой партией, а я остался делать ремонт. Вдруг это у неё пройдёт, вдруг это всё-таки временное. Вернётся, увидит не просто квартиру, а конфетку. Деньги на ремонт теперь были, только надо было с Витькой договориться насчёт машины, чтобы он помог плинтуса, вагонку и линолеум довезти.
А Витька вместо этого привёз мне компьютер. Так получилось как-то случайно. Я ему позвонил, он спрашивает:
— Компьютер нужен? Тут сборный ребята по дешёвке предлагают.
— А зачем он мне?
— Ну, в игрушки играть, да мало ли. Триста баксов всего.
— Привози, посмотрим. — После того, как со своим товаром работать стали, такие деньги, как триста или четыреста долларов перестали быть для меня запредельными суммами.
Он привёз. А через неделю я отдал ему бабки, и если бы он попросил дороже, то всё равно бы заплатил. Я стал играть.
Поделиться книгой: